Вот сейчас я вам расскажу. Помню, лет десять назад я
поселился в Орехово-Зуеве. К тому времени, как я поселился, в
моей комнате уже жило четверо, я стал у них пятым. Мы жили душа
в душу, и ссор не было никаких. Если кто-нибудь хотел пить
портвейн, он вставал и говорил: "ребята, я хочу пить портвейн".
А все говорили: "Хорошо. Пей портвейн. Мы тоже будем с тобой
пить портвейн". Если кого-нибудь тянуло на пиво, всех тоже
тянуло на пиво.

Прекрасно. Но вдруг я стал замечать, что эти четверо
как-то отстраняют меня от себя, как-то шепчутся, на меня глядя,
смотрят за мной, если я куда пойду. Странно мне было это и даже
чуть тревожно. И на их физиономиях я читал ту же озабоченность
и будто даже страх... "в чем дело? - терзался я, - отчего это
так?"
И вот - наступил вечер, когда я понял, в чем дело и отчего
это так. Я, помнится, в этот день даже и не вставал с постели:
я выпил пива и затосковал. Просто: лежал и тосковал.
И вижу: все четверо потихоньку меня обсаживают - двое сели
на стулья у изголовья, а двое - в ногах. И смотрят мне в глаза,
смотрят с упреком, смотрят с ожесточением людей, не могущих
постигнуть какую-то заключенную во мне тайну... Не иначе, как
что-то случилось...
- Послушай-ка, - сказали они, - ты это брось.
- Что "брось"?.. - я изумился и чуть привстал.
- Брось считать, что ты выше других... Что мы мелкая
сошка, а ты Каин и Манфред...
- Да с чего вы взяли!..
- А вот с того и взяли. Ты пиво сегодня пил?

Чухлинка - Кусково

- Пил.
- Много пил?
- Много.
- Ну, так вставай и иди.
- Да куда "иди"?
- Будто не знаешь! Получается так - мы мелкие козявки и
подлецы, а ты Каин и Манфред...
- Позвольте, - говорю, - я этого не утверждал...
- Нет, утверждал. Как ты поселился к нам - ты каждый день
это утверждаешь. Не словом, но делом. Даже не делом, а
отсутствием этого дела. Ты негативно это утверждаешь...
- Да какого "дела"? Каким "отсутствием"? - я уж от
изумления совсем глаза распахнул...
- Да известно, какого дела. До ветру ты не ходишь - вот
что. Мы сразу почувствовали: что-то неладно. С тех пор, как ты
поселился, мы никто ни разу не видели, чтобы ты в туалет пошел.
Ну ладно - по большой нужде, еще ладно! Но ведь ни разу даже по
малой... Даже по малой!
И все это было сказано без улыбки, тоном до смерти
оскорбленным.
- Нет, ребята, вы меня неправильно поняли...
- Нет, мы тебя правильно поняли...
- Да нет же, не поняли. Не могу же я, как вы: встать с
постели, сказать во всеуслышание: "ну, ребята, я ...ать пошел!"
или "ну, ребята, я ...ать пошел!" не могу же я так...
- Да почему же ты не можешь! Мы - можем, а ты - не можешь!
Выходит, ты лучше нас! Мы грязные животные, а ты, как лилея!..
- Да нет же... Как бы это вам объяснить...
- Нам нечего объяснять... Нам все ясно.
- Да вы послушайте... Поймите же... В этом мире есть
вещи...
- Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей
нет...
И я никак не мог их ни в чем убедить. Они своими угрюмыми
взглядами пронзали мне душу... Я начал сдаваться.
- Ну, конечно, я тоже могу... Я тоже мог бы...
- Вот-вот. Значит, ты - можешь, как мы. А мы, как ты, - не
можем. Ты, конечно, все можешь, а мы ничего не можем. Ты
Манфред, ты Каин, а мы, как плевки у тебя под ногами...
- Да нет, нет, - тут уж я совсем запутался. - в этом мире
есть вещи... Есть такие сферы... Нельзя же так просто: встать и
пойти. Потому что самоограничение, что-ли?.. Есть такая
заповедность стыда, со времен Ивана Тургенева... И потом -
клятва на Воробьевых горах... И после этого встать и сказать:
"ну, ребята..." как-то оскорбительно... Ведь если у кого
щепетильное сердце...
Они, все четверо, глядели на меня уничтожающе. Я пожал
плечами и безнадежно затих.
- Ты это брось про Ивана Тургенева. Говори, да не
заговаривайся. Сами читали. А ты лучше вот что скажи: ты пиво
сегодня пил?
- Пил.
- Сколько кружек?
- Две больших и одну маленькую.
- Ну так вставай и иди. Чтобы мы все видели, что ты пошел.
Не унижай нас и не мучь. Вставай и иди.
Ну что ж, я встал и пошел. Не для того, чтобы облегчить
себя. Для того, чтобы их облегчить. А когда вернулся, один из
них мне сказал: "с такими позорными взглядами ты вечно будешь
одиноким и несчастным".

В. Ерофеев, Москва - Петушки