Цитата сообщения Duchy Князь Олег Константинович. Часть V.

 

Князь Олег Константинович

Дальнейший рассказ о событиях находим в воспоминаниях H. H. Ермолинского:
«Около часу ночи мне сообщили, что раненый проснулся. Я тотчас отправился в соседнюю палату и при свете лампады увидел моего дорогого князя. Он был бледен, как смерть. При виде меня приветливая, но крайне болезненная улыбка озарила его полудетское лицо.
— Наконец-то, Николаус!.. Господи, как я рад!.. Теперь уже никуда не отпущу! Никуда!
— Никуда и не уйду, — ответил я с волнением. — И здесь будем вместе и поправляться вместе поедем.
— Да, да будем вместе... И в Домнихе будем... Помните, как тогда?.. Хорошо это было!..
Он был убежден в своем скором выздоровлении. Приходилось глотать слезы, чтобы себя не выдать.
— Рассказал ли все Игорь? Ведь Государь мне пожаловал Георгия... Я так счастлив! Вот телеграмма... Там на столе... И от Главнокомандующего тоже...
Я сел возле кровати, поправил ему ноги, как он просил, начал разговаривать, но вскоре заметил, что он погружается в забытье. Не могу назвать наступившее состояние сном, так как настоящий сон не приходил еще долго. При всякой моей попытке встать и выйти из комнаты, он открывал глаза и останавливал меня на полдороге:
— Ну вот! Уже ушел... Только что начал рассказывать... Ведь сказал же, что не отпущу, и баста!
Я опять возвращался, садился у кровати и продолжал свои рассказы. Полчаса спустя дыхание раненого стало ровнее. 
Мне удалось незаметно встать и, несмотря на скрипучие полы, тихонько выйти из комнаты. Я прилег и заснул часа на три. 
                                                                                            
Настало ужасное утро, вечно памятное 29 сентября.
Около 11 часов утра пришла телеграмма, что великий князь и великая княгиня прибывают в Вильну к 5 часам вечера. Это известие очень обрадовало раненого: «Вот хорошо! Вот хорошо!» — повторял он беспрестанно. Вскоре ему захотелось мороженого. Послали в кондитерскую. Пока его приготовляли, князь Олег беспокоился и, по крайней мере, раз десять, нетерпеливо спрашивал, принесли ли его. Наконец мороженое пришло, и он поел его из моих рук с ложки. Около 12 часов дня проф. Оппель, остававшийся после перевязки у постели князя, осмотрел его еще раз и подтвердил, что надежды увеличиваются, так как пульс хорош и явных признаков заражения незаметно.
Обрадованный его словами, я воспользовался минутой, когда раненый задремал, и отправился на вокзал, чтобы узнать точное время прибытия великокняжеского поезда.
Утешительного оказалось мало: весь путь был настольно загроможден, что опоздание являлось неизбежным. Мне не оставалось ничего другого, как возвратиться в Общину. Но в это время к станции подошел поезд, в котором ехал в ставку Верховного Главнокомандующего великий князь Андрей Владимирович. Я решил войти в вагон и доложить его высочеству о тяжелом положении его троюродного брата. Выслушав доклад, великий князь тотчас же отправился со мною к раненому.

Из дневника Великого Князя Андрея Владимировича можно узнать об этой встрече некоторые подробности.
«29 сентября> в 10 ч. 20 м. утра я приехал в Вильно и встретил на вокзале генерала Ермолинского. Узнав о моем приезде, он приехал сообщить, что в Вильне, в Витебской общине, лежит тяжело раненный Олег Константинович, привезенный вчера вечером с передовых позиций у Вроцлава. Я сейчас же сел в мотор с ним, и мы поехали в лазарет. Игорь был там. Он привез брата. Лучшие хирурги были налицо — профессор Цейге фон Мантейфель, Оппель, Мартынов.

Я долго с ними говорил. Они как будто питали надежду его спасти, но рана была ужасна, потеря крови значительна, что вызвало ослабление всего организма. Я хотел зайти к Олегу, но он спал. Я повез Игоря к себе позавтракать и в 2 [ч.] снова поехал в лазарет. Олег проснулся. Я зашел к нему. Он сейчас же сказал: “Как я рад тебя видеть, куда ты едешь?” Я ему сказал. Он спросил: “А ты рад ехать на войну?” Потом спросил, по-видимому, не желая, чтобы другие поняли: “Comment vont les affaires?” На мой благоприятный ответ он сказал: “Dieu merci”. Тут же стояла сестра. Он попросил дать ему поесть. На столике в блюдечке стояло мороженое, но совсем растаявшее. Сестра хотела принести свежее, но он попросил именно это растаявшее мороженое. Когда сестра дала ему попробовать, он сказал: “Это невкусно”, и сестра принесла свежее мороженое. 
“Вот это вкусно”; но, покушав очень немного, сказал: “Довольно”, взял платок, обтер себе рот и грустно на меня посмотрел. 
Затем он откинулся назад, и уставил свой взор в потолок, и глубоко вздохнул. Стоявший рядом доктор быстро схватил его руку, чтоб узнать пульс. 
Олег как будто очнулся и спросил: “Как пульс?” “Хороший”,— был ответ доктора. “Сестрица, сестрица,— позвал Олег,— скандал! — И, обращаясь ко мне: — Je te demande pardon, mais je crois que je vais vomir. ”. Видя, что я стесняю его, я вышел на минуту и скоро вернулся.

Профессор Оппель сидел у него и утешал: “Мы скоро его поправим, мы теперь молодцом”. Олег улыбался. Мне пора было ехать. Простился с ним. “Que Dieu te garde, спасибо, что заехал ко мне. Всего хорошего”. Пожелав ему скорее поправиться, я вышел. В соседней комнате я нашел генерала Ермолинского. Мы оба молча посмотрели друг на друга. Не жилец Олег. Как ни утешали нас доктора, но достаточно было на него посмотреть — ни кровинки в лице. Цвет восковой белизны. Несмотря на страшную рану, никаких страданий. Температура> 36,8, пульс 160. Профессор Цейге говорил, [что] лучше бы он страдал. Ему впрыснули накануне морфий, но это оказалось излишним. Он не только не чувствовал боли, но и не сознавал серьезности своего положения. 
В его улыбке, разговоре было столько простоты, что казалось, он не хотел признать, что умирает за отечество. Свой поступок как будто он считал в этой огромной войне столь незначительным фактом, что не стоит об этом и говорить. Он даже ни разу не говорил о Георгиевском кресте, который только утром получил от Государя. 
Он умирал героем, скромным и в скромности великим».
Он оставался в Общине часов до 3-х.

К воспоминаниям генерала Ермолинского:

«Вскоре после того в госпиталь стали собираться врачи для дневного осмотра князя Олега.
Начиная с 4-х часов дня, положение больного значительно ухудшилось: дыхание стало чаще, пульс ослабел, появились признаки сепсиса, бред. Всё утро он не находил себе места, теперь же на вопрос о самочувствии, отвечал неизменно: «Чувствую себя ве-ли-ко-леп-но». При этом язык его не слушался, и он с трудом выговаривал слова. Как только сознание князя прояснялось, он тотчас же требовал меня к себе, держал рукою за шею, не отпускал никуда, но потом опять начинал заговариваться, кричал, чтобы ловили какую-то лошадь, или бросались на бегущего неприятеля.
Поезд, привозивший августейших родителей, сильно запаздывал и мог быть в Вильне лишь около 8 часов, а силы раненого падали ежеминутно. Пришлось каждые четверть часа давать сердечные средства, делать подкожные впрыскивания и поить шампанским. Чтобы не подавать больному вида о безнадежном состоянии, его уверяли, что пьют с ним за скорое выздоровление, и заставляли с ним чокаться. Это было поистине ужасно! Мне никогда не забыть этих глотков вина в присутствии умиравшего князя. Ясное сознание перемешивалось с бредом. Часов в 7 раненый обхватил своей худенькой рукой мою шею и прошептал:
— Вот так... вот так... встретим... встретим... вместе встретим...
Я подумал сначала, что он бредит, но нет, он говорил со мной о встрече родителей.
Вскоре, не зная, чем еще поднять падавшие силы, профессора решили попробовать новое мучение для умирающего, а именно, вливание в вену руки солевого раствора. Пришлось держать раненому руки. Операция кончилась, когда приехали августейшие родители».

Когда приехали родители и тетя князя Королева Эллинов Ольга все стояли на коленях  у постели Олега.
Он был в полном сознании и крепко, крепко  обнял генерала Ермолинского и так радостно говорил: “Наконец! Наконец!”
Великий князь привез сыну Георгиевский крест его деда, что его очень обрадовало:
— Крестик Анпапа! — прошептал князь Олег. 
“Дедушкин крест! Дедушкин крест!” — все повторял Олег. Крест прикололи к его рубашке. Он потянулся и поцеловал белую эмаль. 
Потом он отрывистым голосом передал, как был ранен: “Была атака... лошадь занесла... я был ранен... упал...”
Вскоре он стал задыхаться. По его просьбе ему подымали ноги все выше и выше, но это не помогало. Обратились к кислороду.
После третьей подушки всем стало ясно, что бедный князь умирает. По приказанию Великого князя, генерал Ермолинский позвал священника, отца Георгия Спасского, для того что бы читать отходную, но по дороге он успел его убедить делать это потише, чтобы умирающий не слышал. 
Началось страшное ожидание смерти: шепот священника, последние резкие вздохи... Великий князь, стоя на коленях у изголовья, закрывал сыну глаза; великая княгиня грела холодевшие руки. Генерал с князем Игорем Константиновичем стояли на коленях в ногах. Потом он как будто заснул, снова открыл глаза и изумленно спросил, зачем кругом него стоят. Доктор объяснил, что родители давно его не видели и хотят побыть около него, и стал уговаривать заснуть. Он закрыл глаза и пролежал спокойно несколько минут. Потом приподнялся в постели и, устремив взор вдаль, стал нервно говорить: “Смотрите, вон лошадь... Скачет, смотрите — вон она, вон здесь, там... Скачет...”

Потом выпрямился, потянулся и свалился на подушки, заснув вечным сном. 

Его жизнь окончилась в 8 часов 20 минут...

«Вечером собрался семейный совет. На нем было решено бальзамирования не производить, отпевать в местной Романовской церкви и, во исполнение воли почившего, испросить высочайшее соизволение на похороны тела в Бозе почившего князя в его любимом Осташеве, на берегу реки Рузы.
К 10 часам тело усопшего было омыто, одето в китель и положено в той же палате под образами. На груди белел приколотый Георгиевский крест. С этих пор начали беспрерывно поступать венки от разных воинских частей, учреждений и обществ, так что к ночи весь катафалк утопал в цветах и Георгиевских лентах.
Августейшие родители решили ночь проводить в вагоне. После их отъезда из Общины я лег на кровать, но заснуть не мог. В голове вставали образы минувшего...
Через час невмоготу было лежать. Я встал, оделся и, пройдя через большую полуосвещенную палату, вошел в комнату, где лежало тело.
В углу стоял какой-то человек и тихо плакал. Я узнал камердинера князя Олега, Макарова.
Светлое, детски чистое лицо князя было отлично освещено верхней лампой. Он лежал спокойный, ясный, просветленный, будто спал. Белая эмаль, к которой он прикоснулся холодеющими губами, ярко выделялась на груди.

На следующий день в 2 часа состоялся вынос. Перед литией в присутствии августейших родителей тело усопшего было положено в гроб. Служение совершал высокопреосвященнейший Тихон, архиепископ Литовский и Виленский. По окончании литии, гроб с останками покойного был на руках перенесен в Романовскую церковь. Народ сплошными массами теснился по улицам и площадям. Многие плакали. По пути следования были расставлены войска.
Вечером, перед последней панихидой, гроб был запаян. На следующий день, 2 октября, происходило отпевание. К началу богослужения в церковь прибыли августейшие родители и братья покойного: Князья Иоанн, Гавриил, Константин и Игорь Константиновичи, а также начальствующие лица.
После отпевания гроб был на лафете перевезен на вокзал. Войска стояли шпалерами, многотысячная публика расположилась на тротуарах. Около 2-х часов дня гроб был поставлен в приготовленный вагон и поезд отбыл в Москву. Отъезжая из Вильны, Великий Князь Константин Константинович поручил Виленскому губернатору передать искреннюю, сердечную благодарность жителям г. Вильны, всем учреждениям и лицам, выразившим свое сочувствие его семейному горю.
При прохождении траурного вагона многие крестьяне становились на колени и клали земные поклоны. Духовенство на станциях служило панихиды.
На следующий день на Волоколамском вокзале собрались: Королева Эллинов Ольга Константиновна, Великая Княгиня Елизавета Федоровна, Великий Князь Дмитрий Константинович, Княгиня Татиана Константиновна Багратион-Мухранская, Княгиня Елена Петровна, Князь Георгий Константинович и многочисленные депутации. 
На пероне был выстроен почетный караул. 
Вокруг вокзала — тысячная толпа окрестных крестьян и прибывшие для отдания воинских почестей части пехоты и артиллерии.
Когда поезд подошел, войска взяли «на караул». 
Братья и дядя почившего вынесли на руках гроб. Под звуки «Коль славен», гроб был вынесен на площадь и поставлен на лафет. Тысячная толпа обнажила головы.

В торжественной тишине тронулся печальный кортеж, предшествуемый духовенством и хором певчих. 
По всему пути стояли крестьяне. Свыше ста венков везли на колесницах.
За гробом следовали августейшие родители, прибывшие на погребение особы Императорской Фамилии, должностные лица и все депутации. Впереди погребального шествия несли на подушке пожалованный князю Олегу орден св. великомученика Георгия 4-ой степени. Пехота и артиллерия замыкали шествие.

По прибытии в имение, печальное шествие направилось к месту последнего упокоения почившего. Это место для могилы он сам себе избрал при жизни в поэтическом уголке, на высоком, обрывистом кургане, где растут тополя и заросшая мхом старая лиственница. С кургана, господствующего над всей округой, открывается великолепный вид на причудливые изгибы реки Рузы, на поля, уходящие в безбрежную даль, и на далеко синеющий лес.
Гроб опустили в могилу... Над ней быстро образовался холм, покрытый венками, цветами и увенчанный простым деревянным крестом. Многообещавшая жизнь князя Олега кончилась». (Генерал Н.Н Ермолинский)                                                         

Как князя императорской крови, его должны были похоронить в Санкт-Петербурге, в великокняжеской усыпальнице рядом с Петропавловским собором. Но принятый обычай нарушили.
Еще 12-летним мальчиком князь Олег высказал желание быть похороненным в Осташеве – милом его сердцу подмосковном имении отца. 
 

 

«…В любимом им Осташеве, видевшем расцвет этой жизни, на высоком холме спит он вечным сном. Его сторожат развесистые деревья, кругом расстилаются далекие нивы, блестит в своих извивах река и приветливо высится церковь – все, что так чтил и любил он, - а сбоку, близко, его земное жилище, где, в смирении перед Высшей волей, пролилось о нем столько горячих слез…»

(Из воспоминаний А. Ф. Кони) 

                                                                              рисунок Его Высочества Князя императорской крови Олега Константиновича

                __________________________________________________________________________________________________________________ 

В мраморном дворце

ТЯРЛЕВО

"Кадетская перекличка"

Wikipedia_Олег_Константинович

Alexanderpalace