Мне сказали, что артист находится в потребности постоянной трагедии, чтобы полностью выразить смысл своей работы, но я не артист, и когда я говорю «я» в песне, это не обязательно означает, что этот человек - я, и это не означает, что я – просто рассказчик. Это означает, что это может быть кто угодно, кто пожелаешь, потому что у каждого есть своё собственное определение отдельных слов, и когда вы имеете дело с контекстом музыки, вы не можете ожидать, что слова имеют то же самое значение, что и в вашем повседневном словаре, потому что я принимаю во внимание музыкальное искусство, и когда я говорю, «та песня – это искусство», я не имею в виду по сравнению с живописью, потому что я чувствую, что изобразительные искусства, включая кино и телевидение, совсем не так священны, как расшифрованная или звуковая информация. Но это - искусство, [и если когда-либо существовала более трагическая потеря для общества…] и я чувствую, что это общество где-то потеряло [самое ценное] чувство того, что искусство есть, искусство – это выразительность, в выразительности вам нужна 100 % полная свобода, и нашу свободу выражать своё искусство всерьёз поимели. Чёрт, у слова «fuck» так много коннотаций, как и в случае со словом «искусство», и я далёк от того, чтобы смириться и при случае жаловаться на эту проблему правому крылу контроля за наркоманами, которое является главными преступниками, уничтожающими искусство. Я [не могу] не буду невозмутимо и без преувеличений жаловаться тебе! Поубивал бы! Я разделаюсь к чёртовой матери с вами, мачо, садистским, пресыщенным Правым крылом, неукоснительно оскорбительными убеждениями, на которые мы в целом должны работать согласно ВАШИМ условиям. До того, как я умру.
Многие умрут вместе со мной, и они этого заслужили. Встретимся В АДУ.
С любовью. Курдт Кобэйн

...I'm again among the grubby walls, in a dream from which one can't escape...

"Наше Сердце состоит их нескольких их добровольцев.
Они намного мудрее, чем громосткие и вседоступные Вещи и Предметы. Но они Сердцу мудрость не дарят, как и не дарят дороги, как и не дарят зеленые ключики к своим не случайно потерянным сундучкам. К таким ма-а-а-аленьким сундучкам, обшитым кусочкам от ковров и полотенец...с колокольчиками и радужными нитками.
Они наблюдают и неохотно отдаются в руки Просьб...они ждут искренности и огня, теплоты ног и любопытства глаз."

Хм…Спонтанно получается, но из каждого троллейбуса, автобуса, вагона вылазишь абсолютно другим. И вообще, дорога – удивительная вещь. Здесь мерцание мыслей становится едва уловимым. Вне некоторых пространств, начинаешь замечать саму суть всех способов мышления. Перебегая от одной черты к другой, невольно выстраиваешь свои звенья в любом, кажущемся тебе правильным, порядке. И никто не может тебе помешать. Манящее свойство всего безразличия, заключается именно в этой последовательности. Своей последовательности. Искать тот порядок (еще именуемый хаосом) среди всех бесконечных черт пути нашего разума. Это все к чему мы стремимся. Вот единственный порядок, где любая закономерность на самом деле - хаотичное положение.

Все как-то необычно тихо. Ни гулов ни шумов…Ну да, какие уж тут шумы в 3.53? И все как-то обычно, не по-настоящему странно. Интересовало лишь одно, сколько еще будет идти этот дым из трубы. Сколько себя помню, всё время которое я здесь жил, только он не изменился….Он все так же утекает из этой трубы. И никто никогда не мог сказать куда он уплывает. И было у него рождение или нет? Есть ли у дыма смерть или нет?...Или он просто меняет свою оболочку? Все будет точно таким же, пока что-то не даст трещину. Всё всегда начинается именно с разрушения, а не с созидания. Пока кто-то не перестанет что-то понимать. Пока кто-то не захочет. Не вытерпит. Не сможет. Не решится.

Фонари…Нет…Фонари не из тех кто будет по-настоящему понимать. Фонари лгут. Они всегда лгут и светят все время одинаково. А люди все ищут в них правду и любят искать в них себя…Нет. Они слишком часто меняют свое состояние. Зажигаются, гаснут. Опять. Мы любим себя обманывать.

Год за годом я иду по камням
И по тем, и по этим, теряя счет своим дням.
И я уже не знаю, кто здесь прав, а кто нет
Знаю только лишь одно - нужно оставить свой след

Сколько бы не было сказано слов
Они все исчезнут в тяжести наших оков
И остаются лишь деяния и образы в глазах
Вера, любовь и ,конечно же, страх





Я думал, что сбежал и что меня не догнать,
Что избавился от того, что заставляло страдать.
Но перемены пришли и заставили сесть,
Вывернуть карманы и показать что у меня есть.

И я был напуган, и я был загнан в угол,
И я не хотел быть одной среди кукол,
Но когда я вошел, я увидел, что их нет,
И что в конце горит, хоть неизбежности, но свет.

...нежному Морю, улыбку
которого вырисовывает жемчуг...


"Моё море, прошу тебя, не выплюни меня
на берег, во время очередной бури
твоих истерик..." (с)

...и только серое, казалось бы бесконечно унылое здание, на
фоне которого Он был лишь тоном повыше, выделяло его как пульсирующий организм и костер, который извивался на холоде,
как знамя или порванная занавеска, покрытая свежим инеем в
обгоревшем доме. Извивался немного потемневшим пятном,
сигнализируя маяком упряжкам людей, ищущим краски для своих
черных холстов...и незаметно для себя Охваченного,
осторожностью замершего обывателя, сжимал в левой руке
тлеющую, по табачным крошкам в 3 секунды, карманную
Гармонию. И Холод был хрустяще и нежнее обычного, и Мысли
пели уже далеко не общими и ненаполненными разбавленным
вареньем Размышлениями...выдыхая Дым кристалликами пара
замораживал свои уже покрытые тончайшей
неприятно-сковывающей пленкой улыбающиеся сухие Губы. Их
целовал транспортный, грязный Холод, целовал его девственные
и артистичные Губы...заливая в Глаза воспоминания из любимых
кинопленок до мелких ресниц...вытекали ненавистной жидкостью
перед колодцами Сна в чашу Дождя.
Он в ссоре с Дождем.

Погода все пережевывала, двигала ветряным языком, бушевала,
окутанная разделенной страстью с развратным Холодом...они
задевали десятиминутным оргазмом его ушедшее в себя Тело,
ледяными руками проникали под жалюзи воротника и рожали на
испугавшейся коже "ознобные холмы"...и хотелось взлететь
спиралью, пробурить сверлом землю, наполненную огромным
оркестром из Лет...он впитывал корнями кед Мудрость земли,
отвечая на это толчками из недр Сердца...земля разговаривала с
ним.
"Скучно быть мудрой...", - вздыхала Она.

...а люди стадом бежали Ботинками к своим безразличным делам
и невымытым кружкам, к недоеденным тортам и недочитанным
Книгам...к повседневным привычкам, которым научило их
Детство. Бежали, спотыкаясь и разбирая Лампочки в тугих
карманах...гасли, валяясь пропитым телом на лице Мудрости.
Он чуть приоткрытыми глазами Снов заглядывал в эту
Жизнь-неоглядку как в мелькающие Окна, затягиваясь очередной
порцией Перемен.
-В этих Окнах нет Света, - передергиваясь от рождения, глазами
произносил Он. - Они годами донашивают вещи себя младших и
боятся оглянуться назад под Страхом детского Одиночества,
просят тепла своим заросшим Сердцам, забыв про бесплатное
Солнце. Всему свое время, - сказал Он и оставил Окурок один на
один с Асфальтом и Слякотью.

Блуждающим Светилом Он вращался вокруг своего Солнца
словно Мотылек, который опаливал свои целлофановые Крылья
при любой попытке слияния с его ядовитым теплом...не сейчас, не
в этот Октябрь, не в эти листья дни приведут его ему в голову
группой детей с взрослым взглядом. Не в этом теле Он
почувствует вкус победы над Тайной. Он был Мотыльком и
увязал в тени Солнца, расползаясь черной смолой на крышах
домов и улиц...и был счастлив.

Люди словно листья и мелкий мусор плыли по улицам, задевая
друг-друга секундными взглядами...кого-то прижимала Совесть,
кого-то подкидывало от неожиданной встречи с Радостью, кого-то
и вовсе Не было...кто-то счищал Побелку с зубов и гортани после
тяжелого разговора, у кого-то Небо рассыпало блестки первого
Снега, а кто-то и вовсе замерз так и не успев посмотреть или
сказать...хотя бы Ему, случайно стоявшему.
Он был Доверием.

Где-то не на его пути были дороги, были домики на деревьях в
которых для него всегда находилась чашечка чая и вазочка
сладкого. Знал ли он об этом? Знал, но шел дальше и не делал
ничего лишнего. Иногда наблюдал как создаются новые
цивилизации и морщил от увиденного лоб, вырисовывая им волны
удивления или восторга. Иногда брал в руку горло и пытался
душить. Его руки всего-лишь Ветер.

И уставший троллейбус, запах бензина и прокуренного воротника
станут для него на время дороги не построенным людьми
домом...собственной приятной постройкой без голых стен и войны. Его образ искажал негатив окна, покрытое пятнами и разводами рук скуки
Тумана. Он ехал собирать лунные одуванчики в кратерах
полумрака, которые еще не собрал Октябрь...ехал, прорисовывая
от задумчивости потрескавшимися талантливыми кончиками
тропинки на оконной пенке.
В тот же вечер он пропал за ближайшим углом любимой польской
улицы, уткнувшись котенком в воротник домашнего очага и стал
другим Морем для другой Луны. Губами, медленно, вышивая на
ткани умиротворения нитями из песен, нашептывал:

"I'm a passenger and I ride, and I ride..."



Спицы троллейбусов в уши,
под гипсы спревших истин,
сера, как смазка для пожилого время,
импульсом тока под тишины бремя.

14-15.10.09.