Пласидо Доминго – уроженец Мадрида, а Хосе Каррерас – из Каталонии.
По некоторым политическим причинам в 1984г. они стали врагами.
В контрактах обоих певцов было записано, что в какой бы стране мира
ни состоялся их концерт, каждый из них будет выступать только в том
случае, если другой не будет приглашен.

В 1987 г. Каррерас серьезно заболел: ему был поставлен диагноз "лейкемия".
Расходы на лечение сильно отразились на его материальном положении.
Когда финансы почти истощились, он узнал об одном фонде в Мадриде,
деятельность которого была направлена на поддержку людей, страдающих
лейкемией.

Благодаря помощи фонда «Хермоза» Каррерас победил с болезнь. Он вновь
был на сцене , стал получать высокие гонорары и решил принять участие
в работе фонда. Когда же он знакомился с документами, то с удивлением
обнаружил, что учредителем «Хермозы», главным спонсором и президентом
являлся Пласидо Доминго. Каррерас также узнал, что этот фонд с самого
начала был создан специально для того, чтобы поддержать больного
певца. Пласидо Доминго пожелал сохранить анонимность, потому что не
хотел оскорблять чувств Каррераса, который бы никогда не обратился за
помощью к своему врагу.
Удивительная и трогательная встреча, совершенно неожиданная для
Пласидо Доминго, состоялась на одном из концертов в Мадриде.
Хосе Каррерас, прервал выступление и, смиренно опустившись на колени у
ног Доминго, перед всей публикой попросил прощения у своего бывшего
врага и поблагодарил его.
Пласидо поднял его и крепко обнял. Это было началом замечательной
дружбы двух великих певцов .
Когда репортер спросил Пласидо Доминго, почему тот создал фонд
«Хермоза» для своего врага и продлил жизнь единственному исполнителю,
который мог соперничать с ним, его ответ был кратким и определенным:
“Потому что такой голос мы не можем потерять..."

Вложение: 13546401_whatsapp_video_20260527_at_11.mp4

https://dzen.ru/a/adWBfP3QQ1JuJzw6

До Боткина царей лечили только немцы: почему русские врачи возненавидели первого из своих, кто добился места при дворе

Если бы не близорукость, он стал бы хирургом. Если бы не указ Николая I, то математиком. А отец и вовсе прочил Серёжу в солдаты, потому что к девяти годам мальчик не выучился читать.

Судьба трижды захлопывала перед Сергеем Боткиным дверь, в которую он стучался, а он входил в соседнюю и оказывался там, где его никто не ждал. Меньше всего его ждали при дворе.

Но начну я, читатель, с анатомического театра Медико-хирургической академии, где в начале 1860-х годов собралась толпа. Профессора и студенты, доброжелатели и откровенные враги набились в зал до отказа. Патологоанатом профессор Ильинский произвёл вскрытие, извлёк воротную вену и молча показал залу.

В ней сидел тромб. Именно в том месте, которое за несколько недель до кончины пациента указал молодой профессор Боткин, послушав больного обыкновенным стетоскопом.

Недоброжелатели (а их к тому дню набралось предостаточно) притихли. Они-то потешались открыто, мол, выскочка ставит невозможные диагнозы, чтобы набить себе цену.

Ни рентгена, ни УЗИ тогда не существовало в природе, а Грацианов, наблюдавший ту сцену, позже вспоминал:

«Слушатели профессора отлично знали, что из уст Боткина не мог выйти поспешный или необдуманный диагноз».

Сам же Боткин, говорят, имел привычку нюхать больного при осмотре и утверждал: «Если человек пахнет вспотевшим гусем, у него тиф».

Можно подумать, гуси потеют.

Вот только откуда он такой взялся, этот купеческий сын с таким нюхом?

Москва, 1830-е....

Дом располагался на Маросейке, где Пётр Кононович Боткин, купец первой гильдии, держал и контору, и семейство, притом семейство изрядное. Двадцать пять душ народил Пётр Кононович в двух браках. До взрослых лет дожили лишь четырнадцать детей. Сергей был одиннадцатым и считался, скажу прямо, за дурачка. Отец вздыхал, бранился и прикидывал, куда бы пристроить неудачника.

— В солдаты его, батюшка, - посоветовал кто-то из родни. - В торговле от него проку нет, а там, глядишь, ума наберётся.

Спас мальчишку старший брат Василий, литератор с кругом знакомств, о котором в ту пору не стыдно было говорить вслух: Герцен, Белинский и иже с ними.

К Боткиным, надо сказать, захаживал весь тогдашний московский свет, бывали там Гоголь, Тургенев, Грановский, и в доме привыкли к умным разговорам. Грановский позже напишет:

«Я следил за развитием Сергея, я видел в нем выдающиеся способности… Он поражал Белинского и меня своей огромной любознательностью».

Василий глянул на брата свежим глазом и заметил, что с буквами у Серёжи худо, а вот считает он быстрее любого приказчика. Наняли учителя-математика, студента Мерчинского, и тот подтвердил, что перед ним прирождённый счётчик.

Отец перестал поминать армию. Серёжу устроили в пансион Эннеса, по тогдашним меркам лучшего в Москве заведения, откуда выходили прямо в университет.

В 1850-м Боткин именно туда и метил, на математический факультет, но тут вышел указ государя, перекроивший всё.

Николай I ограничил приём недворянских детей в университеты. Купеческому сыну закрылись все двери, кроме одной, последней, он мог поступить на медицинский факультет, и Боткин, скрепя сердце, стал студентом-медиком.

И это счастье, что вышло именно так. Будь в России на одного математика больше, мир бы того не заметил. А вот без Боткина-врача русская медицина осталась бы провинцией немецкой науки ещё на полвека.

Пять лет учёбы, диплом лекаря с отличием, и тут же Крымская война. Профессор Грановский, которого Сергей уважал с детства, убедил его не медлить.

Молодой доктор попал в Бахчисарайский лазарет великой княгини Елены Павловны, под начало самого Пирогова. В лазарете воровали бульон у раненых. Боткин позже вспоминал:

«По распоряжению Пирогова мы принимали мясо по весу, запечатывали котлы, чтобы нельзя было вытащить содержимого. И всё-таки наш бульон не удавался, потому что находили возможность и при таком надзоре лишать больных их законной порции».

Война научила его многому, и больше всего он хотел стать хирургом, потому что насмотрелся на