«Национальная идея очень простая – сделать из стада интеллигентный народ»

Юрий Темирканов, знаменитый дирижер, народный артист СССР, лауреат Госпремий, бессменный руководитель симфонического оркестра Санкт-Петербургской филармонии, рассказал Online812, почему народ слушает блатной шансон, а не Вагнера и Мусоргского.

В советское время народ десятилетиями приучали к классической музыке, а в итоге популярной стала блатная песня. Вам не кажется это странным?

- Это ближе народу. Он находится в такой стадии развития, и ускорить его нельзя.

- Но ведь советские песни искренне пела вся страна.

- Советские песни были прекрасны, мы выросли с ними, кто-то воевал с ними четыре года с Германией. Но как говорил Гоголь: «Если разобраться по совести, то и достоинств всех было у него только одни густые брови». Это значит, когда все рухнуло, то мы поняли, что все, что мы пели, была ложь – от начала до конца.

- Но ведь была не только «Широка страна моя родная», но и «Темная ночь»…

- Были и хорошие песни, их поют. Но за семьдесят лет человек дичал и пришел к тому, к чему его привели, – поет блатные песни.

Вы знаете, почему сегодня по телевидению столько звезд выступает? На небе столько звезд нет… Звездами становятся те, кто больше разденется. Это называется культура. Но это антикультура. Отсюда блатные песни.

- Эстраду, значит, не любите?

- Я обожаю настоящий джаз, который делают профессионалы. Бывая на Западе, всегда хожу в джазовые клубы.

- Вам не кажется странным, что при коммунистах активно пропагандировалась классическая музыка?

- Любой тоталитарный строй хочет показать свои достижения. Поэтому и поддерживали культуру. Все говорили, что «СССР - тюрьма», и вдруг на Запад приезжает Ойстрах. Величайший скрипач в мире. Это выдавалось за «достижение коммунизма». Рихтер тоже был «достижением коммунизма». Поэтому коммунисты поддерживали их, ради пропаганды, а не ради того, что это были великие музыканты. Помните, было замечательное двустишие: «Пришла весна. Настало лето…»

- Спасибо партии за это.

- Вот они и хвалили себя с утра до ночи. Но знаете, легко сказать – я не люблю коммунизм. Я люблю коммунизм, потому что это превосходная идея. Но мы же судим о строе не потому, что начальники говорят. Мы судим по голоду, убиты миллионы, миллионам исковеркали судьбы.

Вы знаете, почему мы со своими компьютерами до сих пор в каменном веке? Потому что Сталин считал кибернетику лживым буржуазным еврейским изобретением. Так же было и с генетикой, вейсманисты-морганисты…

Мне не нравится, что коммунисты сделали истории преждевременные роды. Время все поставило на свои места, оно не терпит, чтобы люди - эти суетливые муравьи - командовали им. Поэтому социализм сейчас в скандинавских странах, в Германии.

На Востоке до сих пор ходят в парандже, они живут в другом времени, им нужно постепенно приходить в завтра. Шахиншах открыл в Иране клубы, бары, концертный зал, стал приглашать симфонические оркестры. Пришел Хомейни и вернул народ к его счастью, его времени. Им это нравится.

Сейчас американцы делают ту же ошибку, хотят на Востоке навязать демократию, а она еще не нужна. Может, станет нужна лет через двадцать, если не больше. Нельзя торопить и насиловать время. Все умные слишком стали, не хотят подчиняться времени. Оно само продиктует необходимость того или другого. Не Маркс с Лениным, а время. В Швеции не было революции, а социализм построили. Это время продиктовало: «Сейчас можно».

- Ваши коллеги любят говорить о духовности нашего народа. Вы тоже говорите?

- А ее нет. Еще любят поговорить о национальной идее. Ищут ее. Раньше была простая: кругом враги, а мы одни хорошие. Национальная идея очень простая – сделать из стада по возможности интеллигентный народ. Вот и вся национальная идея.

- Вы не встречали на улице музыкантов, которые вас восхитили бы профессионализмом?

- Бывало. Сейчас в Европе на улицах играет много профессиональных музыкантов из России.

- Когда хороший музыкант уезжает из России, у вас не мелькает мысль: предатель!

- Я так не думаю. Я думаю, что мы, те, кто живет в нашей стране, поневоле виноваты в том, что они уезжают. Мы все виноваты.

- И то, что они уезжают, – не страшно?

- Уезжают педагоги и солисты. Россия очень богатая талантами страна, так что, в принципе, завтра-послезавтра мы опять наберем. Тут есть другая опасность. Во всех видах искусства важна передача традиций школы. Из-за отъезда педагогов стали преподавать те, кто этих традиций не получил – они не умеют, не научились учить. Поэтому сейчас мало музыкантов, многие уезжают.

- Как вы выбираете музыкантов?

- Очень просто выбираю. Причем, как ни смешно это покажется, я смотрю не только на то, как играет человек, а еще и в его глаза. Если он похож на человека, то я предпочту его другому, который, может, играет лучше. Потому что, в конце концов, у нехорошего человека инструмент некрасиво звучит. Наверное, то, что я сказал, на уровне глупости, но это правда.

- Как дирижер, вы – диктатор?

- Диктаторские времена в профессии ушли.

- Читал, что Мравинский был очень жестким.

- Очень жестким. Но тогда были и Сталин, и Франко. Это было распространено. Все первые секретари были диктаторами. Это была не мода, а понимание общественной конструкции. Каждый маленький начальник был фюрером, а перед своим начальником он был еле-еле го.но.

Сегодня не так. В принципе, и дирижер, и главный режиссер, и главный балетмейстер должны быть первыми среди равных.

- И как вы общаетесь с музыкантами?

- Они все мои профессиональные друзья. Все. В оркестре важен каждый инструмент, даже если он во время концерта только раз ударит в большой барабан. Одним ударом можно испортить все, что делали остальные.

- Вы были единственным дирижером оркестра, избранным музыкантами…

- Это моя вторая гордость.

- Это была дань моде на перестройку?

- Нет, это был единственный случай, когда обком партии в надежде, что меня не изберут, дал такую возможность оркестру. Меня не хотели назначать, и тогда они придумали: «Маэстро, мы хотели бы вас назначить, но народ не хочет». А народ тайным голосованием выбрал меня.

- Вы не тоскуете по тем временам, когда ставили оперы?

- Нет. Если бы у меня было желание поставить, то сделал бы.

- Пройденный этап?

- Можно и так сказать. Кроме того, постановка занимает много времени. Сейчас ставят за полмесяца, а я «Онегина», которого знали все, ставил год.

К сожалению, сейчас во всем мире стали ставить быстро. Музыкальный театр превращается в фабрику.

- Коммерциализация?

- У нас еще чуть-чуть осталось идеалистическое отношение к работе, в отличие от Запада.

- Вам бывает скучно за дирижерским пультом?

- Что вы! Для меня открывается совершенно другой мир. Если у человека пять чувств, то у меня их шесть, потому что я знаю музыку.

Андрей МОРОЗОВ