Центральная тема данной работы - символическое представление психической целостности через концепцию Самости, историческим эквивалентом которой является Христос.

В этом аспекте Юнг исследует символ рыбы и его связь с астрологией, гностический и алхимический символизм.

I. Эго

II.Тень

III. Сизигия : анима и анимус

"И все это происходит, - говорят они, - дабы Иисус мог сделаться первой жертвой при разделении составных природ"
Ипполит, Elenhos, VII, 27, 8

Тема настоящей работы¹— идея Эры (греч. Aion). Мое иссле­дование призвано с помощью христианских, гностических и ал­химических символов самости пролить свет на перемену психи­ческой ситуации в рамках "христианской эры". С самого начала христианская традиция не только насыщена персидскими и иудейскими представлениями о начале и конце времен, но и пе­реполнена намеками на своего рода энантиодромическую пере­становку доминант. Имеется в виду дилемма Христа и Антихриста. По всей вероятности, на большинство исторических спекуляций по поводу времени и его периодизации оказали влияние астроло­гические идеи (что подтверждается примером Апокалипсиса). Таким образом, вполне естественно, что мои рассуждения враща­ются прежде всего вокруг символа Рыб, поскольку эра Рыб синх­ронистически сопутствует двухтысячелетнему развитию христиан­ства. Указанный отрезок времени не просто был периодом постепенного символического развертывания и, соответственно, психологической ассимиляции фигуры Антропоса ("Сына Чело­веческого"); он также внес в позицию человека изменения, уже в древних текстах предвосхищавшиеся ожиданием Антихриста. Так как эти тексты относят приход Антихриста к концу времен, мы имеем полное право говорить о "христианской эре", предполага­емое завершение которой должно совпасть со Вторым Пришест­вием. Подобные ожидания выглядят согласующимися с астроло­гическими представлениями о "платоновском месяце" Рыб. Непосредственным поводом обсудить все эти вопросы историчес­кого характера послужил для меня тот факт, что архетипический образ целостности, столь часто возникающий в продуктах деятель­ности бессознательного, имел в истории своих предшественников. Уже в очень раннее время они стали отождествляться с фигурой Христа, как показано в моей книге "Психология и алхимия". 2 Мои читатели настолько часто просили меня подвергнуть рас­смотрению взаимоотношения традиционной фигуры Христа и ес­тественных символов целостности, или самости, что я в конце концов осмелился взяться за эту задачу. Мне нелегко было ре­шиться на предприятие подобного рода, учитывая необычайные трудности, которые оно таит в себе; ибо, чтобы преодолеть все препятствия и избежать возможных ошибок, необходимы знания и осторожность, присущие мне, к сожалению, лишь в ограничен­ной степени. Я более или менее уверен в своих наблюдениях над эмпирическим материалом, но в полной мере осознаю и тот риск, которому подвергаю себя, вовлекая в поле зрения моей рефлексии свидетельства истории. Мне кажется, я также сознаю принимае­мую мною на себя ответственность, когда я, как бы продолжая исторический процесс ассимиляции, добавляю к многочислен­ным символическим вариациям на тему фигуры Христа еще од­ну — психологическую, или даже, как может показаться, свожу символ Христа к психологическому образу целостности. Однако моему читателю не следует забывать, что я не излагаю исповедание веры и не пишу тенденциозный трактат, но попросту рассматри­ваю то, как некоторые явления могут быть поняты с точки зрения нашего современного сознания, — понять же их мне кажется не­маловажным. Явления эти очевидным образом подвергаются опасности быть поглощенными пропастью непонимания и забве­ния, тогда как их понимание помогло бы нам избавиться от фи­лософской дезориентации, пролив свет на психические основания души и ее потаенные уголки. Эта книга в ее главных очертаниях складывалась постепенно, в течение многих лет, в ходе бесчис­ленных бесед с людьми всех возрастов и всевозможных судеб — людьми, в запутанных условиях нашего общества, лишенного кор­ней, похоже, теряющими всякий контакт со смыслом европейской культуры и впадающими в состояние внушаемости, служащей причиной и поводом для утопических психозов нашего времени. Я пишу об этом не как ревнитель веры, но как медик, с присущим медику чувством ответственности. Не пытаюсь я здесь и выступать в роли кабинетного ученого; в противном случае, я мог бы благо­разумно забаррикадироваться за безопасной стеной своей специ­ализации и не подвергать себя нападкам критики, а заодно и не подрывать свою научную репутацию из-за недостаточно адекват­ного знания истории. Насколько позволяли мне мои силы, огра­ничиваемые болезнью и преклонным возрастом, я приложил все старания к тому, чтобы как можно надежнее документировать свои материалы и, цитируя источники, облегчить проверку моих выводов.

К.Г. Юнг
май 1950 г.

1 [В швейцарском издании это предисловие .начинается следующим об­разом: "В настоящем томе (том VIII "Psychologische Abhandlungen") я помещаю две работы, которым подобает находиться рядом, посколь­ку, при всех их внешних и внутренних различиях, в них обеих затра­гивается основная тема данной книги — идея Эры (греч. Aion). Если работа моей сотрудницы, доктора Марии-Луизы фон Франц, посред­ством анализа "Страстей Св. Перпетуи" описывает переход от антич­ности к христианству, то мое собственное исследование призвано с помощью" ... и т.д. в соответствии с вышеприведенным текстом. В нашем издании "Die Passio Perpetuae" доктора фон Франц не вклю­чено в настоящий том. — Прим. издателей.]

2 Глава 5, "Параллель Lapis — Христос".

I. Эго

В ходе исследования психологии бессознательного я столкнулся с фактами, потребовавшими формулирования новых понятий. Одно из этих понятий - самость. Сущ­ность, получившая такое наименование, мыслится не вы­тесняющей другую сущность, бывшую ранее известной под названием эго, а скорее на правах понятия высшего поряд­ка включающей в себя последнюю. Эго мы понимаем как комплекс, с которым соотносится все содержимое соз­нания. Оно, по сути, образует центр поля сознания; а поскольку этим полем охватывается эмпирическая личность, эго выступает субъектом всех личностных актов сознания. Отношение некоего психического содержания эго служит критерием его осознанности, ибо это содер­жание осознано не раньше, чем субъект получит представ­ление о нем.

Данным определением мы описали и очертили сферу охвата субъекта. Теоретически, полю сознания не могут быть поставлены никакие пределы, поскольку оно способ­но к неограниченному расширению. Эмпирически оно, однако же, всегда обнаруживает свой предел, когда сталкивается с неизвестным. Последнее состоит из всего, нами не знаемого и, следовательно, не соотнесен­ного с эго как центром поля сознания. Неизвестной распадается на две группы объектов: те, что находятся вовне и могут быть восприняты посредством чувств, и те, что находятся внутри и воспринимаются непосредственно. Первой группой охватывается неизвестное во внешнем мире, второй - неизвестное в мире внутреннем. Вторую из указанных территорий мы называем бессознательным.

Эго, в своем качестве специфического содержимого сознания, представляет собой не простой и не элементар­ный, но комплексный фактор, в силу своей сложности не поддающийся исчерпывающему описанию. Опыт показы­вает, что оно покоится на двух основаниях, на первый взгляд различных: соматическом и психическом. Соматическое основание выводится из совокупности внут­ренних ощущений тела, которые, в свою очередь, уже обладают психической природой и ассоциированы с эго, а потому являются осознанными. Они производятся эндосоматическими раздражениями, лишь немногие из которых переступают порог сознания. Значительная часть этих раз­дражении происходит бессознательно, то есть лежит ниже порога сознания. Тот факт, что они подсознательны, совсем не обязательно означает, что они имеют чисто физиологический статус: о них это можно было бы сказать не с большим правом, чем о каких-либо иных психических содержаниях. Иногда они бывают способны переступать указанный порог, то есть становиться воспринимаемыми. Однако несомненно, что большая часть этих эндосоматических раздражении попросту не может быть осознана и настолько элементарна, что нет никаких причин приписы­вать им психическую природу - если только вы не разделя­ете философских взглядов, согласно которым жизненные процессы в любом случае являются психическими. Главным возражением против подобной вряд ли доказуемой гипоте­зы служит то, что она распространяет понятие психе за все и всяческие рамки, давая процессу жизни интерпретацию, лишенную строгого фактического подтверждения. Черес­чур широкие понятия обычно оказываются негодными инструментами из-за своей расплывчатости и туман­ности. Я, поэтому, предлагаю пользоваться термином «психическое» только в тех случаях, когда засвидетельст­вовано присутствие воли, способной модифицировать рефлексы либо инстинктивные процессы. Здесь я вынуж­ден отослать читателя к моей работе "OntheNatureofthePsyche"¹, где несколько подробнее обсуждается дан­ное определение "психического".

Таким образом, соматическая основа эго складывается из сознательных и бессознательных факторов. То же самое справедливо и в отношении психической основы: с одной стороны, эго опирается на совокупное поле соз­нания, с другой - на общую сумму бессознательных содержаний. Последние распадаются на три группы:

во-первых, это содержания, временно остающиеся под­сознательными и могущие быть воспроизведенными в произвольном порядке (память);

во-вторых, это содер­жания бессознательные, не поддающиеся произвольному воспроизведению; в-третьих, это содержания, вообще не могущие быть осознанными. О второй группе можно судить по спонтанным прорывам подсознательных содер­жаний в сознание.

Третья группа является гипотетичес­кой; ее существование логически выводится из фактов, стоящих за группой номер два. В нее входят содержания, которые либо еще не прорвались внутрь сознания, либо никогда не прорвутся в него.

Когда я сказал, что эго "опирается" на совокупное поле сознания, я не имел в виду, что оно есть это поле сознания. Если бы это было так, эго невозможно было бы отличить от поля сознания в целом. На самом деле, эго для него -всего лишь точка отсчета, опирающаяся на описанный выше соматический фактор и ограниченная им.

Хотя сами по себе основания эго относительно плохо известны и бессознательны, эго по определению предс­тавляет собой сознательный фактор. С эмпирической точки зрения, можно даже сказать, что оно приобретает­ся с ходом жизни индивида, Представляется, что оно впервые возникает из столкновения соматического фак­тора с окружающей средой и, однажды установившись в качестве субъекта, развивается на основе дальнейших столкновений с внешним и внутренним миром.

Невзирая на неограниченную протяженность своих оснований, эго никогда не бывает ни больше, ни меньше, чем сознание в целом. Эго как сознательный фактор, по крайней мере теоретически, поддается исчерпывающему описанию. Последнее, однако же, всегда будет не более чем портретом сознательной личности; в нем будут отсутствовать все черты субъекта, неизвестные ему или им не осознаваемые. Полная картина должна была бы включать их. Но полное описание личности абсолютно невозможно даже в теории, ибо бессознательный личнос­тный компонент непознаваем. Как показывает обшир­нейший опыт, этот бессознательный компонент ни в коем случае нельзя считать малозначительным. Напротив, свойства личности, обладающие решающим значением, зачастую бессознательны и либо воспринимаются только другими, либо могут быть обнаружены лишь с большим трудом и не без посторонней помощи.

Таким образом, ясно, что личность как целостный феномен не совпадает с эго, то есть с сознательной личностью, но образует некую сущность, которую над­лежит отличать от эго. Естественно, потребность в таком различении существенна только для психологии, считаю­щейся с фактом присутствия бессознательного, - и для такой психологии подобное различение чрезвычайно важно. Даже для юриспруденции - например, при решении вопроса о вменяемости - не лишено значения, осознанны или же неосознанны определенные психи­ческие факты.

Я предлагаю личность в целом, которая, несмотря на свою данность, не может быть познана до конца, называть самостью. Эго, по определению, подчинено самости и относится к ней как часть к целому. Внутри поля соз­нания оно, как мы сказали, обладает свободой воли. Под последней я предполагаю не какое-либо философское понятие, а всего лишь хорошо известный психо­логический факт "свободного выбора", точнее, субъ­ективное ощущение свободы. Но, точно так же, как наша свободная воля наталкивается на необходимость внешне­го мира, она обнаруживает свои пределы и в субъективном внутреннем мире, вне поля сознания, где на­талкивается на факты, принадлежащие самости. И, в точности как обстоятельства или внешние события "слу­чаются" с нами, ограничивая нашу свободу, так и самость воздействует на эго как на нечто объективно происходя­щее и весьма слабо поддающееся изменениям со стороны свободной воли. В самом деле, хорошо известно, что эго не только не может ничего поделать против самости, но даже иногда как будто бы ассимилируется бессознатель­ными компонентами личности, пребывающими в процессе развития, и сильно искажается ими.

В силу самой природы рассматриваемого предмета, невозможно дать эго какое-либо описание, за исклю­чением самого формального. При любом ином способе наблюдения придется принять во внимание индивидуаль­ность, присущую эго в качестве одной из его основных характеристик. Хотя те многочисленные элементы, что составляют этот комплексный фактор, сами по себе всег­да и везде одинаковы, они бесконечно вариативны в том, что касается их ясности, эмоциональной окрашенности и широты охвата. Поэтому оказывается, что результатих комбинирования, - то есть эго, - насколько мы можем судить, индивидуален, уникален и способен в определен­ной мере поддерживать свою идентичность. Его стабиль­ность относительна, поскольку иногда случаются далеко идущие трансформации личности. Изменения такого рода не обязательно являются патологическими; они также могут сопутствовать развитию и, следовательно, уклады­ваться в рамки нормы.

Будучи точкой отсчета поля сознания, эго выступает субъектом всех успешных попыток адаптации, в той мере, в какой последние реализуются усилием воли. Эго, таким образом, играет существенную роль в системе психичес­кой организации. Его позиция в ней настолько важна, что выглядит не лишенным основания предрассудок, соглас­но которому эго является центром личности, а поле сознания и есть психе perse (сам(а) по себе (лат.). - Прим. пер.)Если пренебречь несколь­кими многозначительными идеями, встречающимися у Лейбница, Канта, Шеллинга и Шопенгауэра, а также философскими экскурсами Каруса и фон Гартманна, ока­жется, что лишь в конце XIX века современная психо­логия с ее индуктивными методами открыла основания, на которые опирается сознание, и эмпирически доказала присутствие психе за пределами сознательной области. Благодаря этому открытию позиция эго, до тех пор бывшая абсолютной, подверглась релятивизации: хотя эго и удер­жало за собой свое качество центра поля сознания, возник­ли сомнения в том, является ли оно центром личности. Оно - часть личности, но не вся личность. Как я уже сказал, попросту невозможно оценить, насколько велика или мала его доля в ней, насколько оно свободно или же зависимо от свойств вышеназванной "вне-сознательной" психе. Мы только можем утверждать, что его свобода ограничена, а его зависимый характер доказан, и зачастую весьма убедительно. Мой опыт подсказывает, что никому не следует недооценивать зависимость эго от бессознатель­ного. Конечно, нет необходимости напоминать об этом тем, кто и без того склонен переоценивать важность последнего. Своего рода критерием меры здесь могут послужить психи­ческие последствия неверных оценок; далее мы еще вернем­ся к ним.

Выше мы видели, что, с точки зрения психологии соз­нания, бессознательное поддается делению на три группы различного содержания. Однако, с точки зрения психо­логии личности следует двухчастное деление - на "вне-сознательную" психе, содержимое которой личностно, и "вне-сознательную" психе, содержимое которой безлично и коллективно. В первую группу входят интегральные ком­поненты индивидуальной личности, которые с тем же ус­пехом могли бы носить сознательный характер; вторая группа, по сути, образует вездесущее, неизменное, повсюду одно и то же качество или субстрат психе perse. Конечно же, это - не более чем гипотеза. Однако нас подводят к ней природные особенности эмпирического материала, не говоря уже о высокой степени вероятности того, что общее сходство психических процессов у всех индивидов должно основываться на столь же общем и безличном принципе, имеющем силу закона, - точно так же как инстинкт, проявляющий свое действие у какого-либо индивида, есть лишь частная манифестация инстинктив­ного субстрата, общего у всех людей.

II.Тень

В то время как содержимое личного бессознательного приобретается на протяжении жизни индивида, содержаниями коллективного бессознательного неизменно оказываются архетипы, присутствующие в нем изначаль­но. Их соотношение с инстинктами я рассматриваю в других работах¹. С эмпирической точки зрения отчет­ливее всего можно характеризовать те из архетипов, которые производят самое частое и разрушающее воз­действие на эго. Эти архетипы - тень, анима и анимус². Среди них наиболее доступна тень, с ней легче всего познакомиться на опыте, поскольку ее природа в большой мере выводима из содержимого личного бессознательно­го. Единственным исключением из этого правила служат те довольно редкие случаи, когда подавленными оказыва­ются положительные качества личности и в последствии эго играет существенно отрицательную или же небла­говидную роль.

Тень представляет собой моральную проблему, броса­ющую вызов личностному эго в целом, ибо ни один человек не в состоянии осознать свою тень, не приложив серьезных усилий морального характера. Ее осознание предполагает признание реального присутствия темных аспектов личности. Акт подобного признания - существеннейшее условие самопознания любого рода; и, как правило, для совершения его нужно преодолеть немалое сопротивление. В самом деле, самопознание как психоте­рапевтическая процедура зачастую требует большого, тяжкого труда, растянутого на весьма долгое время.

Рассмотрение теневых характеристик - то есть изъянов, из которых составлена тень - с более близкого расстояния позволяет обнаружить, что они наделены эмоциональной природой, а также своего рода автономией; соответственно, им присуще свойство навязчивости, точнее сказать - влас­тного овладевания. Надо заметить, что эмоция обычно высту­пает не как собственная активность индивида, но как нечто случившееся с ним. Аффекты провоцируются чаще всего там, где слабее всего адаптация; при этом они раскрывают и причину ее слабости, а именно, определенную степень ущер­бности и наличие более низкого уровня развития личности. На этом пониженном уровне, с его неконтролируемыми или едва контролируемыми эмоциями, человек ведет себя в какой-то мере как дикарь, не только являющийся пас­сивной жертвой своих аффектов, но и примечательным образом неспособный к моральным суждениям.

Хотя при наличии проницательности и доброй воли тень может быть до некоторой степени ассимилирована сознательной частью личности, опыт показывает, что в ней присутствуют те или иные черты, демонстрирующие крайне упорное противодействие моральному контролю; повлиять на них оказывается почти невозможно. Соп­ротивление такого рода обычно связано с проекциями, которые не признаются таковыми, и их признание есть некое необычайное моральное свершение. Если обычно определенная часть специфических черт тени без особого труда принимается в качестве собственных свойств лич­ности, то в данном случае не помогают ни проницатель­ность, ни воля, поскольку источник эмоций заключен, вне всякого сомнения, в другом лице. Не имеет значения, насколько очевидным может быть для стороннего наблю­дателя наличие проекций, - надежды на то, что субъект сам заметит их, все равно крайне малы. Необходимо убедить его, что он отбрасывает очень длинную тень, прежде чем он согласится убрать свои эмоционально окрашенные проекции с их объекта.

Предположим, определенный индивид не проявляет ни малейшей склонности признать свои проекции. В таком случае, фактор, ответственный за создание проекций, получает свободу действий и возможность достичь своей цели - если она у него есть - или спровоцировать какую-либо иную характерную для него ситуацию. Как нам известно, проецирование осуществляется не созна­тельным субъектом, а бессознательным. То есть человек не создает проекции, - он сталкивается с ними. Резуль­татом проекций является изоляция субъекта от его окру­жения, ибо на месте реальных отношений с этим окру­жением теперь оказывается лишь нечто иллюзорное. Из-за проекций мир для человека превращается в отражение его собственного неведомого лица. В конечном счете они, таким образом, ведут к состоянию аутоэротизма либо аутизма, при котором человек измышляет для себя осо­бый мир, реальность коего навеки неприкосновенна. По­являющиеся как результат этого sentimentd'incompletude(чувство неполноты, недостаточности (фр.) - Прим. пер.) и еще худшее ощущение бесплодия, в свою очередь, посредством проекции получают объяснение как злонамеренность окружающих, и такой порочный круг еще усиливает изоляцию. Чем больше проекций успело вкли­ниться между субъектом и его окружением, тем затрудни­тельнее для эго увидеть что-либо сквозь свои иллюзии. Один мой сорокапятилетний пациент, страдавший неврозом принуждения с двадцатилетнего возраста, как-то сказал мне: "Но не могу же я признаться себе, что потратил впустую лучшие двадцать пять лет своей жизни!"

Зачастую, весьма трагическое зрелище представляет собой человек, явно запутывающий и собственную жизнь и жизни других, и при этом остающийся совершенно неспособным увидеть, до какой степени вся трагедия исходит от него же самого, и как он сам поддерживает ее и дает ей пищу. Не сознательно, конечно, - ибо сознание его поглощено жалобами и проклятиями в адрес веролом­ного мира, отодвигающегося все дальше и дальше. Скорее можно утверждать, что бессознательный фактор прядет нить иллюзий, заслоняющих собою мир. В конце концов формируется кокон, полностью опутывающий человека.

Можно было бы предположить, что подобные про­екции, почти или даже вовсе неуничтожимые, должны принадлежать области тени - то есть, негативной стороне личности. Однако, наступает момент, когда это предполо­жение перестает себя оправдывать, поскольку возни­кающие символы относятся теперь уже к лицу противо­положного пола: у мужчины к женщине, и наоборот. Источником проекций выступает уже не тень, всегда наделенная тем же полом, что и субъект, а некая до­полнительная по половому признаку фигура. Здесь мы сталкиваемся с анимусом женщины и анимой мужчины -двумя соотносительными архетипами, автономный бес­сознательный характер которых объясняет устойчивость их проекций. Хотя тень представляет собой мотив, столь же хорошо известный мифологии, как и анима и анимус, в ней собрано прежде всего личное бессознательное, а потому ее содержимое без особых затруднений поддается осознанию. Этим тень отличается от анимы и анимуса, ибо если увидеть тень и распознать ее довольно легко, то анима и анимус гораздо дальше отстоят от сознания и в нормальных условиях осознаются редко, чтобы не сказать никогда. Тень можно разглядеть при условии некоторой самокритичности, - поскольку природа ее личностна. Однако те же трудности, что с анимой и анимусом, возникают и с тенью, когда она предстает как архетип. Иными словами, вполне в пределах человеческих способ­ностей признать относительное зло своей природы, но попытка заглянуть в лицо абсолютного зла оказывается редким и потрясающим по воздействию опытом.

1 "Instinct and the unconscious" и"On the Nature of the Psyche", пaр.397

2 Содержание этой, а также следующей главы взято из лекции, прочитанной в Швейцарском обществе практической психологии, Цюрих, 1948 г. Материал впервые был опубликован в:Wiener Zeitch-riftfuerNervenheikundeund deren Grenzaebiete,I(1948):4.

 

III. Сизигия : анима и анимус

 

Что же это за фактор, создающий проекции. На Восто­ке его называют "Пряхой" ¹ - Майей, своим танцем порож­дающей иллюзии. Даже если бы мы заранее не знали символики сновидений, этот идущий с Востока намек навел бы нас на верный след: окутывающий, объемлющий и поглощающий элемент безошибочно указывает на мать², то есть на отношение сына к его реальной матери, к ее образу и к женщине, которая для него станет матерью. Его Эрос пассивен как у ребенка: он надеется быть пойманным, втянутым, окутанным и поглощенным. В действительности он стремится попасть в обороня­ющий и питающий материнский зачарованный круг, в состояние младенца, избавленного от всех хлопот, испы­тывающего на себе заботу всего мира, который прямо-таки заставляет его быть счастливым. Неудивительно, что реальность исчезает из поля зрения!

Если эта ситуация драматизируется (ибо бессозна­тельное обычно драматизирует ее), то мы видим перед собой, в психологическом плане, человека, живущего регрессивно, стремящегося вернуться в детство, к своей матери, бегущего от холодного жестокого мира, отказав­шего ему в понимании. Зачастую рядом с ним действи­тельно находится мать, которая внешне немало заботиться о том, чтобы ее сын стал мужчиной, но на деле не пренебрегает ничем в своих неустанных жертвенных стараниях помешать ему повзрослеть и жениться. Между матерью и сыном имеется тайный заговор, и можно наблюдать, как каждый из них помогает другому в преда­тельстве по отношению к жизни.

Кто из них виновен в этом - мать или сын? По всей вероятности, оба. Неудовлетворенную тоску сына по жизни и по внешнему миру следует принимать всерьез. У него есть подлинное желание соприкоснуться с реаль­ностью, заключить в объятия землю и заставить житейс­кую ниву приносить плоды. Однако же все, что он делает, - не более чем серия судорожных попыток, ибо и его инициатива, и его способность к постоянству подор­ваны таящейся в нем памятью о том, что мир и счастье в мире можно получить как дар - от матери. Тот участок мира, с которым он, как всякий человек, вынужден сталкиваться снова и снова, всегда в какой-то степени неправилен, поскольку не падает ему в руки, не бежит навстречу, а сопротивляется, требует завоевывать себя и слушается только силу. Он, этот мир, предъявляет требо­вания к мужеству человека, к его рвению, прежде всего - к его смелости и решимости, когда доходит до того, что самое бытие его ложится на чашу весов. Здесь ему потребуется вероломный Эрос, способный подвигнуть его на забвение матери и на тяготы первой любви в его жизни. Но мать, предвидя такую опасность, старательно воспитывала в нем добродетель верности и преданности, дабы предохранить его от риска моральной дезинтег­рации, сопутствующего любым жизненным перипетиям. Он слишком хорошо усвоил эти уроки, а потому остается верен матери. Это естественным образом вызывает у нее глубочайшую обеспокоенность (например, если в резуль­тате, он окажется гомосексуальным), но в то же время и дает ей бессознательное удовлетворение несомненно мифо­логического свойства. Ибо воцарившиеся теперь отно­шения между ними воплощают древнейший, священ­нейший архетип брака матери с сыном. В конце концов, что этот пошлый мир, с его актами гражданской регистра­ции, конвертами с зарплатой и ежемесячными взносами за квартиру, может предложить такого, что смогло бы перевесить мистический трепет иерогамии? Что окажет­ся важнее увенчанной звездами женщины, преследуемой драконом, или же благочестивой тьмы, скрывающей брак Агнца?

Этот миф более, чем какой-либо другой, иллюстрирует природу коллективного бессознательного. На данном уровне мать одновременно стара и молода, она - и Деметра и Персефона, а сын - одновременно и супруг и дремлющий, свернувшись клубочком, младенец. Несо­вершенства реальной жизни с ее трудностями приспособ­ления и многочисленными разочарованиями конечно же никак не могут конкурировать с этим состоянием не­описуемого совершенства.

Что касается сына, фактор, порождающий у него про­екции, идентичен с образом матери, вследствие этого замещающим реальную мать. Проекция может быть ус­транена лишь тогда, когда сын увидит, что в царстве его психе присутствует образ не только матери, но и дочери, и сестры, и возлюбленной, и небесной богини, и хтонической Баубо. Любая мать и каждая возлюбленная вы­нужденно превращается в носительницу и воплощение этого вездесущего нестареющего образа, соответствую­щего глубочайшей внутренней реальности мужчины. Этот небезобидный образ Женщины принадлежит ему, мужчине; она замещает собой ту верность, от которой он иногда вынужден отказаться в интересах жизни; она служит столь необходимой компенсацией за риски, жер­тву и борьбу, завершающуюся разочарованием; она -утешение за всю горечь жизни. И, в то же время, она - великая фокусница и соблазнительница, своей Майей завлекающая его в жизнь, - не только в ее осмысленные и полезные аспекты, но и в ее пугающие парадоксы и двусмысленности, сопряженные с балансированием между добром и злом, успехом и крахом, надеждой и отчаянием. Она, будучи источником наибольшей опас­ности для мужчины, требует от него максимальных усилий; и если он способен на них, то она отнесется к этому с благосклонностью.

 Этот образ Шпиттелер называет "Госпожа Душа". Вместо такого названия, я предложил термин "анима", чтобы указать на нечто специфическое, для чего слово "душа" оказывается слишком общим и расплывчатым обозначением. Эмпирической реальностью, которую суммирует понятие анимы, является крайне драматичес­кое по характеру содержимое бессознательного. Его, ко­нечно, можно описать рациональным научным языком; но тогда совершенно не удается выразить его живые харак­теристики. А потому при описании процессов жизни психе я намеренно и сознательно отдаю предпочтение драматическому, мифологическому способу мыслить и говорить: он не только более выразителен, но и более точен, чем абстрактная научная терминология, привы­чная игра которой - думать, что ее теоретические фор­мулировки в один прекрасный день станут алгеб­раическими уравнениями.

Итак, фактором, порождающим проекции, выступает анима, точнее - бессознательное, представляемое анимой.

 Появляясь в снах, видениях и фантазиях, она всегда принимает персонифицированную форму, показывая тем самым, что воплощенный в ней фактор обладает всеми примечательными характеристиками женского сущест­ва³. Она - не измышление сознания, а спонтанный про­дукт бессознательного. Она также - и не фигура, замеща­ющая мать. Напротив, есть все основания считать нуминозные свойства, наделяющие материнский образ столь опасной силой, производными от коллективного архетипа анимы, заново обретающего плоть в каждом ребенке мужского пола.

Поскольку анима представляет собой архетип, обна­руживающийся у мужчин, то разумно будет предпо­ложить, что некий эквивалентный архетип должен иметь­ся и у женщин; ибо как женский элемент служит компен­сацией мужчине, так и мужской - компенсацией женщине. Я, однако, не хочу, чтобы из-за подобной аргументации создалось впечатление, что к установ­лению указанных компенсаторных отношений мы пришли путем дедукции. Напротив: для эмпирического постиже­ния природы анимы и анимуса понадобился обширный, долгий и разнообразный опыт. Таким образом, все, что мы скажем об этих архетипах, либо поддается прямой проверке, либо благодаря фактам становится как мини­мум весьма вероятным. Вместе с тем, я полностью отдаю себе отчет в том, что сейчас мы обсуждаем пионерскую работу, по самой своей природе носящую временный характер.

Как мать для сына, так и отец для дочери оказывается первым, на кого фактор, содержащий проекции, наклады­вает их. Практический опыт такого рода отношений скла­дывается из множества индивидуальных случаев, предос­тавляющих в наше распоряжение всевозможные вариа­ции на одну и ту же основную тему. Поэтому краткое их описание может быть только схематическим.

Компенсацией женщине служит мужской элемент; как следствие, ее бессознательное несет на себе, так сказать, маскулинный отпечаток. В результате возникает сущест­венное психологическое различие между мужчинами и женщинами, и я соответствующим образом назвал фак­тор, отвечающий за создание проекций у женщин, словом "анимус", что означает "разум" или "дух". Анимус соот­носится с отцовским Логосом, так же как анима - с материнским Эросом. Я, однако, не намерен давать этим двум интуитивным понятиям слишком уж специфические определения. Эрос и Логос я использую просто как вспомогательные понятия, позволяющие описать тот факт, что сознание женщины в большей мере харак­теризуется связующими свойствами Эроса, а не разли­чением и познанием, ассоциирующимися с Логосом. У мужчин Эрос, то есть функция отношения, достигает меньшего развития, чем Логос. Напротив, для женщин Эрос - выражение их подлинной природы, тогда как их Логос зачастую представляет собой всего лишь досадную ошибку. Он порождает недоразумения, а исходящие от него интерпретации вызывают раздражение у друзей и родственников. Так происходит потому, что женский Логос составлен из мнений, заменяющих собою размыш­ления; под мнениями я подразумеваю априорные предпо­ложения, претендующие на абсолютную истинность. Всем известно, что предположения такого рода могут  быть невероятно раздражающими. Поскольку анимус -великий спорщик, его действия лучше всего наблюдать во время тех дискуссий, в которых обе стороны считают себя правыми. Мужчины также способны спорить очень по-женски, когда бывают одержимы анимой и превраща­ются, таким образом, в анимус своей собственной анимы. Проблема тогда становится предметом их личных обид и тщеславия (как если бы они были женщинами); для женщин же она становится вопросом силы - силы истины, справедливости или какого-нибудь "изма", пос­кольку об их тщеславии уже успел позаботиться парик­махер. В женской аргументации большую роль всегда играет "Отец" (то есть, сумма расхожих мнений). Сколь бы дружелюбным и любезным ни был Эрос женщины, никакая логика на свете не сдвинет ее с места, если ею движет анимус. У мужчины зачастую возникает ощу­щение (не такое уж неверное), что только соблазнение, побои или насилие смогли бы оказать необходимое воз­действие. Он не осознает, что эта в высшей степени драматическая ситуация тотчас бы пришла к банальному и тихому завершению, если бы он покинул поле битвы, оставив какой-нибудь другой женщине право продолжать сражение (своей жене, например, если она сама и не есть та "лошадь, которую занесло"). Такая здравая мысль почти никогда не приходит ему на ум, поскольку ни один мужчина не способен долее пяти минут разговаривать с анимусом и не пасть жертвой своей собственной анимы. Всякий, у кого достанет чувства юмора, чтобы беспри­страстно выслушать вытекающий диалог, будет просто поражен изобилием общих мест, некстати применяемых трюизмов, клише, взятых из газет и романов, и всякого рода затертых банальностей, перемежающихся грубыми передергиваниями и умопомрачительным отсутствием логики. Этот диалог, независимо от его участников, пов­торяется многие миллионы раз на всех языках мира, всегда оставаясь в сущности одним и тем же.

Указанным примечательным фактом мы обязаны сле­дующему обстоятельству: когда сходятся вместе анимус и анима, то анимус вынимает из ножен меч силы, а анима источает яд иллюзий и соблазна. Исход далеко не всегда отрицателен, так как оба участника в этой ситуации способны влюбиться (особый случай любви с первого взгляда). Язык любви удивительно однообразен, он поль­зуется затасканными формулами с безграничным дове­рием и пиететом, и двое партнеров в который раз оказы­ваются в банальной коллективной ситуации. При этом они разделяют иллюзию совершенно индивидуального отношения друг к другу.

Как в своих положительных, так и в своих отрицатель­ных аспектах отношение "анима/анимус" всегда перегру­жено "ожесточенностью"; то есть оно эмоционально и, следовательно, коллективно. Аффекты понижают уровень отношений, приближая их к общей инстинктивной основе, где уже не может быть и речи о чем-то индивидуальном. Часто отношения продолжают идти своим путем незави­симо от людей, участвующих в них, И люди эти впос­ледствии не знают, что же все-таки случилось с ними.

Если облако "ожесточенности", окутывающее муж­чину, состоит главным образом из чувствительности и раздражения, то у женщины оно выражает себя в виде упрямых мнений, предвзятых интерпретаций, инсинуа­ций, непонимания; все это направлено к тому, чтобы разрушить отношения двух человеческих существ (ино­гда эта цель успешно достигается). Женщина, как и мужчина, попадается в сеть иллюзий, сплетенных ее ближним демоном, и в своем качестве дочери, которая одна лишь понимает отца (то есть, всегда во всем права), переносится в некую волшебную страну, где она подобно овце пасется на лугу под присмотром пастуха - своего анимуса.

Анимус, как и анима, имеет также положительный аспект. Посредством фигуры отца он выражает не только расхожие мнения, но равным образом и то, что мы обычно называем духом, в частности - философские или религиозные идеи, или же, скорее, соответствующую им позицию. Анимус, таким образом, исполняет роль психопомпа, посредника между сознанием и бессознательным и персонифицирует последнее. Как анима, будучи инте­грирована, становится Эросом сознания, так и анимус становится Логосом; и, как анима наделяет сознание мужчины соотнесенностью и способностью вступать в отношения, так анимус придает сознанию женщины спо­собность к рефлексии, обдумыванию, самопознанию.

Действие анимы и анимуса на эго в принципе одно и то же. Это действие крайне трудно устранить, ибо оно, во-первых, обладает необычайной силой и мгновенно наполняет эго-личность несокрушимым чувством правоты и праведности. Во-вторых, исходная причина этого действия оказывается спроецированной и представляется заключенной в объектах и объективных ситуациях. Пола­гаю, обе названные характеристики можно проследить в качестве особенностей, присущих архетипу. Ведь архе­тип, конечно же, существует априорно. Возможно, этим объясняется зачастую совершенно иррациональное, но бесспорное и несомненное существование определенных настроений и предубеждений. Вероятно, на них также трудно повлиять именно из-за мощного суггестивного эффекта, исходящего от архетипа. Он зачаровывает соз­нание, берет его в плен, как бы гипнотизирует. Эго при этом часто испытывает смутное чувство морального пора­жения, после чего ведет себя еще более оборонительно, самоуверенно, с еще большим вызовом, создавая тем самым порочный круг, лишь усиливающий его чувство неполноценности. Тогда из-под человеческих отношений выбивается почва, ибо как мания величия, так и комплекс неполноценности делает невозможным взаимное при­знание, без которого отношений не бывает.

Как уже говорилось, легче проникнуть взглядом в тень, чем в аниму или анимус. Общаясь с тенью, мы имеем некоторое преимущество, даваемое нам нашим образованием, всегда старавшимся убедить людей в том, что они сделаны отнюдь не из чистого золота. Поэтому каждому из нас сразу же становится понятно, что подра­зумевается под "тенью", "низшими сторонами личности" и т.п. Если человек забыл об этом, его память с легкостью освежат воскресная проповедь, жена или налоговый инспектор. Однако если мы имеет дело с анимой либо анимусом, все не так просто. Во-первых, образование морального характера в данном плане отсутствует, а во-вторых, большинство людей вполне удовлетворяются своей самоуверенностью и предпочитают поносить друг друга (если не хуже!), но не признавать свои проекции. В самом деле, наличие иррациональных настроений у мужчин и иррациональных мнений у женщин кажется чем-то естественным. Можно предположить, что такое положение дел имеет инстинктивную основу и должно сохраниться навсегда, дабы увековечить Эмпедоклову игру любви и ненависти между элементами. Природа консервативна и неохотно допускает смену своего пути; самым упрямым образом она обороняет неприкосновен­ность заповедников, где обитают анима и анимус. Поэто­му осознать проекции анимы/анимуса намного труднее, чем признать свою теневую сторону. В обоих случаях нужно, конечно, преодолевать определенные моральные преграды в виде тщеславия, амбиций, самомнения, разд­ражения и т.п., однако в случае проекций к ним прибав­ляются всякого рода интеллектуальные затруднения, не говоря уже о содержимом проекции, с которым попросту неведомо что делать. В довершение всего появляются сильные сомнения насчет того, не чересчур ли мы вмешиваемся в дела природы, извлекая на свет сознания вещи, которые лучше было бы оставить в покое.

Хотя я на своем веку встречал немалое число людей, способных без особых интеллектуальных и моральных затруднений понять, что подразумевается под анимой и анимусом, попадается и великое множество других, кому стоит большого труда увидеть в этих эмпирических понятиях что-либо конкретное. Это показывает, что эти понятия отчасти выходят за рамки повседневного опыта. Их непопулярность обусловлена именно их непривы­чностью. Как следствие, против них мобилизуются пред­рассудки, и указанные понятия табуируются, подобно всему неожиданному.

Так что потребовав рассеять проекции, поскольку это принесет пользу и преимущества во всех отношениях, мы сразу же вступаем на новую территорию. До сих пор каждый был убежден, что такие представления как "мой отец", "моя мать" и т.д., представляют собой не что иное, как верное отображение реальных родителей, во всех Деталях соответствующее оригиналу, и что, если кто-нибудь произносит слова "мой отец", за ними стоит именно то, чем его отец является в реальности. Человек и в самом деле думает, что имеет в виду своего реального отца; однако же, предположение о тождестве ничуть не создает самого тождества. Вот где вступает в действие заблуждение enkekalymmenos("скрытый под покрыва­лом")⁴. Если в свое психологическое уравнение некий Икс введет имеющийся у него образ отца, который он отождествляет со вполне реальным отцом, уравнение не будет решаться, так как включенная в него неизвестная величина не согласуется с реальностью. Наш Икс пренеб­рег тем фактом, что его представление о человеке состоит, во-первых, из полученной им по всей вероят­ности весьма неполной картины облика реального лица и, во-вторых, из проделанных им самим субъективных модификаций этой картины. Представление Икса о своем отце есть некая комплексная величина, за которую реаль­ный отец отвечает лишь частично, а значительно большая доля ответственности за нее лежит на сыне. Это настоль­ко верно, что всякий раз, когда последний либо критикует, либо превозносит своего отца, он бессозна­тельно метит в самого себя, тем самым вызывая те же психические последствия, что и у людей, склонных пре­небрежительно высказываться о себе или же, напротив, себя перехваливать. Однако, если Икс тщательно сопос­тавит свои реакции с реальностью, он получит шанс заметить, что допустил просчет, когда-то не сумев понять на основании поведения отца ложность своего представления о нем. Но, как правило, всякий Икс уверен в своей правоте, - а если кто-то и неправ, это без сомнения, другой. Если у нашего Икса недостаточно развит Эрос, то либо он останется индифферентным к неадекватным отношениям, сложившимся у него с отцом, либо его будет раздражать непоследовательность и вообще непости­жимость отца, чье поведение на самом деле никогда не соответствует тому, каким Икс видит его. Вследствие этого Икс считает, что имеет полное право чувствовать себя обижаемым, непонимаемым и даже предаваемым.

Нетрудно представить себе, насколько желательно было бы в таких случаях устранить проекцию. И всегда находятся оптимисты, верящие в наступление золотого века сразу же, как только людям будет указан правиль­ный путь. Однако, пусть попробуют объяснить этим самым людям, что те ведут себя подобно собаке, охотя­щейся за собственным хвостом. Чтобы заставить челове­ка увидеть изъяны своей позиции, нужно гораздо больше, чем просто "сказать" ему, ибо в деле задействовано нечто большее, чем все подвластное обычному здравому смыс­лу. Здесь мы сталкиваемся со своего рода фатальным непониманием, в обычных условиях всегда остающимся вне пределов досягаемости. Это все равно, что ожидать от среднего законопослушного гражданина, чтобы он признал себя преступником.

Я упоминаю обо всем этом лишь для того, чтобы продемонстрировать порядок величины проекций анимы/анимуса, равно как и необходимых для их устра­нения моральных и интеллектуальных усилий. Не все содержимое анимы и анимуса, однако, является спро­ецированным. Многие из его компонентов спонтанно проявляются в снах и тому подобном; многие другие могут быть осознаны с помощью активного воображения. Так мы узнаем, что в нас живут мысли, чувства и аффекты, о возможности которых мы никогда и не подоз­ревали. Естественно, подобная возможность покажется сущей фантастикой любому, кто не испытал ее на себе, -ибо нормальный человек "знает, что он думает". Столь детская поза, принимаемая "нормальным человеком", пред­ставляет собой попросту правило, и ни от кого неискушен­ного в данной сфере невозможно ожидать понимания действительной природы анимы и анимуса. Приведенные соображения вводят нас в совершенно новый мир психологического опыта, если, конечно, мы преуспеем в осуществлении его на практике. Тот, кто преуспеет, будет озадачен, узнав, насколько многого не ведает и никогда не ведало эго. Такие достижения в самопознании в наши дни все еще крайне редки, и обычно они заранее оплачены неврозом, если не чем-нибудь худшим.

В фигурах анимы и анимуса получает свое выражение автономный характер коллективного бессознательного. Эти фигуры персонифицируют те элементы его содержимого, которые, будучи извлеченными из проекций, способны интегрироваться в сознание. В этом смысле обе фигуры представляют функции, отфильтровывающие со­держимое коллективного бессознательного и передающие его сознанию. Их поведение, однако, таково лишь до тех пор, пока тенденции сознания и бессознательного расх­одятся не слишком сильно. Если же возникает какое-либо напряжение, эти функции, прежде безобидные, в пер­сонифицированной форме входят в конфронтацию с соз­нанием и ведут себя как целые системы, отколовшиеся от личности, или как некие частичные души. Данное срав­нение неверно лишь в одном: ничего из ранее принадле­жавшего эго-личности не откалывалось от нее - на­против, две упомянутые фигуры представляют беспокой­ное приращение к ней. Причина подобного их поведения в том, что, хотя содержимое анимы и анимуса поддается интеграции, сами они не могут быть интегрированы, поскольку являются архетипами. В таком своем качестве они образуют фундамент психической структуры, в своей совокупности выходящей за пределы сознания и, следо­вательно, не могущей быть объектом непосредственного познания. Хотя действие анимы и анимуса можно осоз­нать, сами они суть факторы, лежащие вне сознания, недосягаемые для восприятия и воли. Поэтому, незави­симо от интеграции их содержаний, они остаются авто­номными, и об их присутствии всегда необходимо помнить. Последнее крайне важно с терапевтической точки зрения, ибо, непрерывно наблюдая за бессознатель­ным, мы отдаем ему ту дань, которая в большей или меньшей мере гарантирует его сотрудничество. Как нам известно, с бессознательным невозможно "поладить" раз и навсегда. Фактически, одна из важнейших задач психической гигиены состоит в том, чтобы постоянно уделять внимание симптоматике бессознательных про­цессов и содержимого бессознательного, - по той простой причине, что сознательная психика подвергается опас­ности стать однобокой, зациклиться на проторенных до­рожках или зайти в тупик. Дополнительная компенсаторная функция бессознательного дает возможность в какой-то мере избежать этих опасностей, которые особенно велики при неврозе. Полностью успешной компенсация бывает только в идеальных условиях, когда жизнь доста­точно проста, чтобы можно было без колебаний и ошибок бессознательно следовать извилистым путем инстинкта. Чем более цивилизован, сознателен и сложен человек, тем менее он может следовать инстинктам. Его услож­ненные жизненные условия и среда влияют с такой силой, что заглушают тихий голос природы; ее голос замещают мнения, верования, теории и коллективные тенденции, поддерживающие собой все аберрации созна­тельной психики. Чтобы компенсация заработала, в таких случаях необходимо специально обращать внимание на бессознательное. В этой связи особенно важно не предс­тавлять себе архетипы бессознательного как стремитель­но меняющуюся фантасмагорию неуловимых образов, но видеть в них постоянно действующие автономные факто­ры (ибо таковыми они и являются).

Как показывает практический опыт, оба вышеуказан­ных архетипа наделены фатальностью, иногда способной приводить к трагическим последствиям. Они, в букваль­ном смысле, - мать и отец всех губительных сплетений судеб, и в этом своем качестве издавна признаны повсюду в мире. Вместе они образуют божественную пару⁵, один из членов которой, в соответствии с природой Логоса, характеризуется пневмой иnous (Разум (греч.) - Прим. пер.),подобно Гермесу, пос­тоянно меняющему цвета, тогда как второй, сообразно своей периоде Эроса, наделен чертами Афродиты, Елены (Селены), Персефоны и Гекаты. Оба представляют собой бессознательные силы, фактических "богов", каковыми справедливо считал их древний мир. Называть их так -означает отвести им центральное положение на шкале психологических ценностей, принадлежавшее им всегда, независимо от того, признавалось ли оно на сознательном Уровне: ибо власть их возрастает пропорционально той мере, которую они оставляют в бессознательном. Те, кто не видит их, пребывают в их руках, - наподобие того, как эпидемия тифа более всего свирепствует, если его источник неизвестен. Даже в христианстве божественная пара не сошла на нет, но в лице Христа и Церкви - его невесты⁶ заняла одно из высочайших мест. Такого рода параллели очень помогают нам в наших попытках отыс­кать верный критерий оценки значимости двух указанных архетипов. Все, что может сообщить о них сознание, малозначительно и почти незаметно. Лишь пролив свет на темные глубины психе и рассмотрев странные, извилистые пути человеческой судьбы, мы постепенно уясняли обширность влияния этих двух факторов, допол­няющих собой нашу сознательную жизнь.

Подводя итоги, я хотел бы подчеркнуть, что интег­рация тени, или осознание личного бессознательного, знаменует первый этап аналитического процесса, и что без него невозможно осуществить признание анимы и анимуса. Тень может быть осознана только через взаимо­отношения с партнером, анима же и анимус - только через отношения с партнером противоположного пола, ибо лишь внутри таких взаимоотношений начинают дей­ствовать их проекции. Признание анимы у мужчины создает триаду, одна треть которой трансцендентна: триада состоит из мужчины-субъекта, противоположного ему субъекта-женщины, и трансцендентной анимы. У женщины ситуация обратна. Недостающим четвертым элементом, который превратил бы триаду в тетраду, у мужчины будет архетип Мудрого Старца (мною здесь не обсуждавшийся), а у женщины - Хтонической Матери. Все четыре элемента вместе образуют наполовину имма­нентную и наполовину трансцендентную тетраду - архетип, который я называю брачным кватернионом ⁷. Брачный кватернион служит исходной схемой не только для самости, но также для структуры первобытного общества с его кросс-кузенными браками, брачными клас­сами и разделением поселения на четыре квартала. С другой стороны, самость есть образ Бога; по крайней мере, она неотличима от него. Духу раннего христианства не было чуждо знание об этом, - иначе вряд ли Климент Александрийский сказал бы, что тот, кто знает самого себя, знает и Бога⁸.

1 Erwin Rousselle, "Seelische Fuhrung im lebenden Taoismus", Pl.I, pp. 150, 170. Руссель называет пряху "животной душой". Имеется расхожая фраза "прялка пришла в движение". Я определил анимукак персонификацию бессознательного.

2 Здесь и далее, слово "мать" понимается не в его буквальном смысле, но в качестве символа всего, что обладает материнской функцией.

3 Анима, конечно же, является характерной фигурой в художест­венной литературе. Вчислесвежихпубликацийобаниме: Linda Fierz-David, The Dream of Poliphilo, атакжемоя"Psychology of the Transference". Анима как психологическое понятие впервые появляет­ся в XVI в, у гуманиста Рихарда Вита. См. в моей работеMysterium Coniunctionis,par.91ff.

4 Данный парадокс, восходящий к Эвбулиду из Мегары, таков:

"Можешь ли ты узнать своего отца?" - Да. "Можешь ли ты узнать этого человека под покрывалом?" - Нет. "Этот человек под покрыва­лом - твой отец. Следовательно, ты и можешь узнать своего отца и не можешь узнать его".

5 Естественно, это - не психологическое и, тем более, не метафизическое определение. Как я указывал в "Отношение между Я и бессознательным", сизигию составляют три элемента: женское начало в мужчине и мужское начало в женщине; имеющийся у мужчины опыт общения с женщиной (и наоборот); и, наконец, мас-кулинный и фемининный архетипические образы. Первый элемент может быть интегрирован в структуру личности посредством процесса осознания, последний - не может.

6 "Ибо в Писании сказано: Бог создал мужское и женское; мужс­кое есть Христос, а женское есть Церковь". - Второе послание Климента Коринфянам, XIV, 2 (перевод Лейка I, р.151). В иконог­рафии место Церкви часто переходит к Марии.

7 "ThePsychologyoftheTransference" Ср. ниже, пар. 358, ква­тернион наассенов.

8 Ср. ниже, пар. 347.

Серия сообщений "Христос":

Христос

Часть 1 - АION. Исследование феноменологии самости. К.Г. Юнг. Главы с I по III
Часть 2 - Самость. Глава IV из книги К.Г. Юнга АION. Исследование феноменологии самости
Часть 3 - АION. Исследование феноменологии самости. К.Г. Юнг. Глава V
...
Часть 11 - Структура и динамика самости. Глава XIV из книги К.Г. Юнга АION. Исследование феноменологии самости
Часть 12 - Продолжение главы XIV. Структура и динамика самости
Часть 13 - Заключение. Глава XV из книги К.Г. Юнга АION. Исследование феноменологии самости