http://alexeyev.livejournal.com/

Если честно, то еще двое суток назад у меня было чувство, что я уже никогда не вернусь на свободу. Именно такие мысли периодически приходили мне в голову, когда я находился в камере пыток ОВД “Раменки”. Иначе это отделение милиции назвать вряд ли можно. Задерживали меня неоднократно, был я и в ОВД “Тверское” и в ОВД “Китай-город”, но ничего подобного еще не испытывал.

В милицию нас всех привезли примерно в одно время – около часа дня 16 мая, прямо с акции Славянского гей-прайда, проходившей в этом году на Воробьевых горах. Всех активистов держали в вместе, что всегда поднимает дух. У меня же при выходе из автобуса отобрали паспорт и повели в одну из комнат на втором этаже. Здесь меня прижали к стене и в грубой форме приказали выложить все, что было в карманах на стол. На это я предложил вызывать понятых, которые сразу же оказались рядом из числа представителей спецслужб. Разумеется, никто ничего не оформлял. Меня обшарили по карманам, приказав помалкивать. После этого отобрали радиомикрофон одной из телекомпаний, который был у меня в кармане, и мой мобильный телефон. Уже спустя десять минут один из быдляков сел за стол и по команде другого начал переписывать из моего телефона номера всех, кто был в записной книжке. Работа заняла не один час, поскольку телефонов у меня много… Телефон я свой в итоге получил только на следующий день после освобождения.

С 13 до 21 часа на меня оказывалось невероятное психологическое давление. От агентов ФСБ и МВД я услышал все существующие в русском языке оскорбления в адрес гомосексуалов. Нас называли и педиками, и гомиками и педерастами. Самым популярным и употребляемым было слово гомосек. Еще я прослушал весь существующий набор анекдотов про гомосексуалов. Все это сопровождалось гомерическим смехом десяти человек, которые так реагировали на остроты старшего пахана.

Эти «стражи порядка» интересовались всем. Кто меня финансирует, как зовут мою «швейцарскую жену», находится ли «она» в Москве или в Швейцарии. Спрашивали, кто является геем среди известных людей шоу-бизнеса и политики. Особенно интересовались Димой Биланом, вождем либерал-демократов Владимиром Жириновским, женой Лужкова, Зверевым, Леонтьевым, Галкиным и т.д. Спрашивали про активов и пассивов, про «ёблю под хвост». Упорно доказывали мне, что я ничем не лучше педофилов, зоофилов и некрофилов, которые тоже такими рождаются.

Неоднократно я требовал вызова адвоката и даже писал соответствующее заявление на имя начальника ОВД, которое потом благополучно испарилось. Для них я был просто «Колян». Они грозили, что сейчас свезут в ОВД таджиков и посадят меня в камеру к ним и расскажут «о том, что я ебусь в жопу».

При этом между собой они обсуждали, совратить какую-то помощницу судьи или нет. «Писька у нее наверное хорошая, но две жопы останавливают. Вот если бы она хотя бы была федеральным судьей, то тогда еще куда ни шло».

Воду мне принесли по указанию сотрудника ОВД только через шесть часов после моего прибытия на этот «курорт». От этих людей (хотя таковыми они являются лишь биологически) можно было ожидать всего чего угодно. Они очень интересовались, не употребляю ли я наркотики, «а то похоже» и вообще как я отношусь к легализации наркотических средств. Намек был, в общем, понятен.

Около 9 часов вечера всю эту группу надзирателей вызвали на Поклонную гору обеспечивать безопасность, связанную с «Евровидением». И только тогда мне сообщили, что я останусь в ОВД до утра, поскольку мне предъявляют обвинение в неповиновении требованиям сотрудников милиции. Меня привели в актовый зал к другим активистам. Белорусы в этот момент занимались составлением разных бумаг, связанных со своим задержанием. Мне тоже дали протоколы, которые я подписывать отказался.

После этого меня перевели вниз, в дежурную часть, где в обезьяннике уже находились шесть наших активистов. Всех их тоже оставляли на ночь. Всемером мы провели здесь до утра. Посередине ночи к нам подсадили трех бомжей, которые все обещали «выебать» какую-то «бабу», которая их сдала. Окна в обезьяннике были разбиты, так что это была холодильная камера. Заснуть на деревянных скамейках вдесятером было само собой невозможно. Главное было согреться и не простудиться. Мне это удалось.

В начале ночи к нам пришли Анна Каретникова и Михаил Кригер, которые немного остудили пыл ментов и принесли еду, за что им большое спасибо. Больше не пришел никто.

Один из бомжей активно пытался добиться того, чтобы его выпустили в туалет, но безуспешно. В итоге он помочился прямо в пластиковую бутылку из-под воды, которую так и не закрыл. Уходя утром, когда их отпускали домой, он прямо так положил эту бутылку в полиэтиленовый пакет, из которого все эти испражнения капали и в камере и в коридоре.

Утром к нам приехал мой адвокат, который три часа провел под окнами отделения милиции, куда его упорно отказывались пускать, несмотря на ордер. Не дали копий ни протоколов, ни других материалов дела. Несколько раз нас водили в расположенный по соседству суд. И только в этот момент я познакомился и разговорился с единственным нормальным милиционером. Он то мне и сказал, что, по его мнению, в стране надвигается 37 год и что работать в таких условиях больше невозможно. На мое удивление он выразил восхищение нашей борьбой за свободу и свои права. Просил не обижаться ни на кого, ибо «работаем мы в ужасных условиях и за мизерную зарплату, а подставить могут в любой момент кого угодно».

Вот так и закончились эти безумные сутки моей жизни. Мы дождались освобождения всех, сели в машину и уехали. Забыть я это вряд ли смогу. Но если кто-то думал, что таким образом меня запугает, то он очень ошибся. Это лишь еще больше зарядило меня на дальнейшую борьбу.