В августе 1968 я отправился в Чикаго освещать работу Съезда демократической партии с пачкой свежеотпечатаных голубеньких удостоверений для прессы и дополнительным бейджиком от своего издательства. На самом деле меня никто не отправлял на съезд, я даже не хотел брать аккредитацию от какого-либо журнала. Мне просто хотелось оказаться там и оценить обстановку. Город настолько кишел журналистами, что я почувствовал себя туристом.
Даже теперь, спустя все эти годы, мне становится не по себе, когда я вспоминаю про Чикаго. Эта неделя на Съезде существенно изменила мои представления о том, что происходит в этой стране, и определила моё место в ней. В понедельник я пришёл в состояние Паралитического Шока, во вторник меня обуял Страх, потом Ярость и, наконец, - Истерия, длившаяся затем минимум месяц. Каждый раз, пытаясь рассказать друзьям, что же всё-таки произошло в Чикаго, я начинал рыдать, и только спустя годы понял причину.
Меня не били, не тащили в тюрьму. Всё обстояло намного хуже. Потребуется настоящий специалист - или несколько специалистов, - чтобы избить человека и не привести его при этом в состояние шока, в котором весь эффект от избиения пропадает... затем, оказаться в тюрьме вместе с закадычными друзьями - это скорее экзотичное развлечение, чем травматическая ситуация; в самом деле, это совершенно беспонтово - жить в шестидесятые годы и ни разу не оказаться за решёткой.
И всё же тогда в Чикаго для меня навсегда закончились шестидесятые. Помню, как я добрёл до своей комнаты в "Блэкстоуне", стоявшем через дорогу от "Хилтона", сел на кровать, скрестив ноги, и просидел так несколько часов. Меня била дрожь, ни о каких заметках я и думать не мог - только смотреть в экран телевизора расфокусированным взглядом и тихо офигевать от того, что происходит вокруг. В телевизоре творилось примерно то же самое - я видел себя самого, в ужасе убегающего от копов по Мичиган Драйв, всего в двух шагах впереди от рамахивающей дубинкой свиньи, каждую секунду ждущего пулю в лёгкое, которая поразит меня прежде, чем я даже услышу звук выстрела.
Я стоял на углу Мичигана и Бальбоа вечером в ту стреду, когда копы атаковали. Помню, я тогда ещё думал: "Нет. Это невозможно". Вжавшись в стену отеля, я достал из моей излюбленной голубой L.L. Bean сумки мотоциклетный шлем и горнолыжные очки, полагая, что всё обойдётся "Мейсом", в крайнем случае - газом. Однако именно в этот раз копы не использовали ни того, ни другого.
В этот вечер они пустили в ход дубинки, и разверзся натуральный ад, не имеющий аналогов в этой сучьей истории. Я стоял у стены, пытаясь нацепить шлем, а люди неслись мимо, как зверьё во время лесного пожара. Люди или кричали, или истекали кровью, копы хватали их на ходу и запихивали в свои машины. Я никогда не попадал в землетрясение, но, сдаётся, атмосфера там примерно та же. Тотальная паника и потерянность, и притом никакого выхода. Первая волна копов ворвалась на Бальбоа, построившись клином, сметая всех на своём пути, как огонь в муравейнике. Бежать было бы бесполезно - со всех сторон появлялись всё новые и новые копы. Вторая волна ломанулась со стороны Грант Парка, подобно огромной перемалывающей машине, ощетинившейся длинными чёрными дубинками, крушившими истерически кричавших людей, отчаянно пытавшихся выбраться из этого переплёта.
Некоторые пытались бежать по Бальбоа, к улице Стейт, но выхода не было и там - копы перегородили улицу, выстроившись "клещами", и быстро надвигались, избивая до полусмерти каждого, кто попадался им под руки. Иные демонстранты пытались сбиться в кучу, держа свои транспаранты и скандируя: "Держимся вместе! Держимся вместе!"
В какой-то момент я оказался в самом пекле - копы надвигались со всех сторон, и ничего не оставалось делать, кроме как искать спасения в отеле. Однако у дверей стояли два копа и отказывались пустить меня внутрь. Они сжимали дубинки обеими руками, держа их перед собой, и отгоняли всех от входа.
К этому моменту людей уже мудохали в паре метров от меня. Мне оставались считанные секунды, когда я, наконец, прорвался через этих церберов с криком: "Я тут живу, мать вашу! Плачу пятьдесят долларов в день!" Я оказался внутри, ад остался позади, и я уже не видел, что происходило на тротуаре. По какому-то невероятному везению в этот день я взял с собой ключ от номера, хотя обычно оставлял его у портье. Меня спас этот ключ, да ещё и безумная непоколебимая уверенность, звучавшая, должно быть, как вопль распятого Иисуса. Ведь я в самом деле жил тут! Платил наличными за этот долбанный номер! И я никак не мог представить себе, что эти козлы в синей униформе имеют малейшее ПРАВО не пустить меня в мои оплаченные апартаменты.
Я верил в это беззаветно, и этой веры хватило на то, чтобы удержать их дубинки на ту секунду, в которую я прошмыгнул в холл отеля... Однако эта вера погибла, когда через несколько дней или даже недель я, наконец, понял, что эти копы и в самом деле собирались меня отмудохать. Не меня персонально, но некоего анонимного "Врага", одного из толпы "негодяев", явившихся в Чикаго с намерениями, вызывавшими у мусорни только страх и ненависть.
Именно поэтому меня так трясло, когда я, наконец, оказался в своём номере, быстро запер дверь и накинул цепочку. Не то чтобы я испугался тюрьмы и избиений. Таким образом меня охватывал медленно подкатывающий шок, шок от понимания того, что я больше не стою в изящной позе и не Разъясняю Свои Взгляды. Эти ублюдки всё знали о моих взглядах, и всё-таки они намеревались вышибить мне мозги. Им было глубоко плевать на то, что Национальный Комитет Демократической Партии выдал мне специальную пресс-карту, гарантирующую неприкосновенность; их не волновало, что я прибыл в Чикаго как гость, с намерением поселиться в отеле, аккуратно уплатив все сборы и налоги, и что я не собирался причинять никому ни малейших неприятностей.
В том-то всё и дело. Моя невиновность свидетельствовала против меня, делала меня потенциально опасным в глазах этих гнилых вороватых мразей, что рулили этим Конгрессом - мэром Чикаго Ричардом Дж. Дэйли и Линдоном Бэйнсом Джонсоном, тогдашним президентом США. Эти свиньи плевать хотели на какие-то там Права. Они просто знали, чего хотят, и располагали достаточной силой, чтобы смести с земли любого, кто встанет на их пути.
