Можно ли считать времена Леонида Ильича «застоем»?

 

 

60 лет назад правящую партию, которая была в нашей стране «руководящей и направляющей», возглавил человек с богатейшим политическим и человеческим опытом. Фронтовик, участник Парада Победы, в разное время стоявший во главе Запорожской и Днепропетровской областей, когда их приходилось восстанавливать после разрухи, и двух союзных республик – Молдавии и Казахстана. Как секретарь ЦК курировал вопросы военно-промышленного комплекса, включая развитие космической техники. Свою первую «Золотую Звезду» – Героя Социалистического Труда – он получил в 1961 году, за подготовку полёта Юрия Гагарина. «Моя сильная сторона – это организация и психология», – говорил Брежнев. Но к этому определению необходимо добавить его компетентность в вопросах военной промышленности, умение находить общий язык с крупными учёными, конструкторами и директорами, знание страны от и до.

Он пришёл к власти, прибегнув к чрезвычайным методам. Многие называют события 14 октября 1964 года переворотом, хотя Никиту Хрущёва удалось отправить в отставку с соблюдением всех законов партийной демократии. Конечно, Пленуму предшествовали секретные договорённости партийных лидеров за спиной Хрущёва. Брежнев вряд ли стал бы участвовать в рискованном предприятии, если бы не знал, что успех почти гарантирован. Партийное большинство не принимало поспешных, непродуманных и противоречивых реформ Хрущёва, который преобразовывал министерства в совнархозы и разделял обкомы на «промышленные» и «сельскохозяйственные». Они знали, что политика «царя Никиты» не имеет поддержки в обществе. Его эмоциональный, непредсказуемый стиль руководства назвали волюнтаризмом.

К чести Брежнева и его соратников, они не превратили «борьбу с культом личности товарища Хрущёва» в долгоиграющую пластинку – и уже через несколько месяцев о бывшем первом секретаре ЦК КПСС просто постарались забыть. Брежнев и новый председатель Совета министров Алексей Косыгин сразу показали себя более деловитыми и прагматичными политиками, чем Хрущёв, – и не превратили критику «кукурузника» в политическое шоу. Он по сравнению с ними выглядел «устаревшей моделью».

Брежнев, каждый день обзванивавший десятки секретарей обкомов, крайкомов и республиканских ЦК, никогда не был диктатором. Конечно, как и каждый политик, он имел в запасе десяток отрепетированных улыбок и объятий, но главное – Леонид Ильич доверял профессионалам. И редко ошибался в кадровых решениях. Заседания Политбюро в его времена проходили не для проформы, там действительно решались и стратегические, и тактические вопросы – и никто не опасался противоречить генеральному секретарю. Он не боялся работать с сильными и своенравными управленцами – с такими как Алексей Косыгин и Кирилл Мазуров, Дмитрий Устинов и Андрей Громыко. Список этот можно продолжать долго. В десятках министерств и регионов сохранилась память о выдвиженцах Брежнева как о лучших, уникальных руководителях – на все времена.

 

То, что именно в те времена наша страна добилась паритета с США по стратегическим видам вооружения, вышла в мировые лидеры по производству газа и нефти, а экономическую реформу удалось провести без снижения уровня жизни, – это не совпадение, не случайность, а результат профессиональных усилий.

Лёгких побед не было. Могучий сибирский нефтяной комплекс создавался в труднейших условиях. Нужно было не только найти и освоить месторождения, но и провести дороги, построить посёлки, предприятия и города в «таёжном, лесистом краю». Это потребовало новых технологий – вплоть до строительства современных грузовиков и самосвалов.

В начале горбачёвской перестройки брежневское время назвали застоем, временем показухи и сонного прозябания, когда люди «делали вид, что работали». Временем коррупции и бесконечных славословий. С таким же успехом можно чёрное назвать белым. Горбачёв и его единомышленники предпочитали не замечать, что высокий политический статус, которым они упивались, завоеван в 1960–1970 е. Брежневская дипломатия превратила Советский Союз в настоящую современную сверхдержаву, которая действовала без эпатажа, последовательно, глубоко прорабатывая каждое решение. Острое противостояние с США перешло в стадию «разрядки международной напряжённости», которая только укрепила позиции нашей страны. Случались промахи, и болезненные, но почти никому не удавалось оказывать столь сильное воздействие на союзников – в наше время от такой эффективности далеки и Штаты, и Китай. А Самотлор, каскады ГЭС, БАМ, «Буран» – разве эти слова можно поставить рядом с клише «застой»? Как же в таком случае назвать другие десятилетия нашей, да и мировой истории?

Есть такая идеологическая штамповка, что в брежневские годы люди «во всём разуверились», освоили правила двойной жизни: «одни слова для кухонь, другие – для улиц». Но это касается только узкого круга скептиков и прирождённых оппозиционеров – их было не меньше и в сталинскую эпоху, и в любую другую. А в наше время – вы заметили? – по всему бывшему Советскому Союзу возводятся памятники персонажам кинофильмов брежневского времени. Образ разведчика Максима Исаева в исполнении Вячеслава Тихонова стал символом отечественной разведки. А герои «Офицеров»? А если бы дали волю – появились бы и монументы политикам, главным инженерам, учёным, военным, дипломатам того времени.

И Победу мы чтим по законам и традициям, которые сложились во времена Леонида Ильича. Именно тогда изменилось отношение к ветеранам, а особенно к инвалидам войны. Главное – даже не льготы, награды, повышенные пенсии, подарки, а атмосфера уважения к тем, кто отстоял мир. Внимание к фронтовикам – это и многотиражные публикации лейтенантской прозы писателей, прошедших войну: Юрия Бондарева, Григория Бакланова, Бориса Васильева… И фильмы – от камерного «На войне как на войне» до масштабного «Освобождения» и документального цикла «Великая Отечественная». Это телециклы «Солдатские мемуары» Константина Симонова, «Подвиг» Сергея Смирнова, «Клуб фронтовых друзей» Виктора Балашова. Ни один крупный концерт не обходился без новой песни о войне. Память о Победе стала по-настоящему священной.

То было время высокой культуры – в том числе массовой. Но не только.

 

Лишь в брежневское время мог состояться такой феномен, как появление школы деревенщиков в русской прозе. Они не гладили власть «по шёрстке», порой и нарушая идеологические запреты. На свой лад писали и о коллективизации, и о войне. Но их далеко не всегда запрещали. Напротив, награждали и включали в школьную программу, когда «живым классикам» было по сорок лет. А ведь это изысканная, усложнённая, поэтичная проза.

Из шедевров режиссёрского искусства того времени я бы выделил три произведения. Это балет «Спартак» в постановке Юрия Григоровича, киноэпопея Юрия Озерова «Освобождение» и «Холстомер» Георгия Товстоногова. Дело не только в высочайшем художественном уровне этих произведений. «Спартак» символизировал связь с бунтарской революционной (и христианской!) традицией, с мечтой о справедливом переустройстве мира. В «Освобождении» предстала панорама Великой Отечественной как ключевого события современной истории, к которому причастен каждый из нас. В этой картине проявилось и новое отношение к Сталину – без оплошного ниспровергательства. Фильм создали фронтовики, а его консультантами были маршалы Победы. Для понимания эпохи не менее важен и «Холстомер». Именно в брежневские времена к русской классике стали относиться не только в связи с социологическими теориями. «Самый читающий народ в мире» в те годы глубоко постигал и Пушкина, и Достоевского и, конечно, Толстого. То, что мы 20–30 лет назад утратили этот интеллектуальный уровень, сегодня сказывается повсюду.

Объединять страну может и воинский, и трудовой подвиг, и даже спортивная победа. Давно замечено, что самые успешные патриотические кинопроекты современной России почему-то связаны с успехами брежневского времени. Хоккейные проходы Валерия Харламова и победный олимпийский бросок баскетболиста Александра Белова под песню «Будет небесам жарко…» – всё это по-прежнему рождает сильнейшие эмоции. Когда мы говорим о непритворной гордости за Родину, вспоминаем именно эти эпизоды – а их в то время было много. На глазах всего мира побеждали яркие, талантливые люди, меньше всего напоминавшие «тоталитарных деревянных солдат». И всё это – формула Брежнева.

…Нам есть чему поучиться у этой давно миновавшей эпохи – и уж точно не найти оснований стыдиться брежневского времени и тех, кто стоял тогда у кормила. И экономический фундамент, и политический капитал, наработанный в то время, нельзя пускать по ветру.

АРСЕНИЙ ЗАМОСТЬЯНОВ

 

 

ЛГ 16 октября 2024 года

Как возникло антивоенное движение в США 80-х и стоит ли ждать нового?

Палладин Александр


Нынешняя политика Вашингтона наводит на мысль, что Америка… совсем страх потеряла. Поясню, что имею в виду. В октябре 1938 года радиостанция Си-би-эс пустила в эфир спектакль по роману Герберта Уэллса «Война миров». Сюжет осовременили, а передачу построили в стиле прямого якобы репортажа из штата Нью-Джерси. Приняв постановку за реальные события, пятая часть из 6 миллионов слушателей впала в массовую истерию, дав повод зарубежной печати заметить, что такая паника могла произойти только в Америке.

Впоследствии, работая за океаном, я и сам не раз поражался удивительной, прямо пропорциональной могуществу их государства, склонности американцев к панике. 24 года спустя жители США впервые в их истории действительно могли бы испытать на себе те средства, которыми с самого начала XIX века их правители насаждали «свободу и демократию» в Африке, Новом Свете, Азии и Европе. Тогда, в 1962 году, Карибский кризис в последний момент разрешили мирным путём, но страху американцы натерпелись нешуточного. И это притом что ещё в 1948 году ВВС США готовились сбросить на 70 советских городов 200 атомных бомб, а в следующем десятилетии натовцы намеревались подвергнуть уничтожению уже 100 городов СССР, обрушив на них 300 ядерных зарядов и 250 тысяч тонн обычных бомб.

В 1966 году, стремясь предотвратить эскалацию развязанной Вашингтоном «грязной войны» во Вьетнаме, председатель комиссии Сената США по иностранным делам Уильям Фулбрайт издал книгу-предостережение «Высокомерие силы». Подействовало, но ненадолго. Война продолжалась ещё 9 лет и прекратилась лишь потому, что в США посчитали 58 тысяч погибших, пропавших без вести, умерших от ран соотечественников чрезмерной ценой за победу над далёкой, ничем американцам не угрожавшей страной, которая потеряла в 65 (!) раз больше людей. Книгу же Фулбрайта сдали в архив с пометкой «Не упоминать ни при каких обстоятельствах».

Ещё через 5 лет президентом США стал Рейган, взявший на вооружение девиз «Мир с позиции силы». Он с места в карьер принялся добивать остатки конструкций, из которых при Никсоне Белый дом и Кремль выстроили более или менее прочный остов мирных взаимоотношений. «На своей первой пресс-конференции 29 января 1981 года Рейган выступил с резкой антикоммунистической речью, перечеркнувшей 20 лет прогресса в направлении разрядки напряжённости и попыток покончить с холодной войной», – говорится в книге режиссёра Оливера Стоуна и профессора истории Питера Кузника «Нерассказанная история США».

При этом, читаем там же, «малообразованный, но очень религиозный и консервативный, Рейган уделял мало внимания политике и тем более её деталям. Его вице-президент Джордж Буш-старший признавался советскому послу Добрынину, что поначалу взгляды Рейгана на международные отношения были «просто несусветными». Добрынин писал, что Буш «был ошеломлён тем, насколько Рейган находился под влиянием голливудских клише и идей его богатых, но консервативных и малообразованных друзей-калифорнийцев»… Многих приближённых Рейгана шокировало его невежество. Вернувшись в конце 1982 года из турне по Латинской Америке, Рейган сказал репортёрам: «Я столько всего узнал… Вы удивитесь, но Латинская Америка – это множество отдельных стран...» Спикер палаты представителей Тип О’Нил, проработавший в Конгрессе 35 лет, сказал, что Рейган – «самый необразованный президент из всех, кого я знал».

На службу в Белом доме 40-й президент США призвал целую когорту деятелей, отличавшихся друг от друга лишь мерой ненависти к СССР. Советский отдел в Совете национальной безопасности возглавил Ричард Пайпс, предъявивший нашей стране ультиматум: или добровольная сдача в плен американскому образу жизни, или третья мировая война. Пост обер-дипломата занял профессиональный военный с опытом участия в Корейской и Вьетнамской войнах, бывший главнокомандующий силами НАТО Александр Хейг. Госдепартаментом он командовал лишь полтора года, но успел отличиться заявлением о том, что «есть вещи поважнее, чем мир», и предложением сделать в Европе «предупредительный ядерный выстрел». На его фоне даже патентованный «ястреб» – министр обороны Каспар Уайнбергер – выглядел «голубем».

Хейга в Госдепе сменил Джордж Шульц. Как-то, решив скоротать время в аэропорту, почтенного вида и возраста новый госсекретарь встал за пульт видеоигры «Интервенты» и через несколько минут ликующе оповестил сопровождавших его журналистов: «Сбил пять русских МиГов!»

Одним из советников Госдепартамента стал Колин Грей. Рейгану он приглянулся программной статьёй в журнале «Форин афферс»: «Соединённые Штаты должны разработать план разгрома Советского Союза, причём ценой таких жертв, которые не помешали бы восстановлению нашей страны…»

Войной упивалась и любимица Рейгана Джин Киркпатрик, сочинившая трактат в оправдание союза Штатов с кровавыми диктаторами. «Консервативный демократ и политолог из Джорджтауна, она поддержала Рейгана из-за его дремучего антикоммунизма, – говорится в упомянутой книге Стоуна и Кузника. – В награду Киркпатрик назначили постпредом США в ООН». Киркпатрик призывала «навести порядок» во всей Центральной Америке, действуя в унисон с Уильямом Кейси, который (ещё одна цитата из «Нерассказанной истории...») «пришёл в ЦРУ, чтобы развязать войну против Советского Союза».

Сам Рейган, считавший, что «наши поступки должны дать всем понять, что американцы – это высокоморальные люди… и всё, что они делают, они делают на благо всего мира», всячески такие настроения поощрял. Когда же министр образования Уильям Беннетт выразил озабоченность, что американские школьники тратят чересчур много времени на компьютерные игры, глава Белого дома возразил: «А Уайнбергер утверждает, что такие игры вырабатывают навыки, необходимые лётчикам ВВС».

Обуреваемый высокомерием силы, Рейган раскрутил маховик гонки вооружений и обозвал СССР империей зла. Один из советников Рейгана заявил: «Хотя радиоактивные осадки и увеличат раковые заболевания процентов на 30, это легко компенсировать, отказавшись от восстановления табачной промышленности», а высокопоставленный чиновник ведомства гражданской обороны США У. Чипмен добавил, что ядерная бомба, дескать, отличается от обычной только более громким взрывом…

Немудрено, что такая политика администрации Рейгана до смерти перепугала американцев. Осенью 1981 года, вскоре после начала моей работы в качестве вашингтонского собкора «Известий», я стал очевидцем грандиозной манифестации протеста против курса Белого дома с участием 500 тысяч человек, съехавшихся в столицу со всех концов США. Страну охватило мощное антивоенное движение с участием десятков миллионов американцев, в том числе крупных общественных деятелей, конгрессменов, известных на весь мир учёных (включая одного из создателей водородной бомбы), отставных генералов и адмиралов, видных публицистов, деятелей эстрады и Голливуда, представителей духовенства.

276 городских муниципалитетов, законодательные собрания 11 штатов, 9 национальных профсоюзов, большинство женских и религиозных организаций потребовали прекратить гонку ракетно-ядерных вооружений. Десятки населённых пунктов, в том числе Нью-Йорк и Чикаго, объявили себя безъядерной зоной. Одуматься, пока не поздно, Белый дом призывали даже такие деятели, как автор доктрины «сдерживания коммунизма» Джордж Кеннан и бывший глава ЦРУ Уильям Колби.

На одной из антивоенных манифестаций в Вашингтоне я познакомился со знаменитым детским врачом Бенджамином Споком, и он мне сказал:

– В сравнении с периодом войны во Вьетнаме нынешнее движение сторонников мира стало более массовым и представительным. Тогда протестовала в основном молодёжь с присущими ей колебаниями и переменчивостью в настроениях. Теперь тех, кто выступает за замораживание гонки ядерных вооружений, с толку просто так не собьёшь.

В августе 1985 года, в канун 40-летия атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, в Вашингтон из всех 50 штатов съехались встревоженные подготовкой США к ракетно-ядерной войне с нашей страной. Цепочка манифестантов, растянувшись на 20 с лишним километров, взяла в кольцо здания Конгресса, Белого дома и Пентагона.

– Мне с женой доводилось участвовать в десятках демонстраций сторонников мира, но такой мы ещё не видали, – сказал мне тогда бард антивоенного движения американцев Пит Сигер.

В том же 1985 году наше собственное государство возглавил деятель, чью суть первой разгадала Маргарет Тэтчер («С этим парнем можно иметь дело»), поспешившая поделиться своим открытием с Рейганом. Через несколько лет за океаном провозгласили победу в холодной войне, причём победу окончательную и бесповоротную.

В конце 90-х, когда я работал пиарщиком в крупнейшей американской ИТ-компании, в Москву прилетел один из её топ-менеджеров. По этому случаю устроили ужин, где заокеанский гость стал вдруг рассказывать, как он рад таким переменам в двусторонних отношениях.

– Вы себе и представить не можете, – с подкупающей искренностью говорил он, встав из-за стола и переходя от одного из нас, русских, к другому, – в каком напряжении мы в Америке жили в течение десятилетий, опасаясь ракетно-ядерного конфликта с СССР. В нашей семье этот страх присутствовал постоянно, поскольку мой отец занимал высокий пост в одном из государственных учреждений, связанных с нацбезопасностью. Нам он никогда ничего не рассказывал, но порой по его поведению можно было предположить, что, уйдя на работу, домой он не вернётся, а нас всех неизвестно что ждёт. Вы, повторяю, даже не представляете, что мы тогда пережили и с каким облегчением перевели дух, когда это закончилось…

Можно только порадоваться, что граждане США избавились от страха ядерного апокалипсиса, перестали обзаводиться семейными бомбоубежищами и больше не учатся прятаться под школьными партами под песню «Прячься, укройся, атомной бомбы не бойся!».

Беда только в том, что это полностью развязало руки американскому истеблишменту. Стоило российскому руководству напомнить, что и наша страна обладает национальными интересами, как Запад во главе с США взялся за старое, сменив милость на гнев, а пряник – на кнут. Опять пошли в ход угрозы, шантаж, провокации и всевозможные наказания за строптивость, а возобновившаяся демонизация нашего государства приобрела невиданные масштабы и формы: даже в годы холодной войны наших лидеров не изображали исчадием ада.

Суть политики Вашингтона вновь определяет высокомерие силы, и опять, как во времена правления Рейгана, за океаном всё громче раздаются голоса влиятельных людей, «успокаивающих» сограждан насчёт возможных последствий ракетно-ядерной катастрофы. То бывший зам. министра США по энергетике заявит, что в таком случае погибнет «всего лишь 5 процентов американцев», то специалист по изучению последствий применения ядерного оружия Стивен Шварц скажет, что жителей таких городов, как Нью-Йорк и Лос-Анджелес, общая трагедия человечества обойдёт стороной. Зато давным-давно в США смолкло эхо голосов тех, кто взывал к элементарному чувству самосохранения, и больше не звучит в американском эфире некогда популярный хит Джона Леннона «Дайте миру шанс».




ЛГ 26-10-22

К юбилею Игоря Золотусского

Игорь Малышев




Семейная трагедия, трудное сиротское детство и годы самообразования и самосовершенствования… Игорю Петровичу Золотусскому выпала непростая судьба, но все лишения он перенёс с достоинством, став одной из крупнейших фигур отечественной критики и литературоведения. В преддверии юбилея мы побеседовали с ним о литпроцессе, любимых писателях и авторских фильмах.




– Игорь Петрович, грядёт ваш большой юбилей, девяносто лет… Какие настроения владеют вами сейчас? Какие чувства испытываете в связи с предстоящей датой?

– Общее сегодняшнее настроение – летучее. Конечно, присутствует горечь от того, что ты достиг такого возраста и испытываешь всякие неудовольства по части здоровья. Что же касается жизни, то это была, конечно, полная жизнь. Полная во всех смыслах. Было семейное счастье до 1937 года – отец, мать, которые меня любили. Затем начались бедствия, родители оказались в лагере, я попал в детскую тюрьму, потом в детский дом, из которого бежал. Начались скитания по России. Я увидел, в какой стране я живу, каков мой народ. Всякое бывало. Но в большинстве случаев я встречал добрых людей, заботливых. Они согревали – словами, тем, что давали поесть или набрасывали на нас какую-нибудь ветошь, чтобы мы совсем не замёрзли…

Поначалу я пребывал в отчаянии и горе и даже хотел мстить за своих родителей. Но потом это стало уходить, и я подумал: ну чем я могу отомстить?.. Я не хотел действовать как сын Андрея Платонова, который собирался из малокалиберки застрелить Сталина на Красной площади во время демонстрации. Я понял, что я должен кем-то стать, сделать что-то доброе, хорошее. Это и была моя так называемая месть. Надо было спасать не только себя, но и честь нашей семьи, которая была поругана и растоптана. Это чувство росло во мне, поднимало со дна. И я стал наконец писать. Прожитое сказалось и на том, как я начинал – достаточно максималистски, сурово. Потом под воздействием многих причин, и в первую очередь из-за появления в моей жизни Гоголя, я смог перейти на «другой этаж» сознания, подняться.

Чтобы написать эту книгу (имеется в виду биография Гоголя, вышедшая в серии «ЖЗЛ». – И. М.), мне пришлось изучить целую дополнительную университетскую программу. Хотя я и окончил Казанский университет, я ничего не знал. Да, нам говорили, что в старославянском языке есть малый юс, юс большой, но не более. И вот, пусть и поздно, когда в 1967 году скончался мой отец, я взялся за ум, и началось моё движение вверх. Конечно, Гоголь помог мне. Он как бы встал рядом и взялся удержать, чтобы я не упал. А я мог упасть. В детстве и юности я мог стать беспризорником, огольцом. У меня уже были такие повадки… Знаете, после войны у мальчишек появились привычки делать из консервной банки себе золотой зуб, носить кепочку с коротким козырьком и «иждивенцем». «Иждивенец» – это такая петелька наверху. Тельняшку носить и, конечно, иметь при себе финку. Вот до чего я дошёл. Но отец, освободившись из лагеря, взял меня с собой, увёз на Север, в Котлас, и там я стал учиться. Он очень серьёзно отнёсся ко мне, рассказывал о своей жизни (а он видел весь мир и многих сильных мира сего). А самое главное, он столько пережил и выстоял, не подписав ничего. Я возмужал под влиянием отца. А когда его не стало, началось моё перерождение. Я пришёл к Гоголю. Это было не просто литературное занятие, что-то вроде «я изучу его биографию, напишу книгу и на этом закончу». Нет. Начинал я именно так, но кончилось тем, что всё, написанное мной за сто дней в Доме творчества в Переделкине, я вынужден был уничтожить, потому что это было просто невозможно читать. Я был переполнен фактами, но не знал, как сказать то, что я думаю, мне не хватало слов. Надо было найти эти слова…

Но я немного забежал вперёд. Окончив Казанский университет, я как патриот нашей Родины отправился на Дальний Восток, в школу, чтобы там учить детей. В то же время я начал пописывать в местных газетах, меня заметили и пригласили работать в краевую молодёжную газету. Затем я пришёл на радио. Там было хорошо: мне давали возможность выступать по поводу, допустим, книг Хемингуэя, которые только стали выходить тогда с почти сорокаминутной передачей в эфире!..

В 1963 году я покинул Дальний Восток вместе со своей семьёй и перебрался во Владимир. Это, как вы знаете, старый русский город, где стоит Дмитровский собор, который воздвигли в двенадцатом веке, и много других церквей. Я окунулся в лоно истории в полном смысле этого слова. Город был заброшен, жили бедно, но в нём не оставляло ощущение, что я дома, в центре своей страны. Там, во Владимире, когда мне было уже тридцать семь лет, я впервые прочёл Евангелие... Это произошло ещё до возвращения в Москву и до Гоголя.

Книгу о Гоголе я писал десять лет. Всё это время я жил в другом мире – огромном, серьёзном и, я бы сказал, строго требующем от меня и с меня. В какой-то момент я бросил заниматься критикой, меня это уже не могло удовлетворить, хотя писал я остроумно и зло. Мне казалось, что я сам мельчаю, занимаясь этим делом.

– Расскажите о своём круге общения после возвращения в Москву.

– Я не искал новых встреч, признания. Хотя меня окружали очень талантливые люди: Палиевский, Гачев, Кожинов, Аннинский и другие. Всё это были ребята примерно моего возраста. Каждый был по-своему замечателен. Они дали мне очень многое. В частности, Вадим Кожинов, Пётр Палиевский и Олег Михайлов мне помогали с «Гоголем», поскольку издательство «Молодая гвардия» сначала в штыки встретило то, что я написал. Когда пришла вёрстка, я увидел, что она вся исчёркана красным карандашом, и впал в растерянность. Ведь это было дело моей жизни! Я готов был даже покинуть страну... Но потом я преодолел себя и по совету моего друга Саши Мишарина пошёл на приём к Маркову. Это одиозная фигура в глазах тогдашних (да и нынешних) литераторов. Первый секретарь правления Союза писателей, лауреат Ленинской и Сталинской премий, приближённый к верхам человек. Он взял у меня эту вёрстку, прочитал, и книга ему понравилась. Очевидно, он имел разговор с моим редактором... Что он ему сказал, я не знаю, но книга была восстановлена, и я потерял только пять страниц из неё, где были фотографии царя и церквей.

И наконец в 1979 году книга вышла.

Кстати, вместе с Гоголем я вернулся и в мир своего детства, уже взрослым человеком, в 1990–2000-е годы. Я поехал в Америку, во Францию, в Италию. Побывал всюду, где мы были с семьёй – отцом и матерью. Был в Швеции, откуда мы уехали в Россию и где отца тут же арестовали…

Впечатлений в жизни было множество. Не могу все сразу охватить, но они сделали главное – я стал заниматься серьёзным литературным трудом и посвятил этому всего себя.

– Вы много лет отдали критике. Какие качества вы считаете главными для критика?

– Прежде всего, независимость от мнения различных групп или так называемого общественного мнения, которое я считаю попросту несуществующим. Конечно, оказавшись на стезе критики, я испытывал влияние разных направлений, групп, отдельных людей, которые хотели меня присоединить к себе, но я понял, что в таком случае я начну говорить их языком, а не своим. Естественно, я отказался. Вообще нелегко, когда ты существуешь сам по себе, высказываешь мнение, которое только твоё, и не боишься этого делать. Нужно ценить эту независимость. И пока ты её ценишь, ты можешь работать в данном жанре.

– Существует мнение, что критик – «санитар литературного леса», хищник, который занимается истреблением слабых и больных. Есть другая позиция, согласно которой он – соратник писателя, помогающий тому лучше увидеть свои недостатки, дающий стимул для роста. Какая трактовка вам ближе?

– Санитар – звучит весьма жестоко, тем более сейчас, в наши дни. Это, я бы сказал, отталкивающая часть критики. Если говорить о втором типе критика, то быть соратником писателя он может только очень опосредованно. Я всегда избегал отношений с писателями, которые сближают: приятельство, товарищество, которое, безусловно, связано с желанием продвинуть, помочь, огласить имя нового таланта и так далее. Я старался не дружить с писателями, но подлинный талант действительно вызывает чувство восхищения, любви – от этого невозможно уйти. Писателя, безусловно, надо любить. Не знаю, можно ли назвать человека, который любит писателя, соратником? По-моему, всё же нет...

– Назовите лучших, на ваш взгляд, писателей за всю историю мировой литературы. Хотя бы три– пять имён.

– У меня когда-то была лекция «Книги моей судьбы», в ней заключалось несколько имён, которые были неизмеримо мне близки. Прежде всего, Сервантес с «Дон Кихотом». Дон Кихот до конца жизни остаётся ребёнком, у него неостывшая детская душа. Вот таким, может, и надо быть, пусть смеются, пусть шутят... «Дон Кихота» трудно читать сейчас, но в целом это изумительная книга. Я её перечитывал недавно.

Я очень любил Андерсена, потому что он написал очень близкую мне сказку «Гадкий утёнок»: таким я был в детстве, когда моих родителей забрали. Я переживал эту историю как свою собственную судьбу.

Естественно, я не могу обойти Гоголя, я до сих пор люблю его и думаю, что появится наконец книга, автор которой поймёт его лучше, чем я. Понять Гоголя – это значит написать историю его души.

Естественно, я люблю Толстого и, представьте себе, Тютчева.

– А ещё из зарубежной литературы?

– Я очень любил книги писателей «потерянного поколения» – Хемингуэя, Олдингтона и Ремарка. Например, «Прощай, оружие!» – её тоже включил в лекцию «Книги моей судьбы».

– Продолжаем сужать поле нашего зрения. Лучшие писатели в истории русской литературы. Вы уже назвали Гоголя, Толстого, Тютчева…

– Я бы начал с Державина. Это гигантский поэт. Одна ода «Бог» чего стоит или «На смерть князя Мещерского», помните? «Где стол был яств, там гроб стоит…»

Безусловно, я очень люблю Пушкина. Он много сделал для Гоголя, поощрял его, даже правил некоторые его рукописи по просьбе самого Гоголя. Но всётаки это были два разных гения, и каждый из них шёл своим путём. Например, Гоголь нарушил закон приличия, который Пушкин считал основным в литературе, – не выходить наружу, не открывать самого себя, не делиться с читателем собой – достаточно того, что написано. Он вышел за пределы этого круга, написав «Выбранные места из переписки с друзьями», которую Толстой считал книгой сердца Гоголя. Лев Николаевич был очень строг в отношении этой книги: он, как учитель, ставил отметки за каждый абзац – от минус единицы до пятёрки. (Смеётся.)

Иначе я отношусь к Достоевскому. Я вижу в нём мучающегося человека, который искренне хочет верить, но хочет сперва проверить Евангелие и учение Христа. Произведения Достоевского для меня похожи на спуск в подвал с фонарём: ниже и ниже опускаешься, видишь чёрт знает чего, что есть в человеке, и ужасаешься. Тебя увлекает это знание, потому что он очень талантлив, но тем не менее Достоевский не стоит в ряду любимых мною писателей. По-моему, Достоевского любить нельзя. Можно любить Чехова, Толстого, Есенина, Лермонтова, Тургенева, а у Достоевского талант громадный, но это скорее талант психолога, чем художника. Только в «Братьях Карамазовых» я вижу его истинно художественную силу, а до этого были идеи в юбках или штанах вместо живых персонажей.

– Третья часть вопроса – о советских писателях. Вам этот период близок, многое из того, что происходило в литературе того времени, прошло на ваших глазах. Кого вы считаете лучшим?

– Безусловно, Андрея Платонова. Это гениальный писатель, он до сих пор малочитаемый и плохо понимаемый. Тут я согласен с Бродским, который написал, что это самый гениальный писатель ХХ века. Кстати, Андрея Платонова очень ценил Хемингуэй.

Думаю, Шолохова нельзя сбрасывать со счёта. «Тихий Дон» – очень талантливая книга. В ней есть, конечно, некоторые уступки власти: Кошевой у него там появляется, революционеры… не будем об этом говорить. В целом – это замечательное произведение.

Если говорить о поэтах, то это Заболоцкий. Пастернак тоже хороший, но Заболоцкий кажется мне выше.

– А деревенщики?

– Вот их я люблю! Очень привязан душою к Шукшину, хотя я вижу, как он в «Степане Разине», по существу, возвеличивает убийцу, но рассказы у него прекрасные, замечательные. Люблю Распутина, Белова и его «Привычное дело». Эта книга до сих пор остаётся в моей душе просто как жемчужина. Евгений Носов, безусловно. Абрамов, конечно. Астафьев. В последние годы я как-то сблизился с ним…

К этим писателям у меня отношение как к своим людям, потому что я тоже жил в деревне, правда недолго. И когда мы бежали из детского дома, я попал в деревню, на посевную. Нас сняли с поезда, я увидел, что такое деревня после войны (хотя война ещё не кончилась, был 1944 год). Потом когда моего отца освободили и сослали в какой-то дальний леспромхоз Ульяновской области, я все летние месяцы на протяжении нескольких лет проводил в деревне. Так что сердцем я очень близок к этим людям.

– С вашей точки зрения, когда писателю было проще: в советское время или сейчас? Тогда существовал идеологический пресс, но при этом власть писателя активно поддерживала. В стране были тысячи авторов, которые, в принципе, могли жить только творчеством. Сейчас число таких людей исчисляется в лучшем случае несколькими десятками, остальные должны как-то зарабатывать себе на хлеб. Нет идеологического пресса, но есть финансовые проблемы и огромное количество информационного шума. Мы живём в состоянии постоянной информационной оглушённости…

– По-моему, мне повезло жить в советский период, когда нам было гораздо легче: открывались новые издательства, за молодыми посылали даже на Дальний Восток, чтобы найти и позвать их в Москву, собрать в Переделкине, шефствовать над ними, а потом начать их печатать. Это, конечно, создавало благоприятные условия, чтобы талант начал проявлять себя. Было идеологическое давление, но писатель, самостоятельный крупный талант, всётаки этого не чувствовал, хотя тот же Абрамов мне рассказывал, как у него что-то вычёркивали, сокращали. И другие тоже. Это было, бе зусловно. Но писатель всегда внутренне свободен и не зависит от той свободы, которую ему дают сверху. Поэтому мне кажется, что советское время было более благоприятным.

– Расскажите, как делались фильмы для канала «Культура»?

– Только что я сделал новую заявку на фильм, и её уже утвердили. В следующем году исполнится 200 лет со дня рождения Некрасова. Казалось бы, далёкий от нас поэт, но какая палитра характера, судьбы и того, что он написал!..

Когда-то давно всё началось с того, что меня приглашали на телевидение для интервью и коротких выступлений, а потом дело дошло до того, что я написал первую заявку на фильм. Мы сняли фильм о Константине Воробьёве.

Постепенно образовалась группа очень хороших людей, и мы начали снимать уже серьёзные фильмы. Мы встречались с сестрой Набокова, с его сыном и поняли, что рассказы о том, что он был надменен, не любил людей, всегда уединялся, не хотел встреч, – неправда, это был, оказывается, совсем другой человек. Но самое главное, я узнал, что это другой писатель – настоящий русский писатель. Несмотря на то что он создал несколько романов на английском языке, он русский по духу и навсегда таким остался.

Фильмов было множество. Мы сняли фильм о Тютчеве. Это была замечательная поездка: Мюнхен, по Германии проехали, в Генуе были, где он служил дипломатом.

Мы снимали фильм о Лермонтове. Поехали в Тарханы. Понимаете, как это важно – не стоять просто у камеры, а дышать этим воздухом, видеть эти деревья, эти мостики через пруд, где играл Лермонтов, будучи ребёнком. Такие поездки очень обогащают и позволяют о многом узнать.

В результате в моей практике сложилось понятие «авторский фильм» – во время работы над ним ты как бы становишься современником и участником той жизни, о которой рассказываешь, будь то судьба Гоголя, Тютчева, Пушкина или Толстого. Авторский фильм очень субъективен в хорошем смысле слова.

Так было и с последним фильмом о Тургеневе, «лебединой песней» нашей группы… Его мы снимали в Париже, Буживале, Баден-Бадене и, наконец, в Спасском-Лутовинове и в Орле. Это не просто множество поездок и встреч, но и несомненное погружение в глубины души того, о ком рассказываешь.

Я недавно завершил книжку об этом, которая называется несколько смешно: «Мои телевизионные денёчки». Сейчас мы с Таней (женой. – И. М.) перепечатываем её с моей рукописи (я пишу от руки). Когда закончим, будем публиковать.

– Последний вопрос. Что у вас сейчас в работе? Какие проекты?

– Вот-вот выйдет книга «От Пушкина до Набокова» – сборник лекций, которые я читал в библиотеке Боголюбова. Она очень красиво оформлена. Ну и работаю над «Телевизионными денёчками». В моём возрасте хватит.

«ЛГ» поздравляет Игоря Петровича Золотусского с 90-летием! Крепкого здоровья, благополучия и новых интереснейших книг и фильмов!

«ЛГ»-ДОСЬЕ
Игорь Петрович Золотусский – критик, писатель, литературовед. Родился в 1930 году в Москве. Окончил филологический факультет Казанского университета. Работал учителем в школе, корреспондентом газеты «Молодой дальневосточник», Хабаровского радио, «ЛГ»; обозревателем журнала «Литературное обозрение», редактором «ЛГ» по разделу русской литературы. Член Союза писателей СССР (1963), Русского ПЕН-центра. Крупнейший специалист по творчеству Н.В. Гоголя. Автор многочисленных телефильмов о классиках русской литературы – Гоголе, Толстом, Пушкине, Чехове, Достоевском, Тютчеве, Платонове, Набокове, Абрамове и многих других. Лауреат многих престижных наград, в том числе литературной премии им. Н.В. Гоголя, премии Александра Солженицына.


ЛГ 25-11-2020

Что такое современная литература и о чём она?

ГОЛУБКОВ МИХАИЛ


У всех участников дискуссии о современной литературе, которая идёт на страницах «ЛГ» с февраля, ощущается вполне естественная потребность: систематизировать текущий литературный процесс. В ином случае любая статья о современной литературе превращается либо в критический анализ одного-двух произведений, либо в читательский дневник, который отчасти случаен, отчасти отражает литературные вкусы автора. Сколь разнообразны сейчас литературные вкусы, можно судить по тем читательским дневникам, что представили на наше обозрение участники дискуссии: писатель Роман Сенчин, критики Андрей Рудалёв, Елена Сафронова, Алексей Колобродов, Мария Бушуева и другие авторы. Набор имён получился внушительный. А вот принципов систематизации найти, как мне показалось, не удалось.

Если воспринять художественную литературу как взаимодействие художественных текстов, то мы увидим, что этого взаимодействия как раз и нет. Нынешняя дискуссия в «ЛГ» это продемонстрировала. Каждый из её участников пришёл со своим списком писателей. Ни о каком взаимодействии художественных концепций, ни о каком приращении смыслов говорить не приходится.

И это обнаруживает особенность современной литературы. Если воспринимать литературный процесс как некую длительность, как развитие во времени, обусловленное причинно- следственными отношениями и закономерностями, то литературного процесса у нас нет. Нет взаимодействия между книгами, нет диалога: развитие во времени как бы редуцировалось. Но у нас есть литература – богатая, сильная, зрелая. Каждый год выходит множество книг, которые могли бы стать популярными, породить читательский отклик и критическую рефлексию. Налицо всё расширяющийся кадровый состав писательской среды. А вот читательская среда сужается и атомизируется, не представляет собой ту общность, какую являла ещё пару десятилетий назад. Напротив, чтение стало делом частным, утратило ту общественно значимую роль, которой обладало раньше; у читателя нет потребности поделиться своим читательским опытом, потому что у каждого он свой и общих книг (за редким исключением вроде произведений Е. Водолазкина или Г. Яхиной) просто нет. Мы сталкиваемся с парадоксальной ситуацией: богатая литература при отсутствии явно выраженной логики литературного процесса.

Поэтому сейчас логичнее говорить не о литературном процессе, развивающемся во времени, а о литературном пространстве.

И всё же что такое современная литература, когда она началась и чем она богата? Участники и организаторы нынешней дискуссии сошлись на том, что современная литература – это литература последнего десятилетия, 2010-х годов. Тенденция мерить литературу десятилетиями не нова: мы в своё время изучали литературу 1920-х годов, 30-х, 60-х... О чём говорит такая периодизация – по десятилетиям? О том, что мы пока не знаем тех закономерностей, которые определяют литературное развитие. Как только они прояснятся, периодизация станет иной.

Думается, что современная литература насчитывает не одно, а как минимум три десятилетия. Именно тогда, на рубеже 1980–90-х годов, возникли новые обстоятельства литературного развития, действующие и по сей день. Ушла цензура – впервые за триста лет литература перестала быть объектом идеологического давления и субъектом политических отношений. Однако политическая цензура тут же сменилась цензурой рынка, ещё более жёсткой и беспощадной. Политическую цензуру можно было обойти; цензуру рынка – нет. Существование русской литературы советского времени в рамках трёх подсистем (литература метрополии, диаспоры, потаённая литерату- ра) сменилось их соединением – период публикаторства, пришедшийся на те годы, резко изменил представления о современной литературе: как современные прочитывались отставшие тексты Булгакова, Платонова, Замятина, Набокова, Газданова, Ходасевича... Тот период поменял и представления о художественности литературы, показав возможности языка Андрея Платонова – романиста и образности Владимира Набокова. Соединение на одной журнальной странице художественных явлений, порождённых принципиально разными культурно-историческими обстоятельствами (контекстом русского Берлина 20-х годов, Нью-Йорка 40–50-х, советского ГУЛАГа, как это было у Солженицына или Шаламова), привело к тому, что привычный литературный процесс сменился литературным хаосом, перемешавшим десятилетия, столицы русского рассеяния, изысканный модернизм и жёсткий реализм с натурализмом. Литературный хаос привёл к господству постмодернизма 90-х годов, создал для него питательную ментальную среду, разрушив представления об иерархии художественных ценностей и культурных контекстов. Постмодернизм – не столько как эстетическая система, а скорее как мироощущение, как манера чувствовать и думать – завершил круг своего развития к началу нынешнего века. Роман Татьяны Толстой «Кысь», опубликованный в 2000 году, знаменовал разрушение постмодернизма изнутри постмодернистской эстетики: описывая жизнь в городе Фёдор Кузьмичск, стоящем на месте нынешней Москвы после некой космогенной катастрофы, бросившей человечество в доисторический период, она точно воспроизводит ситуацию, описанную Роланом Бартом в его статьях «Смерть автора» и «Нулевая степень письма». Автора больше нет, в качестве скриптора, обладающего нулевой степенью письма, выступает Фёдор Кузьмич, а в качестве читателя – главный герой Бенедикт. Толстая показывает, что обещанного Бартом рождения читателя, который как бы компенсирует смерть автора, не случилось: Бенедикт не может адекватно воспринять текст – будь то сказка про Колобка или трактат Шопенгауэра, бессмысленно переписанный скриптором Фёдором Кузьмичом. Этот роман замкнул путь развития постмодернистской эстетики на русской почве. Конечно, это не значит, что постмодернизму больше не бывать: роман В. Сорокина «Манарага» (2017) вполне постмодернистский. Просто «Кысь» Т. Толстой точно обозначил координаты, за которые нельзя выйти, находясь в рамках постмодернистской эстетики.

В таких обстоятельствах формировалась современная русская литература. Эти обстоятельства действуют и теперь. На их фоне происходила смена писательских поколений и репутаций. Не видя этого факта, нельзя понять логики современной литературы.

Смена писательских поколений – процесс естественный, но никогда он так явно не знаменовал смену литературных периодов. Из жизни ушли писатели, творчество которых определило основную проблематику и важнейшие художественные достижения литера- туры предшествующего периода, вто- рой половины ХХ века: Валентин Распутин, Василий Белов, Виктор Астафьев, Чингиз Айтматов, Юрий Бондарев, Владимир Маканин, Василий Аксёнов... В 2008 году не стало ближайшего к нам по времени великого писателя – Александра Солженицына.

Незаметно, но очень быстро литературными мэтрами, писателями старшего поколения стали те, кого ещё недавно воспринимали как молодых. Именно они сейчас определяют пути развития современной русской литературы: Юрий Поляков, Александр Проханов, Алексей Варламов, Владимир Сорокин, Людмила Улицкая, Татьяна Толстая... Разумеется, список может быть продолжен: говоря о современности, мы неизбежно субъективны.

Относительно недавно заявили о себе и стали определять характер современного литературного пространства Роман Сенчин, Алексей Иванов, Евгений Гришковец, Захар Прилепин, Дмитрий Быков. Как «беззаконная комета в кругу расчисленных светил» явились филолог-медиевист Евгений Водолазкин и романо-германист Гузель Яхина.

Смена поколений произошла одновременно со сменой писательских репутаций. Ю. Бондарев из писателя-шестидесятника, автора романа «Тишина», превратился в убеждённого сторонника консервативной идеи. А. Проханов, войдя в литературу с писательским поколением «сорокалетних», многие из которых подчёркивали отсутствие гражданского пафоса как одну из основ общей программы, стал убеждённым государственником. Из «колебателя основ» в художника и публициста, с тревогой констатирующего «государственную недостаточность» превратился Ю. Поляков. Такая перемена потребовала саморефлексии.

Размышляя об этом парадоксе литературной и политической жизни, Ю. Поляков писал в эссе «Как я был колебателем основ»: «Драма в том, что наша писательская честность была востребована ходом истории не для созидания, а для разрушения. <...> Почему? И могло ли быть иначе? Не знаю...» В самом деле, начав с критики армии и школы в ранних повестях «Сто дней до приказа» и «Работа над ошибками», Поляков в общественном сознании предстал как писатель, взыскующий перемен... Сейчас перед нами автор, скорбящий о произошедших переменах, воспринимающий «новое мышление» Горбачёва как последовательную дискредитацию советской идеологии, приведшей к крушению Советского Союза.

Эволюция политических взглядов и художественных вкусов писателя, как и любого человека, есть совершенно естественное явление. Но это никогда раньше не определяло в такой степени проблематику современной литературы.

Каждая эпоха предлагает исследователю и критику методологию изучения. Есть периоды, понять которые нельзя, минуя «-измы»: реализм, романтизм, модернизм... Таков Серебряный век, когда взаимодействие модернизма и реализма определяло динамику литературного процесса и даже такой убеждённый реалист, как М.Горький, не мог пройти мимо художественных открытий модернизма. И напротив, есть этапы, где важнее сама проблематика литературы, те «ценностные центры в идеологическом кругозоре», как сказал бы Бахтин, которые она развивает и исследует. Наше время именно такое. И хотя взаимодействие реализма, неомодернизма (теорию этого явления обосновывает современный исследователь Д. Кротова) и постмодернизма, пусть и исчерпавшего свой ресурс, нельзя не учитывать, всё же именно познание ценностных центров в идеологическом кругозоре эпохи определяет характер современной литературы.

Одним из них становится время. Время как проблема. Время, которое заставляет нас меняться. И меняет наши взгляды и репутации.

Для современной литературы характерно скорее переживание времени как потери связи. Время предстаёт как обманщик, и речь идёт даже не о потере связи человеческих поколений, а о разорванных связях между юностью и зрелостью. Речь идёт о разрывах, пришедшихся на одну жизнь. Или на много жизней людей одного поколения.

Трагическое переживание утраты времени как связи формирует проблематику романа Ю. Полякова «Любовь в эпоху перемен» (2015). В произведении противопоставлены два временных плана: перестройка с её новым мышлением и современность. Выясняется, что все возможности, которые обещала эпоха перемен, не были реализованы. Если угодно, это роман об иллюзорных возможностях. О том, как нас обманывает История.

В сущности, время – это удивительное явление. Его нельзя потрогать, как-то ощутить. Мы узнаём время лишь по изменениям, происходящим с нами. У него будто бы есть три составляющие: прошлое (которого уже нет, его не вернёшь, время необратимо), будущее (которого ещё нет); краткий миг настоящего, который почти всегда ускользает, моментально превращается в прошлое, стоит попытаться его поймать. Однако мы воспринимаем время как нечто целое – будущее и прошлое связаны причинно-следственно: те возможности, которые были заложены в прошлом, через настоящее реализуются в будущем.

Поляков обнаруживает полную утрату связи времён: никакие возможности, будто бы заложенные эпохой перемен, не реализовались в настоящем. Ни личные, ни общие. Время обмануло. Вот что значит «распалась связь времён». Смысл высокой трагедии сродни той, что переживал принц датский, постигает герой Полякова.

Категория времени предстаёт в современной литературе самыми разными своими гранями и формирует важнейшие аспекты её проблематики. В романе «Асфальт» Е. Гришковца представлен образ «пустого», лишённого смысла времени; время как иллюзия показано в романе А. Кима «Радости рая». Философская проблема соотношения времени и вечности решается на страницах «Лавра» Е. Водолазкина. Вечность представлена там как отсутствие времени.

Другая тенденция современной литературы связана с поисками экзистенциальных начал национальной жизни. Художественный мир этих произведений направлен на поиски надвременнóго, универсального. Конкретно-историческая детализация причудливо меняется: там, где когда-то была Пушкинская площадь, теперь возвышается деревянный идол (роман «Кысь» Т. Тол- стой); опричник ездит на «мерседесе», а голову собаки привязывает к радиаторной решётке, а не к седлу (В.Сорокин. «День опричника»). Из современных писателей Сорокин более всех стремится к созданию надвременного художественного мира, вскрывающего некие универсальные принципы национальной жизни – так, разумеется, как он их видит («Сахарный кремль», «Метель», «Теллурия», «Манарага»). Найти соотношение исторического и онтологического времени пытается Л. Улицкая («Зелёный шатёр», «Лестница Якова»). Вопрос о соотношении исторического и личного времени ставит Гузель Яхина («Зулейха открывает глаза», «Дети мои»).

Одна из глубинных целей литературы – борьба с энтропией, борьба с разрушительной силой времени, с той самой державинской «рекой времён», которая в «своём стремленье / уносит все дела людей / и топит в вечности забвенья». Задача литературы – противостоять «вечности забвенья». Книга может вернуть прошлое. Так происходит в недавнем романе Ю. Полякова «Весёлая жизнь, или Секс в СССР». Смешная и ироничная, она совмещает в себе интригу личную (начинающий литератор Полуяков безуспешно пытается ухаживать за вспыхнувшей звездой советского театра) и общественную, притом весьма значимую. Писатель с мемуарной точностью воспроизводит историю исключения из КПСС В. Солоухина, так, впрочем, и не доведённую до конца. Бытовые, культурные, социально- политические реалии позднего советского времени показаны с любовью и ностальгией. Кажется, это единственный пример современной литературы, где время не предстаёт в трагическом освещении. Усилия памяти становятся сюжетообразующей завязкой романа: устав от празднования своего юбилея, ныне маститый писатель Полуяков разбирает свой архив, где и обнаруживает пожелтевшие листы партийного дела вождя «русской партии» Ковригина-Солоухина. И о давно забытом начинает вспоминать. Так восстанавливается связь времён.

Одна из книг Владимира Набокова называется «Память, говори!». Этот императив вполне применим к современной литературе и может дать ей новые ценностные центры в идеологическом кругозоре современности.

Дискуссия по теме «Литературное десятилетие: взгляд изнутри» была начата статьей Романа Сенчина «Под знаком сочинительства» (№5, 2020)


ЛГ 16-09-2020

Болдырев Юрий


Любите ли конфеты с гвоздями?
А поправки в Конституцию: солидарная пенсия, но вместе с правом президента и зависимого от него Совета Федерации снимать судей? МРОТ не меньше прожиточного минимума, но с ограничением нашего доступа к правосудию? Даже судей Конституционного суда станет почти вдвое меньше. Двойному гражданству во власти путь якобы закроют, но в одном пакете с «Госсоветом», про который примут закон потом, а сейчас – голосовать за кота в мешке. Вместе: и про мёд, и про дёготь в той же бочке.

Кстати: солидарная пенсия, даже индексируемая, – пустышка, фантик от конфеты. Всерьёз, это если записать, что средняя пенсия не менее 40 процентов от средней зарплаты – норма Международной организации труда и… небогатой Белоруссии. А я бы добавил: чтобы самая большая пенсия за госсчёт – не более 8 минимальных пенсий по стране (а не нынешние почти сто).

И минимальная зарплата должна быть не менее одной десятой или пятнадцатой от самой высокой зарплаты госслужащего (президента). И хватит сказок о «суперменеджерах» госбанков и госкорпораций на нашей шее: их вознаграждение должно быть не выше зарплаты в правительстве, которое их назначает.

Особо странно – про двойное гражданство министров и им подобных. Это кто же их до сих пор таких назначал – уж не мы ли с вами? А главные промыватели мозгов – «борцы за суверенитет» с телеканалов? Равно и руководители госбанков, госкорпораций, прочих «нацдостояний» – им останется всё, что и ныне: и многомиллионные зарплаты в месяц за наш счёт, и двойное гражданство, и недвижимость в странах НАТО?

Как можно было это поддержать, пусть и «в первом чтении»? Или можно всё исправить «поправками к поправкам»?

Сейчас символическое что угодно запишут: про Великую Победу, про Бога, про государствообразующую роль русского народа… Но только не про свою ответственность за то, до чего довели страну.

Что важнее: запись, что наш народ государствообразующий? Или требование, что квота на ввоз иностранной рабочей силы более 5 процентов, и тем более на предоставление гражданства, требует референдума на соответствующей территории?

Скажете, запись о «государствообразующем» – подразумевает? Власти не согласятся – кто рассудит? Тут ясно, зачем они ослабляют Конституционный суд: членов советов директоров госбанков и госкорпораций – не пересчитать, но судей КС – сократить до 11, а будут судить не по команде – и этих уберут.

Вот так. И двух лет не прошло, как часть народа подкупили мультиками про чудо-вооружения. И нет пока тех вооружений. Но есть пенсионное ограбление каждого почти на миллион. Больницы закрыли, врачей поувольняли, скорая не доезжает, в госпитализации отказывают. В мультиках об этом не преду­преждали.

Так можно ли им доверять что-то править в госмеханизме? Кстати, прошлые поправки, когда они себе сроки увеличивали (Думе – с четырёх до пяти, а президенту – с четырёх до шести лет), провели без шоу с народным голосованием. Теперь заговорили о «плебисците». Это о чём?

Будете смеяться, но Наполеон статус императора получил как раз на «плебисците»…

Но печальна судьба не Наполеона, а французов. Они не сами от него освободились, а были избавлены внешними силами.

Нам такой вариант не подходит. Давайте лучше без наполеонов.



ЛГ 12-02-2020

Болдырев Юрий



И поражения бывают достойными, и победы – постыдными. Скажете, после драки кулаками не машут? Впустую – разумеется. Но не осмыслить про­исшедшее – значит спрятать голову в песок.
Итак, убедительная «победа» правящей группиров­ки на прошедших недавно выборах. Вроде и впрямь: и губернаторов всех повыбирали сразу в первом же туре, и даже в Москве большинство мест в городской Думе получили. Но каким методом?

Пресловутый «муниципальный фильтр» – класси­ческая мошенническая двухходовка. Сначала мест­ное самоуправление низводится до уровня, когда ни финансово обеспеченных полномочий, ни смысла уча­ствовать в нём нет. Когда же все места заняты «сво­ими», муниципальным депутатам даруется абсолютно не свойственное им полномочие, по сути, выборщиков: они определяют, кто будет допущен до выборов глав региона, а кто – нет. То есть по замыслу организаторов этой, повторю, безусловно изначально сомнительной схемы, провёрнутой в масштабах самой большой стра­ны в мире, нужные для узурпации власти кандидаты должны соревноваться исключительно с табуретками и прочими предметами декора.

Сказано – сделано. Правда, в прошлом 2018 году был допущен сбой: те, кому отводилась роль декора, вдруг стали выигрывать. Вывод: внешний антураж и под­танцовка должны быть ещё декоративнее, безусловно и однозначно бессмысленнее и отвратительнее, неже­ли свыше назначенные «проверенные кадры», которых надлежит лишь оформить как «избранных народом».

Но вот опять надвигается сбой: в Питере кандидат на пост губернатора от КПРФ известный режиссёр Владимир Бортко ведёт дело не просто ко второму туру, но и к весьма вероятной победе – что делать? Что сделали, доподлинно неизвестно, но в результате факт: практический лидер гонки вдруг… снимает свою кандидатуру с выборов. После чего назначенец свыше Александр Беглов, ещё недавно один из руководителей правящей партии «Единая Россия», но вдруг так этого застеснявшийся, что даже публично прикинувшийся беспартийным, решительно «побеждает». Кого? Тех, кого, уж простите, и в микроскоп не видно и потому, аналогично реальному конкуренту Бортко, отстранять от выборов не пришлось…

Ещё веселее «победа» достигнута в Москве. В столи­це «скромников», отмежевавшихся от родной правя­щей партии и прикинувшихся «самовыдвиженцами», оказалось сразу несколько десятков, и только таким честным, достойным, остроумным – выберите сами нужное определение… в общем, только таким замеча­тельным методом им удалось просочиться в Мосгорду­му и обеспечить родной правящей партии большин­ство. И это при том, что предварительно все подлинно альтернативные кандидаты (хоть с фланга либераль­ного, хоть с национально-патриотического) были под­час совершенно искусственно зачищены и до выборов не допущены. Про кандидатов либеральных известно больше – подписи в их поддержку под различными предлогами признаны недействительными. Но не менее интересен и пример кандидата Надежды Квач­ковой (супруги опального полковника). В подписях сомнений не было, но типографской ошибки в номере счёта на бланке сбора подписей (к вопросу о подлинно­сти подписей вообще отношения не имеет) оказалось достаточно, чтобы кандидата не зарегистрировать.

Когда же поляна зачищена – гуляй, братва. Глав­ное – не выдать ненароком, кто ты на самом деле. Что и исполняли.

С чем в такой ситуации поздравить победителей? В принципе, карточные шулеры тоже, наверное, поздравляют друг друга с успешной махинацией, но это они – в своём кругу. Порядочные же люди, насколь­ко известно, скажем мягко, к этим поздравлениям не присоединяются.



ЛГ 18-09-2019

Кондрашов Александр

10 августа исполняется 90 лет выдающемуся русскому артисту Олегу Стриженову

Он вошёл в кинематограф во второй половине 1950-х, когда в стране начались серьёзные перемены. Постепенно поколения революционеров-большевиков, рабоче-крестьянских героев, образы которых в кино воплощали великие артисты от Бориса Бабочкина до Бориса Андреева, стали уступать место персонажам не то что более сложным, но уж точно – другим.

Олег Стриженов взошёл на олимп советского кино совсем молодым. «Овод» Александра Файнциммера (до того режиссёр снял «Поручика Киже», «Котовского», «Константина Заслонова» и другие популярные киноленты) в 1955 году имел огромный успех. На экране появился уникальный романтический артист. В этой экранизации романа Войнич Олег Стриженов сыграл революционера и стал достойным партнёром великого Николая Симонова, который незабываем в образе его отца, кардинала Монтанелли.

В фильме была обозначена трагическая двойственность героя, восставшего против своего круга и в конечном счёте против своего отца. Стриженов в сложнейшей роли оказался так убедителен, к тому же так красив, что на долгие годы стал народным любимцем (а уж как его полюбили женщины!).

В том же году был снят романтический «Мексиканец» по рассказу Джека Лондона, в котором в роли возлюбленной героя дебютировала Татьяна Самойлова, а среди партнёров Стриженова были звёзды советского кино старшего поколения: Борис Андреев, Леонид Кмит, Даниил Сагал... И вскоре – великолепный «Сорок первый» Григория Чухрая по рассказу Бориса Лавренёва. Необыкновенный дуэт Стриженова с актрисой трагической судьбы Изольдой Извицкой, удивительные обстоятельства, соединившие их героев – врагов: аристократа-белогвардейца и рабоче-крестьянскую, как бы сейчас сказали, снайпершу, их любовь и её трагический финал потрясли советскую аудиторию, не привыкшую к тому, что врага в кино можно любить.

Потом было много замечательных ролей. В «Хождении за три моря» – Афанасий Никитин, в ленте про лётчиков «Неподсуден» Стриженов впервые сыграл современника, в «Оптимистической трагедии» – щемящую роль глухого офицера, возвращающегося с братом (его сыграл старший брат Олега Александровича замечательный Глеб Стриженов) из плена, мушкетёра Атоса – в телефильме «20 лет спустя»… Во всех ролях – царских сановников и советских контрразведчиков, даже в образе Дульчина из «Последней жертвы», даже в Германне из «Пиковой дамы» – было что-то, что неудержимо влекло к персонажу Стриженова: его особость, стать и благородство. Последнее качество подчас становилось жертвой губительных страстей его героев. Но оно было.

В фильме «Вместо меня» (2000 год) Стриженов сыграл миллионера-эмигранта, у которого всё в прошлом. Всё, кроме врождённых благородства и человеческого достоинства. Без этих стриженовских качеств наш кинематограф был бы беднее. То, что Стриженов есть на белом свете, как-то облагораживает и как будто оберегает наше кино.

Здоровья вам, удивительный Олег Александрович!


ЛГ 07-08-2019

Кто разорвал печальной жизни плен

Пономаренко Анастасия



Теперь все бегут. Каких-нибудь 7–10 лет назад в марафонах принимали участие в основном те, кто состоял в спортивных обществах любителей бега. Они готовились к соревнованиям системно и долго. В последнее время стал стремительно расти процент тех, кто просто занимается фитнесом в спортклубе три раза в неделю. Даже умные люди попадаются на крючок самоуверенности.



Двадцатого мая 2011 года в Риге проводился марафонский забег. В нём принял участие столичный мэр Нил Ушаков. Пробежав примерно половину дистанции, он неожиданно упал и потерял сознание. Медики, всерьёз опасавшиеся за его жизнь, доставили Ушакова в реанимацию местной больницы, потом он был переправлен в немецкую клинику – рижане, благоволившие к своему мэру, быстро собрали деньги на его лечение.

Участие в полупрофессиональных спортивных соревнованиях требует системного подхода. Так не бывает: сегодня ты мэр или чиновник, а завтра – марафонец, без специальных системных тренировок и контроля спортивных врачей.

Марафон – серьёзное соревнование, к которому надо тщательно готовиться. Недаром теперь для допуска к нему требуют справку, ибо практически на каждом марафоне кто-то умирает. Что заставляет людей так рисковать здоровьем? Почему в последнее время наблюдается такое рвение неподготовленных любителей к участию в серьёзных спортивных мероприятиях? Пишут, что в ожидании восхождения на Эверест образовалась очередь. Как так? Успешное восхождение под силу лишь единицам. На Эверест априори не может быть очереди. Так что происходит с людьми, что они массово готовы к таким серьёзным рискам?

С точки зрения научной психологии в таком положении дел нет ничего удивительного. Нами управляют три инстинкта: самосохранения, размножения и иерархический. Всё-таки мы животные, хоть и социальные. Выдающийся советский психолог П.Я. Гальперин считал, что наши инстинкты исчезнут в результате антропосоциогенеза, но пока этого не наблюдается. Наши инстинкты очень похожи на партизан, скрывающихся в лесу. Какое-то время они стараются себя не обнаруживать. Но как только появляется возможность – сразу атакуют.

В момент участия в марафоне иерархический инстинкт расправляет плечи и победно потирает руки. Дождался! Никто из моих друзей не смог побежать – а я смог. Коллеги по офису, друзья детства – где они? С пивом у телика? А я марафон бегу. Значит – я сильнее, быстрее. Я могу, а вы – нет.

Человек инстинктивно хочет взобраться на иерархическую вершину. В этом нет ничего зазорного, это эволюционный механизм, условие выживаемости вида. Однако путь к вершине в животном мире жесток и кровопролитен. И люди придумали себе так называемую «горизонтальную иерархию». Лучший продавец месяца или самый популярный блогер. Можешь быть лучшим в чём-то конкретном, доступном. Марафон прекрасно подходит для удовлетворения собственного иерархического инстинкта. Я смог принять участие в таком соревновании, значит – я вынослив, силён, целеустремлён. Значит – лучший.

Удовлетворение иерархического инстинкта благоприятно сказывается на психологическом состоянии человека. Ещё одна причина повального увлечения бегом – люди в прямом смысле хотят убежать от невроза. Помните, в фильме «Форрест Гамп» герой, получив плохое известие, побежал от океана до океана? Он бессознательно хотел «выбежать» из невроза, сбросить психологическое напряжение.

Сегодня большинство городских жителей живут под давлением чудовищного прессинга. Всеобщее стремление общества к идеализации – ты обязан стать успешным – негативно сказывается на психике. Напряжение постоянно растёт, как давление в котле с плотно закрытой крышкой – если не дать выхода, рванёт обязательно.

Может возникнуть запредельное торможение – когда организм скажет: всё, не могу больше. И начнётся депрессия. Но можно найти ещё один выход – активная физическая деятельность, которая сбрасывает напряжение. Во время бега включается древнейший механизм, доставшийся нам ещё со времён кроманьонцев. У наших далёких предков эмоциональное напряжение возникало только в момент настоящей – а не невротической, как сегодня – опасности. Реакций на опасность было всего две, и они обе были молниеносными: борьба или бегство.

Сегодня офисный работник не может позволить себе убежать из кабинета начальника или подраться с контрагентом, срывающим сроки поставок. Бег – прекрасная возможность выплеснуть всё, что накопилось. Расшевелить инстинкты, дать им поработать, а потом спокойно спрятать их за социальными нормами и правилами.

Если грамотно подойти к участию в соревнованиях – будь то бег, триатлон или плавание на открытой воде – то можно не только укрепить физическое здоровье, но и положительно повлиять на собственное психологическое состояние. Удовлетворённый иерархический инстинкт и сброшенное эмоциональное напряжение ещё долго будут основой хорошего настроения.


ЛГ 24-07-2019

«Такси-блюз» – первый фильм перестройки

12 июля – юбилей у кинорежиссёра Павла Лунгина. Именно он открыл западному зрителю новое постсоветское кино, получив в 1990 году приз Каннского кинофестиваля за лучшую режиссуру… Накануне юбилея «ЛГ» поговорила с Павлом Семёновичем о его первой режиссёрской работе – знаковом не только для поколения 90-х, но и для истории кино фильме «Такси-блюз».

– Почему вы, будучи состоявшимся сценаристом, решили заняться режис­сурой?

– Режиссурой я хотел заниматься уже давно. В течение десяти лет я был сценаристом. И не могу сказать, что очень успешным сценаристом. Писал какие-то истории, некоторые из них даже собирали деньги (фильм «Непобедимый» режиссёра Ю. Борецкого, 1983 г., по сценарию П. Лунгина собрал в прокате 29 миллионов зрителей. – «ЛГ»), но это было в советском кино не главное. Это всегда были истории, из которых получались очень слабые фильмы. И я никак не мог понять – как это так? Вроде неплохие сценарии. Почему же по ним делают такие плохие фильмы? Наверное, я сам должен снимать свои же сценарии.

Но тогда стать режиссёром для меня было почти невозможно. Потому что режиссёр – это начальник, это какая-то маленькая, но номенклатура. И сделать этот шаг сценаристу было сложно. Что-то, видимо, во мне было, что совершенно не соответствовало образу правильного советского человека. В каком-то смысле я был похож на своего героя, которого потом сыграл Пётр Мамонов в «Такси-блюз»… Но перестройка начала двигать эти пласты, разрушать эти кирпичные стены, стали возникать сквозняки, потом – стремительный ветер… В это время я и написал сценарий «Такси-блюз», который понравился во Франции.

Это был первый сценарий, который я писал не как развлекательную историю. До этого я делал «Непобедимый», «Конец императора тайги» – такие развлекательные, жанровые сценарии на киностудии Горького. А тут я написал историю про своё ощущение этой жизни. Один из героев заговорил моим голосом, моим языком. Я должен был это снимать сам.

У каждого режиссёра есть первый фильм. И в этот первый фильм надо вложить то, что у тебя внутри – вот взять и выложить на стол, предъявить миру. Есть ли у тебя что-то, что отличает тебя от остальных, что делает тебя режиссёром? Потому, что режиссёр – это человек, который не просто рассказывает историю, а создаёт свой мир. Есть постановщики, а есть режиссёры. Постановщики анонимно рассказывают историю, а режиссёры создают свой мир. Этот мир похож на реальность, но тем не менее – это другая реальность. Где всегда есть какой-то оптический, чувственный, философский сдвиг. Что-то в нём, в этом авторском мире, немного не так. Хотя выглядит как настоящий.

У Мюнхгаузена был такой рассказ. Он ехал зимой по снегу и трубил в рожок, но было так холодно, что не раздавались звуки. Когда он приехал в харчевню, то повесил рожок у камина, а когда рожок оттаял – полились звуки музыки… Вот точно так же эта музыка вдруг из меня тогда и полилась. И это было для меня огромным облегчением. Я вдруг понял, что мне легко делать кино. Все говорят, что кино снимать тяжело. На самом деле, если ты режиссёр – то это очень легко, так же естественно, как дышать. Если ты не режиссёр – то это очень сложно… Тогда мне стало очень легко.

Вообще, я ненавижу писать. Я был несчастным сценаристом, потому что не любил этот момент одиночества перед чистым листом бумаги в пишущей машинке, потом перед монитором компьютера. Я и сейчас не люблю этот момент.

– Как вы думаете, почему западный зритель с таким восторгом воспринял «Такси-блюз»?

– Фильм оказался первым фильмом перестройки – пошла какая-та новая вибрация. Фильм, в котором показано, как мир Советского Союза распадается на людей, принимающих перестройку и отвергающих её. Где внезапно встал вопрос свободы и несвободы. Хороша свобода или нет?

История посвящена встрече двух характеров, каждый из которых представляет свою правду. Одна – это правда шофёра, обиженного на мир человека, который верит только себе, у которого возникает чувство, что его предают все – и государство, и ближние, и все хотят обмануть. Человека сугубо материалистического, «заточенного» на мелкие дела и мелкие деньги. Но происходит его встреча с тем, кто казался ему днищем – презренным музыкантишкой, алкашом, разрушающим себя и постоянно врущим. Талант которого вдруг признают, и он возносится на недоступные вершины и становится знаменитым… Это конфликт идей. В этом было предчувствие не состоявшейся гражданской войны. Эти две правды – они сталкивались и били друг друга, и ненавидели друг друга, и в то же время любили друг друга, как две части одного мира, одного государства.

– Шлыков и Селиверстов – эти персонажи являются половинками одного целого?

– Поэтому они и находят друг друга. Хотя один другого взял в рабство.

– То есть вы использовали драматургию «раздвоенности» образа задолго до культового «Бойцовского клуба»?

– С точки зрения психоанализа советский человек подавлял того, свободного человека и заставлял того работать, говорить и делать то, что ему не свойственно. А тот, в вечном поиске праздника, свободы, вдохновения, водки, всё время пытался вырваться… И в итоге он вырвался и победил. И тогда тот второй, советский, вдруг понял, что как будто бы душа из него ушла, он понял, что без этой второй половины невозможно, что он любит его. Что ему без него не обойтись. Герой Мамонова – это тайная душа Шлыкова.

– В вас Шлыков есть?

– Шлыковского типа люди меня волнуют и гипнотизируют – видимо, есть. Для меня эти люди – одна из загадок мироздания… Но тогда определённая категория людей – интеллигенция, молодёжь – жила немного по-детски. Мы не принимали официальную идеологию. Мы ничего общего не имели с властью, с официозом. Я, например, до сих пор не могу носить галстук. Потому что это было «фу». Нормальный человек не ходит в галстуке, нормальный человек ходит в свитере.

И мы жили как бы на зло. Мы много пили, мы себя разрушали. Очень много людей из моего поколения просто спились, умерли оттого, что не берегли себя, путали местами день и ночь. Днём спали. Ночью жили. Дружили неистово. В этом была какая-то детскость. Тот, кто читал стихи, которые ты любишь, уже был тебе другом.

Так что в образе жизни героя Мамонова я описывал свою жизнь и жизнь своих товарищей. Я его сделал музыкантом, играющим джаз, потому что в джазовой музыке много импровизации. Мы в этом плановом советском хозяйстве всё время искали импровизацию, непредсказуемость, неожиданность.

– Шлыков и герой Мамонова – это люди или всё-таки символы, знаки как, например, в фильме Пазолини «Теорема»? То есть «Такси-блюз» – притча или всё-таки психологическая драма?

– Сейчас кино перешло к комиксам. Причём с двух сторон – и со стороны массового кино, когда человек является символом зла или добра. И с другой стороны, так называемого фестивального кино – там тоже делаются свои фестивальные комиксы. Меня же всегда интересовала только живая жизнь. И до сих пор я пытаюсь наполнить персонажа психологией живых людей.

Фильмы, которые я делаю, всегда сняты изнутри. Вот есть картина, висящая на стене, и ты никогда не войдёшь в эту картину. Так снималось советское кино. Ты будешь смотреть на неё. То есть ты – сторонний наблюдатель. А мне всегда было интересно (начиная с «Такси-блюз») снимать внутри этой картины. Снимать вокруг себя, по периметру, а не наслаждаться красотой изображения. Нет у меня божественных пейзажей! А всегда есть взгляд изнутри.

В свой первый фильм я выплеснул всю свою накопившуюся энергию. И это была двойная энергия: с одной стороны, личная энергия – энергия человека, засушенного, засахаренного в этом распадающемся мире социализма. С другой – энергия изменяющегося государства. Вот эти две энергии – личная и общественная – влились в этот фильм. Поэтому «Такси-блюз» имел такой успех и такое звучание.

Я всегда пытаюсь рассказать захватывающую историю. Потому что сама жизнь имеет символическое значение. Если ты хочешь сделать иллюстрацию какой-то идеи, то остальные смыслы обрезаешь. А если лежит пустая губка, то она всасывает в себя всю воду. Всю влагу. Все смыслы. Каждый видит в созданном что-то своё. Я могу просто рассказывать историю. Не думаю – против кого-то или за кого-то. Как человек я, конечно, за кого-то! Но когда просто рассказываешь историю – это намного сильнее.

Точно так же, как американские режиссёры делали кино против Голливуда, и я снимал этот фильм как бы против «мосфильмовского» стиля. Как в американских независимых фильмах 70-х – из уродства большого города прорастает новое, чистое. Но потом Голливуд этих бунтарей естественно вобрал в себя. Победить это невозможно. Все эти протестующие мальчики потом стали знаменитыми режиссёрами… Но есть такие ценные мгновения, когда ты вибрируешь вместе со своим народом, со своей страной. И сам того не желая, транслируешь эти вибрации.

Беседу вела Анна Петрова


ЛГ 10-07-2019

Накануне визита Владимира Путина в Италию и Ватикан итальянский художник Дарио Гамбарин с помощью трактора нарисовал на пшеничном поле после уборки урожая портрет крестителя Руси князя Владимира. Художник так разъясняет замысел: «В первую очередь их обоих объединяет имя. На первой встрече с папой Франциском в 2013 году Путин подарил ему икону Владимирской Богоматери. И я хотел сделать ответную любезность и в качестве ответного подарка посвятил ему изображение Владимира, одного из наиболее почитаемых в России святых». За основу при изображении лица князя итальянец взял новый памятник Владимиру на Боровицком холме. Портрет занимает в длину около 200 метров.

Фото: ©Фото: Дарио Гамбарин


ЛГ 10-07-2019

Галкина Валерия

Интеллигентный герой как порождение века – и его отрицание

Андрей Аствацатуров – личность многогранная: известный филолог, писатель, доцент СПбГУ, а теперь ещё и директор Музея В.В. Набокова… Весной этого года после четырёхлетнего «молчания» он выпустил новую книгу «Не кормите и не трогайте пеликанов», которую сам автор считает своим первым полноценным романом. О том, как изменился его герой, почему невозможно написать современный роман без филологических знаний и что представляет собой сегодняшний литературный ландшафт, писатель рассказал «ЛГ».


– Можно ли назвать ваш новый роман «Не кормите и не трогайте пеликанов» отчасти продолжением предыдущих книг? Что роднит его с «Людьми в голом» или «Осенью в карманах», кроме героя?

– «Пеликаны», в отличие от моих предыдущих книг, – полноценный роман с выстроенной системой персонажей, сюжетными линиями, правда, несколько модернистски фрагментированными. Мои предыдущие книги скорее в духе Шервуда Андерсона были в большей степени романами в рассказах, нежели полноценными романами. В них значительное место занимали анекдоты, парадоксы, афоризмы. Хотя в анекдотах я пытался передать своё философское религиозно-экзистенциалистское видение мира. Здесь анекдотов куда меньше, а религиозная проблематика выражена более открыто, хоть и через сюжетные линии, через поведение персонажей, через их реплики. Я ушёл от прежней простоты, от вещей к городской пейзажности и внутренним человеческим конфликтам. Но в сюжетном отношении «Пеликаны» ближе к «Осени в карманах». Они продолжают сюжетную линию, намеченную в «Осени», и развивают её урбанистическую тему. Изменился и сам герой. Он перестал быть неудачником, он ожесточился, он сделался более циничным, более отчаявшимся и чуть менее привлекательным.

– Ваш герой – герой времени? Этот плывущий по течению, «растерянный и сосредоточенный» одновременно человек – порождение века или, напротив, чужеродный элемент?

– Он – один из героев времени. «Героями времени» скорее можно назвать центральных персонажей Романа Сенчина, по той причине, что Сенчин описывает куда более распространённые типажи. И делает это лучше, чем я, с большей силой, большей горечью. Мой персонаж – и порождение века, и в то же время его отрицание. Он типичный интеллигент, который не желает быть таковым. Он не желает принимать современность, не замечая, что современность, современный город, среда, в которой он обитает, неизбежно проникает в него. Но в то же время он понимает, что стал фаталистом, что обречён выполнять разные земные миссии, которые всегда приводят его к личному поражению.

– Какую роль играет в романе город? Лондон, Петербург – только декорации или полноценные действующие лица? Как создаётся образ города?

– Город у меня – одно из главных действующих лиц. Он ведёт диалог с героем, он заражает его своей силой, переваривает его. Я даже старался местами сделать героя не субъектом, а объектом, заставляя городские постройки, деревья, машины также выступать как субъекты наравне с ним. То есть сделать их равноправными герою. Моя задача была – показать скрытую метафизику города, силы, которые им управляют и которые едва различаются в городском ландшафте. Для этого я старался всякий раз раскрывать динамику, историю построек, парков, предметов, замечать следы того, что было прежде, почти в доисторические времена. Лондон и Петербург – два европейских имперских города, затухающих, как сама Европа, зимних (действие всегда происходит зимой), отчасти полумёртвых. Лондон – скорее морской ландшафт со следами древнего моря. Петербург – город правильной земной геометрии, правил, строгого расчёта.

– А как город влияет на писателя? Можете ли вы, например, представить себя и свои тексты без Петербурга?

– Город принципиально влияет, без города, без смыслов, которые в нём находили наши литературные предшественники, я плохо мыслю себе свои романы. Даже если действие разворачивается в интерьере, он обязан быть петербургским и свидетельствовать об империи.

– Не могу не спросить о взаимодействии филологии и литературы. Ваши филологические знания больше помогают или мешают? Трудно ли отделять Аствацатурова-филолога от Аствацатурова-писателя? И нужно ли это делать?

– Знания, любые, в том числе филологические, помогают. Думаю, если бы Водолазкин и Гиголашвили не были высокопрофессиональными филологами, мы вряд ли получили бы такие блестящие тексты, как «Лавр» или «Чёртово колесо». Более того, они часто откровенно подчёркивают это знание, как Водолазкин в «Лавре» или Гиголашвили в «Захвате Московии». Что касается меня, то я старался вполне осознанно играть с предшествующей литературной традицией, скрыто и явно цитировать классиков (Элиота, Вирджинию Вулф, Бирса, Пушкина, Гоголя, Андрея Белого), цитировать своих современников (Елизарова, Садулаева, Быкова, Сенчина), выстраивать сюжетные линии с оглядкой на мастеров. Написать современный роман без знания филологии, без умения филологически читать и анализировать чужие тексты невозможно. Читатель может замечать эти следы в моих текстах, может не замечать, это не столь для меня важно.

– Ваш дебютный роман «Люди в голом» отчасти вырос из заметок в «Живом журнале». Как сегодня взаимодействуют интернет и литература? Можно ли сказать, что и там и там человек создаёт альтер-эго?

– Думаю, можно. В интернет-общении, в блогосфере отчасти похожая на литературу ситуация. И в том и в другом случае человек скрывается под маской, которая вытесняет или развивает его личность. В литературе – это рассказчик, повествователь, лирический герой, который отделён от самого автора. В интернете – это аватар, по сути, тот же рассказчик, образ, сознательно выстроенный, стремящийся не быть кем-то, а только казаться.

– Какие вы можете отметить тенденции в современной русской литературе?

–Тенденций чрезвычайно много. Сейчас затруднительно определить какие-то линии, поскольку мы живые свидетели или участники процесса. Я бы выделил социальную прозу (Прилепин, Рубанов, Сенчин, Шаргунов, Садулаев, Айрапетян, Гиголашвили, Филипенко, Сальников). Интересен традиционный психологизм в духе русской классики (Славникова, Быков, Снегирёв, Мария Ануфриева, Саша Николаенко, Анна Козлова). Существует неоготика, блестящим представителем которой является Михаил Елизаров. Мне нравился магический реализм Лоры Белоиван и Ильдара Абузярова и близкого к ним Бояшова. Есть неомифологизм Водолазкина. Впрочем, он пишет книги в разных манерах. У нас есть сильная урбанистическая проза – Левенталь, Носов, Крусанов. Есть очень сильная документалистика, особенно региональная – например, Василий Авченко. Есть интересная традиция исторического романа (Юзефович, Гиголашвили). Есть псевдоавтобиографическая проза – Эдуард Лимонов, Валерий Попов. Наконец, существует огромный пласт жанровой, многотиражной литературы, достаточно сильной. Много чего есть.

– Недавно вы возглавили Музей В.В. Набокова на Большой Морской улице. Поделитесь своими планами. Что ждёт набоковский музей в будущем? Каким вы видите идеальный современный литературный музей?

– План развития музея уже составлен. В настоящее время совместно с музеем в Рождествено организована выставка «16 лабиринтов Набокова». Ведётся подготовка выставки «Экслибрис Серебряного века», осенью мы планируем провести интересную выставку «Пионеры супрематизма» – будут представлены аксессуары, выполненные современными художниками по рисункам супрематистов (К. Малевича, А. Экстер, Н. Удальцовой). В наших планах есть ещё несколько выставок петербургских художников и коллекционеров. Две недели назад у нас с успехом прошло выступление известного поэта и переводчика Яна Пробштейна. Этим выступлением мы открыли серию встреч с современными петербургскими переводчиками, которые состоятся осенью и зимой. Все эти встречи и выступления будут приурочены к выходу книг. Мы собираемся пригласить – об этом есть предварительная договорённость – Дмитрия Симановского, Михаила Яснова, Валерия Кислова, Григория Гиммельштейна, Анастасию Миролюбову. Надеемся, что дом-музей станет площадкой для современной русской прозы и поэзии, и уже запланированы выступления известных российских литераторов. Наконец, главное для нас – проводить мероприятия, связанные с жизнью и творчеством В.В. Набокова. У нас с публичными лекциями выступят преподаватели СПбГУ, которые занимаются Набоковым, пишут о нём статьи, читают лекции: Сергей Кибальник, Федор Двинятин, Нина Щербак. Запланирована лекция историка кино Жамилы Садулаевой об экранизациях Набокова. Я думаю, все петербуржцы заинтересованы в том, чтобы музей жил, развивался, и мы постараемся не разоча­ровать и сделать его живой площадкой и местом интересных диалогов.


7 июля Андрею Аствацатурову исполнилось 50 лет. Поздравляем! Желаем крепкого здоровья и новых открытий – в литературе и науке!

«ЛГ»-досье

Андрей Алексеевич Аствацатуров – российский писатель, филолог. Автор книг «Люди в голом», «Скунскамера», «Осень в карманах», «Не кормите и не трогайте пеликанов», сборника эссе «И не только Сэлинджер», а также трёх научных монографий и более ста статей, посвящённых проблемам английской, американской и современной русской литературы. Лауреат премии «НОС», премии «ТОП-50. Знаменитые люди Санкт-Петербурга», финалист премий «Национальный бестселлер», премии Сергея Довлатова. Переведён на французский, итальянский, финский, чешский, венгерский, китайский языки.




ЛГ 10-07-2019

Почему «русская итальянка» вернулась в Москву удручённой

Об итальянской писательнице Маринелле Мондаини читатели знают по беседе с ней, опубликованной в «ЛГ» («Дочь своего отца», № 12, 2019). Она давно живёт с семьёй в Москве, её муж русский. Увлечена творчеством Пушкина, пишет книгу о Донбассе. Время от времени навещает в Италии родственников и друзей. Недавно побывала на родине снова. И вот что увидела.


Гуляю вдоль моря… Красиво, дух захватывает. Песок как бархат, прибой ласкает ноги, ему помогают рачки и моллюски, «вонголе» и «коцце», если по-местному. Собирать их люди приходят в 5–6 утра, чтобы затем приготовить соус для спагетти. Прозрачная вода, чайки скользят по лазурной глади… Прекрасна Адриатика, которую воспел Пушкин, не побывав здесь ни разу!

В уголке рая всё как всегда, а вокруг многое изменилось – что-то почти до неузнаваемости. В двух шагах, на набережной у Адриатического или, может быть, Тирренского моря, – проявления разрухи и бедности, которые бросаются в глаза, особенно если помнишь другие картины.

Исчезли уютные маленькие магазинчики с полезными и симпатичными товарами – их был миллион! Они принадлежали семьям: из поколения в поколение люди кормили себя и близких, передавали традиции, итальянское радушие. Теперь помешали кому-то – может, развитию сетевых магазинов, а может, расчёт был на что-то другое. Но уже факт: «семейных магазинов» (средний класс!) теперь по пальцам перечесть, а какие-то перешли к «новым итальянцам». Речь об иммигрантах. Их в 2014 году тогдашний председатель палаты депутатов парламента Лаура Болдрини восхваляла, называя «авангардом будущего итальянского стиля жизни» и «человеческим элементом глобализации».

Хожу и вижу «новые лица»: индийцы, китайцы, выходцы из Шри-Ланки, Пакистана. Особенно много представителей Африки – Ливии, Туниса, Алжира, Марокко, Египта, Судана, Нигерии… Итальянское государство освободило их от налогов на первые пять лет работы. Затем, правда, они обязаны платить, но по минимуму, получая льготы. Хотя и этого можно избежать: у всех полно родственников, друзей. Выгоднее переписать магазинчик на кого-то – и всё в ажуре! Что касается итальянцев, им государство внушает: это твои проблемы, плати налоги в полном объёме, иначе буду карать!

«Новые хозяева» продают вещички по 1–2 евро, чаще всего никчёмные поделки и подделки, а также чемоданы по 10–20 евро. Часто приносят товары на пляж – в грязных простынях или коробках, выкладывают на песок, где люди гуляют, ходят между лежаками, что-то назойливо предлагая. Видишь китаянок, соблазняющих отпускников массажем, индийцев со своими «драгоценными» камушками и бижутерией. Можешь увидеть и своих: весёлые и шумные неаполитанцы громкими криками зовут купить и отведать порезанный на части кокос…

Засилье иноземной «армии труда» ведёт к всё большему росту предложения рабочей силы, а цена её ощутимо падает. На юге полуострова африканцы собирают помидоры за 3 евро в час, а то и за 10 евро в день… Армия новых рабов!

Мигранты – головная боль не только правительства, но и обычных граждан. Новая реальность разделила итальянцев. Когда люди видят, как выглядят и ведут себя модно одетые молодые африканцы с дорогими смартфонами в руках, это вызывает у кого-то чуть ли не бешенство. Ведь самим итальянцам живётся всё тяжелее! Хотя есть и те, обычно из числа сторонников Демократической партии (ДП), кто по-другому относится к мигрантам.

Хотя вообще-то всем понятно, что ДП добилась успехов лишь в продвижении гражданских прав для ЛГБТ, сторонников гей-парадов и гендерной теории. Гораздо хуже дела с реализацией социальных прав, сильно урезанных после принятия законов, внесённых в парламент партией Маттео Ренци. Он стал ненавистен большинству итальянцев, его сменил на посту главы ДП Никола Дзингаретти. Но суть политики осталась той же. В её основе – полная подчинённость финансовой диктатуре ЕС, канонам безграничного либерализма и требованиям США, поддержка антирусских санкций и «буонизмо», что означает «быть добрым» к мигрантам. Со всем этим, если судить по делам, солидарны и другие партии.

Особенно поразили меня изменения в настроениях людей. Многие доведены, если говорить по-русски, до белого каления. Это ощущаешь на улицах, в магазинах, у вагона поезда при посадке пассажиров, когда кто-то может сорваться на крик из-за сущих пустяков (типа мог пропустить, но не сделал этого). Даже на телевидении в ходе дебатов их участники употребляют нецензурную лексику, грубо жестикулируют и могут дать волю рукам. Такого не было! Что это, если не деградация?

Болезненно ощущают на себе перемены пенсионеры с их и без того не радующей пенсией. Хотя и работающие часто не знают, как сводить концы с концами, – денег не хватает, люди всё чаще вынуждены покупать дешёвые продукты, брать подержанные машины или приобретать их в кредит. Одежда и обувь для многих – это уже «лишние вещи», итальянский стиль потеснён китайским ширпотребом.

Большая часть коммерсантов стонет от налогов, вынуждена увольнять персонал: если продавцу платят, например, 1000 евро в месяц, то столько же надо перечислить государству. У предприятия как бы «два хозяина»: его владелец и государство, которому он обязан отдавать 47% выручки. И сколько потом остаётся на оплату коммунальных услуг? Отсюда курс: экономить как можно больше и на всём, прибегать к системе скидок, чтобы хоть чуть-чуть поднять уровень продаж.

Знаменитые торговые марки, в прошлом гордость Италии, скупают иностранцы. В Неаполе или в Сан-Мауро-Пасколи (область Эмилия-Романья) закрылись многие обувные фабрики, известные высочайшим качеством продукции. В Прато (область Тоскана – прославленный текстильный центр) за последний десяток лет закрылось или обанкротилось 3600 предприятий. Даже не хочется считать, сколько людей осталось без работы!

В феврале обувная фабрика «Балдинини», у которой только в России 130 магазинов с выручкой свыше 100 миллионов евро (по сути, РФ спасает марку), закрыла свой исторический бутик в Римини. «Спустя тридцать лет, с болью в сердце, я вынужден закрывать бутик, – объявил в местной газете его хозяин. – Времена изменились, больше нет богатых русских». Так что и проблемы России докатились до Италии… Все мы, получается, в одной лодке.

И, конечно, больно осознавать, что молодые итальянцы ежегодно десятками тысяч покидают страну – без постоянного дохода порядка 40 процентов молодежи от 18 до 25 лет.

Такое положение создаёт почву для роста популярности партии «Лига севера», других правых и ультраправых сил. Их лидер Салвини на выборах 26 мая выступил очень убедительно, за него проголосовали все города на юге Италии, где причаливали и причаливают суда с мигрантами. Но их наплыв не сильно ослабел. А ведь Салвини выиграл, сделав ставку именно на сокращение притока мигрантов, безопасность населения, выдвинул лозунг «Итальянцы прежде всего». Но слова о «суверенитете Италии» остаются словами, а на деле Салвини и его партия «Лига севера» по-прежнему плывут в фарватере Брюсселя и Вашингтона, не ставят вопросов о принадлежности Италии к НАТО, «исключительности» США.

Как пишет Лука Канджемини в книге «Другие границы. Итальянская коммунистическая партия против европеизма», этот самый европеизм послужил империализму в послевоенные годы только политическим и идеологическим инструментом для атаки на рабочий класс и международное коммунистическое движение, которые, как отмечает писатель, повсюду возглавляли борьбу за освобождение от фашизма. А потом, добавлю от себя, боролись за достойную людей труда жизнь.

Достижения европеизма видны на удручающем состоянии Италии: облик il bel paese («бель паэзе» – «прекрасная страна»), к глубокому сожалению, утратил многие привлекательные черты.

Маринелла Мондаини,
писатель, Римини – Москва


Выходец из Китая зарабатывает на жизнь в центре Милана продажей своих самоделок
Фото: Антон Денисов / РИА Новости



ЛГ 10-07-2019