Суицид

- Ну, что у вас там? - Александров был недоволен. Он, конечно, все понимает, но будить среди ночи… неужели не могли пока сами разобраться?
- Самоубийство, Константин Станиславович, шестнадцать лет, девочка выбросилась из окна пятого этажа, тело обнаружила соседка, возвращавшаяся из гостей, - сообщил Шилов, он сегодня дежурил.
- Ну хорошо, меня-то зачем? Что у нас, людей мало? И не мой профиль это!
- Да отец ее… в общем шеф к вам прикрепил, родители попросили, вроде как друзья его, хотели, чтоб лучший занялся.
- Мм… еду, что ж поделать… куда, кстати?
По дороге Александров думал о превратностях судьбы. Вот соплячка какая-то не поделила чего-то с парнем или с родителями поссорилась и решила отомстить… А он едет, не выспавшийся, внимание ослаблено, случись что – и высококлассный специалист вдруг окажется в статистике ДТП.
На месте все оцепили, стояла «скорая». Пробиваясь через толпу зевак, Александров подумал о том, сколько народа в три часа ночи не спит и, хоть и мороз, вылезло поглазеть.
- Здравия желаю, - неожиданно официально пробубнил Шилов.
- Ты посмотри, откуда их, чертей, тут в четвертом часу набралось? Холод же собачий… тело где?
- Прямо под окнами, на газоне, еще не убрали.
«Меня ждали что ли?»- подумал Александров.
Газона не было видно под слоем белого бархатного снежка. Девочка упала на промерзшую землю еще до того, как пошел снег, и теперь лежала будто укрытая белым одеялом. Александрову показалось, что она лежит тут очень давно, год или два, и никто ее не замечал, потому что всем по большому счету наплевать, и ему тоже. На такой работе со временем обрастаешь непрошибаемой шкурой, просто это защита, чтобы не сойти с ума. Александров смотрел на тело, снег вокруг головы окрасился кровью и застыл темным ореолом. Ему вдруг показалось, что все залито кровью, кроме лица, симпатичное такое личико. Надо же, упала лицом вверх.
- Как зовут-то? - спросил он не поворачиваясь.
- Арина.
- Что делать знаете, все по стандартной схеме. Поговорите с одноклассниками и школьным психологом.
«Арина, Аришка»… Александров вспомнил свою дочурку. Они с женой развелись, когда Ирочке было полтора года. Он тогда уже три года работал в органах. Она сказала, что так больше не может, что у них нет семьи, она устала от бессонных ночей, от всех этих нервов. Она понимала, что он не бросит свою работа, просто забрала ребенка и уехала к маме, а через полгода они развелись. Они тогда много чего наговорили друг другу, но он уже смутно помнил что именно, старался пореже вспоминать об этом. Если книгу постоянно читают, то она затирается, трудно что-то разобрать. А воспоминания наоборот – чем чаще к ним обращаешься, тем острее они становятся. Он свыкся с этим и посвятил себя работе. Потом были другие женщины, но ни одна не вошла в его жизнь, он просто не пускал в нее никого. Остались старые верные друзья, которые были тем ближе, чем реже они виделись. Было просто ценно, что иногда с ними можно было просто посидеть и выпить по бутылке пива…
- Ну давай, до завтра, к двум жду отчета.
Предстояло еще поговорить с родителями, которые ничего вразумительного не скажут. Только поговорить. Разве можно опрашивать убитую горем мать и отца, обнявшего ее за плечи, пытающегося подавить рыдания. Они, наверное, всю ночь просидят на старом диване.
Следующим утром, у себя в кабинете, Александров задумчиво смотрел на тетрадь в твердой обложке, что лежала перед ним. Тетрадь уже лежала на столе, когда он вошел в кабинет. Из записки, приложенной Шиловым, следовало, что это дневник той девочки. К сожалению, никаких безотлагательных дел не было и Александрову предстояло открыть этот дневник. Он чувствовал, что там должно быть что-то неприятное.
«Ну вот и оно»…



«1.12.
Здравствуй, мой незнакомец! Не удивляйся, я действительно обращаюсь к тебе, раз ты это сейчас читаешь. Я знаю, что ты обязательно будешь читать мой дневник, ведь если кто-то что-то делает, значит кому-то это нужно.
Все, что я тут написано, в конце концов, изменит и мою жизнь, и твою, и еще чью-нибудь, кем бы мы ни были!
Скажи, ты никогда не задумывался над тем, что ни ты, ни я не живем по-настоящему? Мы сплели вокруг себя паутину и теперь деловито по ней ползаем, забыв кто мы и зачем. Не живем и никогда уже не сможем жить, потому что в самом начале у кого-то выпал «орел» а не «решка».ты, наверное, работаешь каждый день, пять или шесть дней в неделю, из месяца в месяц, из года в год, всю жизнь и думаешь, что это все для будущего, которое уже прошло, которое СЕЙЧАС.
Мы проходим мимо Жизни. Она отражается в застуженных витринах, она примостилась на скамейке в парк, она зарылась в кучу прелых листьев. Она хотела поиграть с нами в прятки, уверенная, что мы ее найдем, но мы обманулись, приняли что-то другое за нее, а Жизнь так и заснула в куче багряных листьев возле скамейки, под светом тусклого фонаря. Ты ведь никогда не уезжал из города на едет, просто чтобы там, где река впадает в озеро сидеть и читать стихи древних китайских поэтов? Тебе даже в голову такое не придет, потому, что ты считаешь себя деловым и серьезным человеком. А на самом деле ты просто не можешь.
За своими ежесекундными заботами, ты не замечаешь, что шуршание шин похоже на шепот ветра, что каждое утро рассвет, а каждый вечер – закат, что шкура твоя давно прибита к тебе огромными ржавыми гвоздями.
Обо мне заботятся родители, далеко не самые бедные. У меня есть время на то, на что нет у тебя. И никогда не будет, потому что ты занят выживанием. А жизнь так и не пошевелит лапкой листья, чтобы ты не прошел мимо. Скажи, ведь ты уже прошел?!»

Александров отложил дневник, посмотрел на часы. «Странно, я думал сейчас дети так не думают, они вообще не должна думать о таких вещах»,- подумал он и тут же поймал себя, а ты-то откуда знаешь? Сам-то уже давно забыл, как это – быть ребенком.
Пока Александров ... цензировано ... толстенную папку с другими документами мысленно ругал секретаршу шефа, которая, по-видимому, уронила ее и сложила содержимое обратно «как Бог на душу положит», прошло около получаса, дверь кто-то поскреб и, не дожидаясь ответа, просунул голову в кабинет. Это оказался Шилов, принесший уже пухленькую папку с показаниями свидетельницы, заключением патологоанатомов, рассказами товарищей. Александров попросил известить родителей девочки, что он заедет к ним часов в девять вечера, если у них не будет возражений.
Потратив а чтение пару часов, он не нашел ничего особо важного в примитивных ответах на примитивные вопросы. Судя по показаниям, девочка была умненькой, учителя хвалили, красавица, гордость родителей. Правда, иногда никто не мог объяснить, что движет ее поступками, словно у нее были скрытые стимулы, отличающиеся от стимулов других людей.
Вечером состоялся разговор с родителями, которого Александров избежал бы, если бы мог. Он старался задавать вопросы родителям девочки ровным голосом и сохранял при этом непроницаемое лицо. На его работе главное, как он считал, соврать себе и поверить, хоть ненадолго, что он живет не в этом мире, иначе все… У многих нервы сдавали. Вроде годами человек работает, а потом вдруг соломинка, на которой все держится ломается и – срыв.
Формальности были соблюдены. Формальности потому, что они, как и ожидалось, ничего не прибавили и ничего не убавили.

Александров взял дневник Арины к себе домой, все равно вечер был не занят, и он не любил сидеть в своей холостяцкой квартире один, без дела. После развода он так ничего и не поменял в обстановке. Через несколько часов после того, как в коридоре навсегда перестал быть слышен смех дочурки, он понял, как же бесконечно он одинок.
Как обычно, он повесил свой плащ на нехитрую металлическую вешалку в прихожей. Холодильник был как всегда пуст. Александров натянул носки от бывшей тещи и улегся на скрипучий диван. От желтоватого света торшера, который никогда ему не нравился, страницы стали похожи на древний пергамент.

«7.12.
Взрослые – не дети хотя бы потому, что они играют в другие игры, более жестокие и злые, правила их проще, и, в отличие от детских, они бессмысленны. Не получается у взрослых так же естественно и непринужденно. Взрослые думают, что они спокойные, на самом же деле они буйно помешанные параноики.
Вот я смотрю на детей. Класс третий, наверное, они носятся, догоняют друг друга, а рядом просто сидят те же дети, только лет на семь старше, уже убитые своими проблемами, проблемками, своей независимостью и спокойствием. Недети. В нашем обществе не осталось места ребенку. Так куда же они уходят?»
«8.12.
Angels deserve to die. Вы забыли обо мне, ну что ж… страдайте, я вам в этом помогу.»
«12.12.
Как же все осточертели с вопросами религии! Зачем настоящему человеку религия?! У человека внутри все то, что делает его человеком, а не снаружи. Если у него нет чести, мужества, капли безрассудства, то никакой внешний каркас ему этого не заменит. Душа, похожая на тупую корову, жующую травку, смотрится не просто противоестественно, а отвратительно! Религия, в которую себя облачают люди –всего лишь их ржавая клетка, сотни поколений не смогут из нее выйти и будут гнить, пустые внутри…
Чьи-то жалкие попытки мыслить глобально… о себе подумай сначала. Вычисти свое жилище, вымети мусор из головы, отстирай душу от зависти и всему миру станет легче дышать. Глупо.»
«17.12.
Снег, настоящий снег! Не превратился в слякоть, а лег тихонько на дорогу и краешек дерева. И если бы ты стоял за моим плечом и смотрел на него, значит ты бы хотел понять…»

Костя заснул… ему снилось, что он молодой и еще талантливый и перспективный юноша, пишет берущие за душу стихи, им гордятся родители. Яркой радугой перед ним разбегались пути в жизнь, один другого привлекательней. Но когда он попытался сделать шаг, он с ужасом обнаружил, что не может пошевелиться, он попробовал еще раз, но тело его не слушалось и словно смеялось над ним. Он стоял перед радужной дорогой, время шло, а он не двигался. Потом начали появляться люди, они приветливо махали ему руками, хлопали по плечу и ободряюще улыбались, что-то обещали, в чем-то навеки клялись. И они уходили вперед, а он стоял, постепенно они разбрелись по его радужным дорожкам, которые гасли перед ним, когда на них наступал кто-то другой. Радуга погасла и Костя смог сделать шаг. Но идти было некуда, пустота стояла стеной…

Александров был по горло завален делами. В заключении написали «Суицид на нервной почве» и закинули на полку. Дневник был слишком толстым и не считался вещдоком, так что остался лежать у Александрова на столе и вдруг начал жить собственной жизнью, куда бы он не положил его, тот непостижимым образом оказывался на самом видном месте. И, каждый раз натыкаясь на него, Константин ловил себя на ощущении не доведенного до конца дела, скомканного впопыхах, оставленного в угоду чему-то. Чему?

Ночь, в полумраке за границей пятна света настолько лампы знакомые предметы служебного кабинета становятся значимыми, приобретая мистический смысл. Рука непроизвольно передвигает дневник в круг, перекладывает страницы… «18.12…

В четыре утра в спальне шефа раздался телефонный звонок.
- Не поднимай, - сквозь сон пробормотала жена.
- Я слушаю…
- Юлий Сергеевич… Александров…
- О поразительных результатах своей работы пусть в рабочее время докладывает…
- … он в окно вышел…

Утром в кабинете Александрова шеф подошел к его столу. Он заметил тетрадь в твердой обложке и взял ее в руки. Из тетради выпал заложенный между страниц лист белой бумаги, мелкой вязью на нем было выведено:

Как опадает алая листва
С маленького деревца,
Так проходит моя жизнь.

К. С. Александров.