а все-таки на то оно и классика, что не стареет))))

Агафья Тихоновна одна, потом Кочкарев.
Агафья Тихоновна. Право, такое затруднение -- выбор! Если бы еще один,
два человека, а то четыре. Как хочешь, так и выбирай. Никанор Иванович
недурен, хотя, конечно, худощав; Иван Кузьмич тоже недурен. Да если сказать
правду. Иван Павлович тоже хоть и толст, а ведь очень видный мужчина. Прошу
покорно, как тут быть? Балтазар Балтазарыч опять мужчина с достоинствами. Уж
как трудно решиться, так просто рассказать нельзя, как трудно! Если бы губы
Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмина, да взять
сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй,
прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича -- я бы тогда тотчас же
решилась. А теперь поди подумай! просто голова даже стала болеть. Я думаю,
лучше всего кинуть жребий. Положиться во всем на волю божию: кто выкинется,
тот и муж. Напишу их всех на бумажках, сверну в трубочки, да и пусть будет
что будет. (Подходит к столику, вынимает оттуда ножницы и бумагу, нарезывает
билетики и скатывает, продолжая говорить.) Такое несчастное положение
девицы, особливо еще влюбленной. Из мужчин никто не войдет в это, и даже
просто не хотят понять этого. Вот они все, уж готовы! остается только
положить их в ридикуль, зажмурить глаза, да и пусть будет что будет. (Кладет
билетики в ридикулъ и мешает их рукою.) Страшно... Ах, если бы бог дал,
чтобы вынулся Никанор Иванович. Нет, отчего же он? Лучше ж Иван Кузьмич.
Отчего же Иван Кузьмич? чем же худы те, другие?.. Нет, нет, не хочу... какой
выберется, такой пусть и будет. (Шарит рукою в ридикуле и вынимает вместо
одного все.) Ух! все! все вынулись! А сердце так и колотится! Нет, одного!
одного! непременно одного! (Кладет билетики в ридикуль и мешает.)
И это время входит потихоньку Кочкарев и становится позади.
Ах, если бы вынуть Балтазара... Что я! хотела сказать Никанора
Ивановича... нет, не хочу, не хочу. Кого прикажет судьба!
Кочкарев. Да возьмите Ивана Кузьмича, всех лучше.
Агафья Тихоновна. Ах! (Вскрикивает и закрывает лицо обеими руками,
страшась взглянуть назад.)
Кочкарев. Да чего ж вы испугались? Не пугайтесь, это я. Право,
возьмите Ивана Кузьмича.
Агафья Тихоновна. Ах, мне стыдно, вы подслушали.
Кочкарев. Ничего, ничего! Ведь я свой, родня, передо мною нечего
стыдиться; откройте же ваше личико.
Агафья Тихоновна (вполовину открывая лицо). Мне, право, стыдно.
Кочкарев. Ну, возьмите же Ивана Кузьмича.
Агафья Тихоновна. Ах! (Вскрикивает и закрывается вновь руками.)
Кочкарев. Право, чудо человек, усовершенствовал часть свою... просто
удивительный человек.
Агафья Тихоновна (понемногу открывает лицо). Как же, а другой? а
Никанор Иванович? ведь он тоже хороший человек.
Кочкарев. Помилуйте, ото дрянь против Ивана Куаьмича.
Агафья Тихоновна. Отчего же?
Кочкарев. Ясно отчего. Иван Кузьмич человек... ну, просто человек...
человек, каких не сыщешь.
Агафья Тихоновна. Ну, а Иван Павлович?
Кочкарев. И Иван Павлович дрянь! все они дрянь.
Агафья Тихоновна. Будто бы уж все?
Кочкарев. Да вы только посудите, сравните только: это, как бы то ни
было, Иван Кузьмич; а ведь то что ни попало: Иван Павлович, Никанор
Иванович, черт знает что такое!
Агафья Тихоновна. А ведь, право, они очень... скромные.
Кочкарев. Какое скромные! Драчуны, самый буйный народ. Охота же вам
быть прибитой на другой день после свадьбы.
Агафья Тихоновна. Ах боже мой! Уже это точно такое несчастие, хуже
которого не может быть.
Кочкарев. Еще бы! Хуже этого и не выдумаешь ничего.
Агафья Тихоновна. Так, по вашему совету, лучше взять Ивана Кузьмича?
Кочкарев. Ивана Кузьмича, натурально Ивана Кузьмича. (В сторону.) Дело,
кажется, идет на лад. Подколесин сидит в кондитерской, пойти поскорей за
ним.
Агафья Тихоновна. Так вы думаете -- Ивана Кузьмича?
Кочкарев. Непременно Ивана Кузьмича.
Агафья Тихоновна. А тем, другим, разве отказать?
Кочкарев. Конечно, отказать.
Агафья Тихоновна. Да ведь как же это сделать? как-то стыдно.
Кочкарев. Почему ж стыдно? Скажите, что еще молоды и не хотите замуж.
Агафья Тихоновна. Да ведь они не поверят, станут спрашивать: да почему,
да как?
Кочкарев. Ну, так если вы хотите кончить за одним разом, скажите
просто: "Пошли вон, дураки!"
Агафья Тихоновна. Как же можно так сказать?
Кочкарев. Ну да уж попробуйте. Я вас уверяю, что после этого все
выбегут вон.
Агафья Тихоновна. Да ведь это выйдет уж как-то бранно.
Кочкарев. Да ведь им больше их не увидите, так не все ли равно?
Агафья Тихоновна. Да все как-то нехорошо... они ведь рассердятся.
Кочкарев. Какая ж беда, если рассердятся? Если бы из этого что бы
нибудь вышло, тогда другое дело; а ведь здесь самое большее, если кто-нибудь
из них плюнет в глаза, вот и все.
Агафья Тихоновна. Ну вот видите!
Кочкарев. Да что же за беда? Ведь иным плевали несколько раз, ей-богу!
Я знаю тоже одного: прекраснейший собой мужчина, румянец во всю щеку; до тех
пор егозил я надоедал своему начальнику о прибавке жалованья, что тот
наконец не вынес -- плюнул в самое лицо, ей-богу! "Вот тебе, говорит, твоя
прибавка, отвяжись, сатана!" А жалованья, однако же, все-таки прибавил. Так
что ж из того, что плюнет? Если бы, другое дело, был далеко платок, а то
ведь он тут же, в кармане, -- взял да и вытер.
В сенях звонят.
Стучатся: кто-нибудь из них, верно; я бы не хотел теперь с ними
встретиться. Нет ли у вас там другого выхода?
Агафья Тихоновна. Как же, по черной лестнице. Но, право, я вся дрожу.
Кочкарев. Ничего, только присутствие духа. Прощайте! (В сторону.)
Поскорей приведу Подколесина.