Зиновий Гердт
21 сентября 1916 —
18 ноября 1996
Его любили миллионы, ему жали руку незнакомые люди в любом городе, где бы он ни был, в любой стране. Журналисты считали счастьем возможность взять у него интервью. Настоящий интеллигент. Светлый ум. Восхитительное чувство юмора. Невероятно талантлив. Он всегда приносил с собой праздник. Его любили и коллеги артисты, и режиссеры. Он дружил с талантливейшими писателями и поэтами. Его достоинства можно перечислять бесконечно… А стихи! Никогда уже никто не прочтет Самойлова или Пастернака так, как читал Гердт.

Зиновия Ефимовича Гердта родные и друзья всегда ласково и привычно звали Зямой. Паниковский, Водяной царь, сапожник Сталин, Мефистофель, Конферансье из “Необыкновенного концерта” — все это Зяма.
Был знаком с Вертинским, дружил с Всеволодом Багрицким, Мейерхольдом, Булатом Окуджавой, Раневской, Пляттом… Жванецкий всегда восхищался Зямой. Людмила Гурченко боготворила. Юрий Никулин считал одним из лучших друзей – еще с войны. Во время Великой Отечественной командовал саперной ротой и перенес множество хирургических операций – всю жизнь хромал (одна нога осталась на 8 сантиметров короче другой). Голос Гердта знаком всей стране. Блистал в театре Образцова, в кино, в антрепризах. Гердт сыграл сотни ролей и его взгляд с экрана – грустный и проникновенный – всегда взывал к нашей душе и будил нашу совесть. Зиновий Гердт – это эпоха, огромная веха жизни нашей отечественной культуры.


О великом артисте вспоминает его коллега и партнер по фильму "Золотой теленок", Сергей Юрский:
- Зиновий Ефимович Гердт был старше меня почти на 20 лет и я знал его с тех пор, когда сам был совсем еще молодым человеком - если не ребенком. В спектакле Театра кукол "Необыкновенный концерт" меня совершенно поразил его голос, голос кукольного конферансье. В его интонации бился бесконечный юмор - мы были в театре с отцом и я помню, какой хохот стоял в зале и как мы участвовали в этом хохоте. С другой стороны, там было и издевательство над бескультурьем, в котором звучала такая культура исполнения, что забыть это невозможно.

Когда мы встретились уже на съемочной площадке у Швейцера в "Золотом теленке", я смотрел на Гердта с почтением и уже давним восторгом. Он был словно вписан в роль Паниковского вместе со своей хромотой и своим поразительным чувством южного юмора. Но я хотел бы подчеркнуть, что его исполнение роли Паниковского, конгениальное романному написанию, определялось в первую очередь тем, что Гердт был человек словесный. Писал ли он что-то большее помимо известных мне забавных коротеньких стихов - этого не знаю, хотя он мог бы. Но в речах, в общении, в застолье, в ожидании самолета, гостиничном номере, в любом месте это был человек РАЗГОВАРИВАЮЩИЙ.

Гердт чувствовал слово необыкновенно. И очень много знал. Поэзию он знал просто громадными кусками и исполнял ее великолепно, я это слышал не раз и на наших застольях в Одессе, и на посиделках на квартире у Швейцера, где мы собирались по разным датам, и в больнице.

Как то раз у него случилось что-то между предынфарктным состоянием и собственно инфарктом, и я его навестил в палате. Мы поговорили и я захотел выйти покурить. Гердт спросил: - А как вы это делаете? Сам он был куряка невероятный, но в больнице бросил. Я достал пачку сигарет, вытащил одну... - И это вы суете в рот? - спросил он с отвращением. Разговариваем дальше: - Чем вас лечат, Зиновий Ефимович? - Лечат чем-то, а сам я лечусь Пастернаком. Он так - и про себя наизусть, а если кто хотел слушать, и вслух, держа перед собой книжку, - спасался от болезни и мыслей о том, что печального она ему может принести. Тогда - не принесла.

Он был человеком поэзии и именно поэтому так называемую "жалкую, ничтожную" фигуру Паниковского он, конечно, сыграл как человека недостойного внимания. Но, поскольку Гердт был выдающимся комиком, артистом, полным чувства стиля, ритмов, то зритель, как и читатель романа, оказался захвачен этой недостойной внимания личностью. И в этом был несомненный авторский, гердтовский гуманизм - в самом ничтожном человеке, в самом грешном увидеть все-таки человека. Да, трус, да, подлый, бывший слепой, гусекрад - он не был моральным человеком, как говорит Бендер на его могиле, - но через все это шло художественное, артистическое, я бы сказал, живописное проникновение в человеческое существо и его не карикатурное, а подлинное воплощение. Я думаю, что эту роль, впрочем, как и весь фильм во многом благодаря игре Гердта смело можно называть классикой.

Гердт для меня всегда двоится. Я вижу его и в его первом выходе в "Золотом теленке", когда Паниковский идет представляться сыном лейтенанта Шмидта. Он тогда, помните, плюет в пустое ведро навстречу идущему человеку - чтоб тот его не сглазил - и движется своей подскакивающей походкой дальше... И второй Зяма для меня - человек в больничной постели, иронически улыбающийся, спокойный, несмотря на то, что все вокруг беспокойно оттого, что он болен, читающий Пастернака.


. Артист совсем не то же, что актер.
Артист живет без всякого актерства.
Он тот, кто, принимая приговор,
Винится лишь перед судом потомства.
Толмач времен расплющен об экран,
Он переводит верно, но в итоге
Совсем не то, что возвестил тиран,
А что ему набормотали Боги.
Давид Самойлов ( Зиновию Гердту)