Меня подняли среди ночи. Глобин-посланник протянул мне записку с адресом места преступления. Вопроса нужно ли идти не возникало, ведь нужно было есть, пить и спать не под открытым небом. Опять же контракт предполагал отсутствие прогулов как таковых. Толковых художников-криминалистов было всегда достаточно, и кто-нибудь обязательно дышал в спину.
Улицы Лютеции, ни один поэт не будет их воспевать. Низкие каменные дома со слепыми глазницами окон редко светились достатком свечей. Мало кто из жителей любовался из них на замусоренные артерии города, сопровождаемые капиллярами помойных канав.
В то время как сердце города было освещено золотистым благословением керосиновых фонарей, его окраины лежали в невежестве тьмы.
И в этой тьме, как в утробе матери нежились воры, убийцы и насильники. Мои верные поставщики новой работы. Многие из них создавали для меня натуру, кровавую, отвратительную, но требующую запечатления натуру.
Среди моих работ не было шедевров. И они мало чем отличались друг от друга. На фоне переулка, задворок пивнушки или публичного дома в канаве или на мусорной куче возлежало тело.
Если тело, покоившееся в канаве воле убийц или воров, то это был мужчина средних лет, успевший обзавестись деньгами, пристойным костюмом и перерезанным горлом.
Если же несчастной жертвой была женщина, то она воистину представляла собой жалкое зрелище. Избитое лицо, порванная одежда, синие следы на шее от последних, отнюдь не нежных объятий.
И в том что у меня был постоянный доход не было ничего удивительного. Шел 1661 год. Людям оставалось жить на грешной земле всего пять лет, и он незаметно для себя разделились на тех, кто решил позаботиться о своей загробной жизни и чистоте души, и на тех, кто решил что тяжкие грехи, уже совершенные за жизнь уж точно не гарантируют царствия небесного. И потому и те и другие пустились во все тяжки.
Лично я не знаю что из этого правильнее. Воспитывался я в детском доме, совмещающим свои функции с работным. Иногда, когда я видел, как играют дети, у которых есть родители, я считал что самим фактом своего рождения прогневил всевышнего, и именно потому пребываю в аду на земле.
Итак, Ад мне не страшен. Впрочем и в Рай гарантий попасть у меня нет. Для таких как я остается чистилище. Ну что же. Оттуда есть возможность попасть царствие господнее. В принципе это являлось неплохим оправданием моего земного существования.
Итак. Вот тот самый переулок. Мой натурщик выбрал поистине интересное место. Переулок между домом терпимости госпожи Сайв, в котором работала моя соседка Нуала и таверной «У Кормака».
Переулок был с обоих сторон был оцеплен жандармами. Меня уже все знали в лицо, и пройти на место не мешали.
Господи, Иисусе Христе, такого за свою практику я еще не видел. Молодой человек в хорошем костюме лежит на мостовой. Лицо его по настоящему красиво. Более всего он походил на Давида. Думаю он пользовался большой популярностью у женщин, и не нуждался в продажной любви, да и на посетителя злачного места он не был похож.
Но главная странность таилась не в том, что такой человек не мог находиться в таком месте, а в том что он судя по всему был задушен, что было видно по темным следам на шее, после чего у него была вырезана брюшная полость, а ребра были разломаны так, как обычно делают патологоанатомы в медицинском театре, дабы продемонстрировать сердце и строение легких. И было очень много крови.
Словом бедняга представлял собой некое соединение красивого человека и алого цветка львиного зева, и если отвлечься и немного перерисовать, добавив деталей, может получиться интересная картина.
Но это потом. А сейчас надо было зарисовать всё, что я вижу, особенно мелочи.
Я обратил особо внимание на шею натурщика, запечатлев её, а за одно и его красивое лицо на отдельном листе. Его душили. Причем явно не руками. Возможно это была цепь, уж очень тонкими должны были быть пальцы.
Но если это были пальцы, то это был кто-то из сидхе.
