Настроение сейчас - искреннее

 

если и есть злость в отношении тебя, то она надуманная. все, что я чувствую - это любовь, нежность и страх, что никогда больше не увижу, не прижму к себе, не поцелую.

мой посыл тебе: счастье, любовь, нежность, тепло. все, на которое я только способен.

не плачь, если плачешь. 

Настроение сейчас - стёбное

 

Новенький в театре. Едва знакомы. Звонит. (Откуда, сука, узнал номер? Неужто режиссер мой любимый подсобил?) В разговоре:

Уверенно так: Питер, а сходить некуда…
Я (с усмешкой): Ты идиот?
Растерянно: Ну… Я просто не знаю, куда.
Я: У тебя же Интернет!
Неуверенно: Да, но… Я хотел у тебя спросить, – еще более неуверенно. - Может, и компанию составишь…
Я офигел: Так меня еще никто не приглашал на свидание!
Вешаю трубку. Считаю до пяти. Перезванивает.
Он (нервно смеется): Веселый ты парень!.. А что если…
Перебиваю громким смехом. Сквозь смех: Пошел на хуй!
Вешаю трубку.  


А вы следите за тем, чтобы посылать гетеросексуальных мужчин только «в пизду», а гетеросексуальных женщин только «на хуй»? А они, между прочим, обидеться могут!

 

Настроение сейчас - а хули

 

Клонируйте меня, и мы будем любить друг друга вечно. 

влюбленные парочки дают друг другу прозвища. хорошо, если хватает ума - а от влюбленности он всегда имеется в ограниченных количествах - на что-то более оригинальное, чем "солнышко" и "рыбка". хотя влюбленные к оригинальности и не стремятся. им и так отлично в своем нежно-зеленом пузыре соплей.

это лирическое отступление.

так вот, было время, когда я называл ее Мау. она любила Бастет. совпадение.

а еще мы писали книгу и у нас был вымышленный герой по имени Эрик Йоханссон. блондин с вечно всклокоченной шевелюрой. и вот увидел фото с вышеописанным персонажем, сверху подпись: Эрик Йоханссон. (тогда еще я не знал, что это фотограф и на фото не он, а мозгу-то плевать). еще совпадение.

когда я увидел твой дневник, моя новая ПэЧе, испытал легкий шок. вру, он был не особенно легким. я уж подумал было...

бывает же.

в итоге, рад знакомству.

Проверял почту на gmail:

"Новых писем нет. Если хочется почитать, всегда есть Новости Google".

Пусть в меня кто-нибудь влюбится!

Что-то в последнее время не дождешься... Наверное, по-прежнему женатый вид.

Прокричаться... Нет, проораться - это как прос**ться после запора.

Ты чувствуешь себя обновленным, а соседи ненадолго оглушены, как рыба браконьером. 

(Сегодня я против некрасивых слов в дневнике, поэтому они затерты. Хотя так привлекают еще больше внимания.............) 

"... Слишком мало, слишком поздно: режим Шарля де Голля неожиданно оказался уязвимым. Сорбонну тотчас заняли молодые радикалы. Граффити — быть может, наиболее яркое выражение подлинной новизны движения — стали появляться повсюду, уничтожая стены, бросая вызов разуму, явно стремясь вызвать страсть, замешательство и яростную энергию одновременно:

БУДЬТЕ ЖЕСТОКИМИ!

ЗАПРЕЩЕНО ЗАПРЕЩАТЬ

МЫ НЕ БУДЕМ НИ ЗА ЧТО ОТВЕЧАТЬ, МЫ НЕ СТАНЕМ НИЧЕГО ТРЕБОВАТЬ, МЫ ПРОСТО ВОЗЬМЕМ ВЛАСТЬ В СВОИ РУКИ

ДЕЙСТВИЯМ — НЕТ! СЛОВАМ — ДА!

РЕАЛЬНОСТЬ — ЭТО МОИ ЖЕЛАНИЯ

ТОРОПИСЬ, ТОВАРИЩ, СТАРЫЙ МИР НАСТУПАЕТ НА ПЯТКИ!

СКОРЕЕ

Оставив двери Сорбонны открытыми, студенты заявили, что отныне это “свободный университет”. В бывший храм науки стекались тысячи непокорных молодых людей. Все вместе они начинали обсуждать, каким мог бы стать новый мир. “Всякий может быть увлечен настолько, чтобы не чувствовать себя виновным”, — говорилось в одном известном манифесте. “Любое произведение искусства — насилие, любое политическое действие — насилие”, — говорилось в другом. “Насилие — это единственный способ выражения субъективности...”

целиком: http://magazines.russ.ru/logos/2002/5/mill.html

 

"Он без пиджака, в рубашке и фиолетовых подтяжках. Рукава Адольф засучил выше локтей. Подтяжки почти не видны на голубой рубахе, они затерты голубым, утонули в нем – но это ложное самоуничижение, они не дают забыть о себе, они раздражают меня своим ослиным упрямством, кажется, будто они, вознамерившись стать фиолетовыми, застряли на полпути, но от планов своих не отказались. Так и хочется им сказать: «Ну, решайтесь же, станьте, наконец, фиолетовыми, и покончим с этим». Так нет же, они – ни туда, ни сюда, они запнулись в своем незавершенном усилии. Иногда голубизна наплывает на них и полностью их накрывает – несколько мгновений я их не вижу. Но это лишь набежавшая волна, вскоре голубизна местами вянет и появляются робкие островки фиолетового цвета, они ширятся, сливаются и вновь образуют подтяжки".

"Стоит мне немного пожить без радости и без боли, подышать вялой и пресной сносностью так называемых хороших дней, как ребяческая душа моя наполняется безнадежной тоской, и я швыряю заржавленную лиру благодарения в довольное лицо сонного бога довольства, и жар самой лютой боли милей мне, чем эта здоровая комнатная температура. Тут во мне загорается дикое желание сильных чувств, сногсшибательных ощущений, бешеная злость на эту тусклую, мелкую, нормированную и стерилизованную жизнь, неистовая потребность разнести что-нибудь на куски, магазин, например, собор или себя самого, совершить какую-нибудь лихую глупость, сорвать парики с каких-нибудь почтенных идолов, снабдить каких-нибудь взбунтовавшихся школьников вожделенными билетами до Гамбурга, растлить девочку или свернуть шею нескольким представителям мещанского образа жизни. Ведь именно это я ненавидел и проклинал непримиримей, чем прочее,—это довольство, это здоровье, это прекраснодушие, этот благоухоженный оптимизм мещанина, это процветание всего посредственного, нормального, среднего". 

(Герман Гессе “Степной волк”)