Лет пятнадцать назад Марина Влади, приехавшая в Одессу на киносъемки, надписала мне свою книжку... Стояла такая же, как нынче, суровая зима. В «Лондонской», где она жила, не топили... Кофе в баре был полутеплым. Съемочной группе тогда не заплатили. Деньги закончились. И Марина Владимировна отдала коллегам свой гонорар...
Владимир Высоцкий, надеюсь, тоже подарил бы мне книгу с автографом, но... При жизни для него было несбыточной мечтой увидеть свои строки в книге, изданной на родине.
Я хорошо помню, как я с ним познакомился. А вот когда я впервые услышал его строки?

Наверное году в шестьдесят пятом, когда мой друг Юрка Хащевацкий спел:
– Красное, зеленое, желтое, лиловое,
Самое красивое – на твои бока...
Вообще, Юрка тогда пел много песен, чьих авторов мы и не знали. Потом оказалось – кто сомневался? – что вкус у Юры отменный. Это были Бродский, Галич и Высоцкий.

– Что же ты, зараза, бровь себе подбрила,
И чего надела, падла, синий свой берет...
Блатняк. Ничего особенного. Но задевало чего-то.
– Зачем мне считаться шпаной и бандитом –
Не лучше ль податься мне в антисемиты:
На их стороне хоть и нету законов, –
Поддержка и энтузиазм миллионов.
О, это было что-то совсем новое! Такого я еще не слышал!
А потом мне купили магнитофон «Днепр-11» и другой мой товарищ Боря Вайн добыл для переписывания огромную катушку песен Высоцкого. Качество? Ужасное. Сквозь треск и какое-то шипение едва прорывалось:

Но... На этой катушки были военные песни!

Я никогда не был штрафником, никогда не воевал, но почему-то от этой песни такая гордость поднималась в груди. А потом была и эта песня...

Романтик я безнадежный, да? Пусть! Все равно, даже сейчас, когда сижу у компьютера и выписываю строки из синенького двухтомника Высоцкого, в глазах слезы.

Потому что, наверное, и я, и такие, как я, будь такая беда, прошли бы через то, через что прошли герои Высоцкого. Прошли? Ох, не все, не все... Мой папа прошел! А сколько его друзей полегло...

Я все думаю: а отчего это я так полюбил военные песни Высоцкого? Наверное, потому, что победа в той страшной войне была последней победой, которой можно было гордиться. Потом были Корея и Вьетнам, Будапешт и Прага, позор, вечный позор Афгана... Нет, это был не позор парней, отдавших свои жизни по приказам подонков. Это был позор этих самых подонков, которые тогда правили нашей несчастной страной.
А сейчас страна у нас другая. А подонки… Что ж… Они есть и там, и там. И снова гибнут люди. Ничего не изменилось! Идут, идут по нашей земле чужие! Топчут…
И наверное, Владимир Высоцкий давно понимал это, иначе не прозвучала бы со сцены театра на Таганке эта песня:

Нет, имел ввиду поэт не солдат группы «Центр», а, наверное, мечты кремлевских палачей и убийц.
А потом мы познакомились на съемках фильма «Служили два товарища»...
И у меня появились совсем другие, записи Владимира Высоцкого. Чистые, с разговорами, тостами. И песни, песни... Веселые, грустные... Кстати, упоминание о будущей жене Высоцкого Марине Влади прозвучало задолго до их знакомства.

Вот уж воистину «... чем слово наше отзовется».
А еще его песни беспокоили. И звали, звали...

И, наверное, тогда, именно тогда появились уже и песни, которые можно и нужно назвать политическими. И первой из них для меня была и остается песня «Попутчик».

Знаете, даже сейчас мороз по коже пробирает. Правда-правда!
14 февраля 1966 года Владимир Высоцкий написал песню «О процессах над А. Синявским и Ю. Даниэлем». Песню, которая делает огромную честь его гражданскому мужеству и порядочности. Он, пожалуй, громче всех сказал об этом процессе, о своем неприятии подлости, насилия и клеветы, которыми окружили писателей.

Он очень дружил с Андреем Донатовичем и Марией Васильевной. Приходил и в Москве, и в Фонтен ля Роз, пел…
А потом был фильм «Вертикаль». И песни, многие из которых стали шлягерами. И это не обидно. Обидно, когда шлягером становится какая-то попсовая дрянь. А у Высоцкого гордые и красивые песни. И радостно, что их поют до сих пор.

И еще. Листая страницы книги, я вдруг наткнулся на вещую песню. У Высоцкого вообще много вещих песен. Но эта...

Знаете, а на этом я, наверное, завершу свой рассказ. 1967-й... Владимиру еще жить и жить. Писать и писать. Хоть в моем очерке он жив, и у него есть будущее.
Да, он играл в лучшем из театров, да он часто ездил за границу, да... Но он всю жизнь свою шел по «выжженной равнине». Ведь мы, надежно упрятанные за железный занавес, не знали, как нелепо, плохо и страшно мы живем. А он знал... И пел. Для нас. Пел так, что мы становились сильней и веселей. Он поддерживал каждого из нас. И шел, шел, шел... За метром метр...