В конце января родилась повторно на свет серо-черная птица. Серая, мягкоперая, с малой бусиной-глазом и загнутым на конце клювом, чтобы вспарывать с легкостью влажную рыбу. Влажную как твои губы, гладкую и холодную рыбу. На его картине у тебя нет одного глаза, а на левой руке три пальца, плотные лососевого цвета сосцы. Взгляд как у пушного мелкого зверька, трусливый и напряженный, без бровей, грудь налита, упруга. Я облизываю губы комнатной температуры, допиваю белый чай из кружки с речными рыбами, не могу отвести взгляда от этой картины человека-зверя.
Чувство предателя должно быть у тебя в крови.
Серая птица, родившаяся в конце января, долго не могла опериться. И родилась то она белой в начале. Ей снился запах моря-океана еще до выхода из норы-гнезда. Она слушала скрежет камней и копошение жуков, спрятавшихся глубоко в землю от лютой зимы. И ничего ей не снилось кроме неясных картин. Пока однажды в пять утра, оперившись в черно-серое, она не вышла как и другие птицы из гнезда-норы. А я затушил сигарету, подошел ближе к баночке с бражниками-гусеницами. Уставился на них, разжиревших впятеро за эти несколько дней. Налились голубым, ножки почернели. Когда он берет их в руки меня пронзает ужас, отвращение, рвотные позывы. Они извиваются, не могут управлять своим толстым и длинным телом. Жуткие несчастные создания. А твой портрет за моей спиной словно горит жаром.
По неслышимому призыву все серые буревестники вылезли из своих гнезд-норок и меж зарослей двинулись в едином направлении. Единым потоком сквозь завядшие от зим кусты и ветки, по узким тропинкам темно-серой рекой, наращивая свой поток. Вперевалочку двинулись из подлеска к самому обрыву скалы, словно невидимый командующий подбадривал их со спины.Один из жуков-оленей, что ты держишь на полках над своей одноместной кроватью, сегодня сбежал из контейнера, и ты скачешь с моим телефоном в руках, включил на нем фонарик и высвечиваешь все углы и щели нашей квартирки. Одна моя знакомая со своим молодым человеком держат ящериц и змей. вот уж компания по-приятнее. Я шучу, что рогатый жук съест все твои картины, а ты шепчешь, что он наоткладывает яйца, из них вылупятся личинки - и мне придется съехать. И мы перекидываемся уже угрозами, шутливо, или не очень. А потом я шучу, что все хохлы странные, а ты говоришь, что мой ноутбук просится воевать на "просторы Незалежности" и косишь взглядом на окно.
Ты спрашиваешь : Если серая птица родилась в конце января, то как она уже оперилась? Время, понятие растяжимое, моя рыжая бестия. В твоей стране в одно время идет жестокая, бессмысленная война. Война жизней. И в то же время работает правительство, магазины. Одних людей рвет на куски снарядами, а другие принимают ванну и едят в кафэ. И все это в одно и то же время. А черно-серая птица, заново рожденная в конце января встала ступором на краю бездны, в бездне плещется океан, рассветное небо в светло-синих и зеленоватых полосах. Другие птицы отталкиваются перепончатыми ножками и врываются в плоть воздуха, режут и кромсают его крылом и клювом, а потом срываются в океан, стрелой ныряют под воду, а потом уже и не разобрать, она ли это вылетела из под рябой глади, или она навеки осталась под толщей воды, испещренной напуганной рыбой и буревестниками, как серая птица, вновь родившаяся в конце января.
Твои пальцы дергаются во сне, кисти сжимаются. Губы шепчут. Я лежу закинув руки за голову и в эту голову навязываются образы моей бестии с пухлыми губами и большими серыми глазами. Чувствую ее волосы среди моих пальцев. Это заводит гнилые механизмы внутри моего тела, сжимает внутри живота. А тебе снится серый буревестник. Как меняется мое повествование - меняются кадры у тебя во сне. В прошлой жизни один из рывков не удался, и тебя потащило на дно через суету пойманной рыбы и всполохи крыльев, или то был я, жадно пытающийся вдохнуть, получивший только воду в птичьи легкие, и непонятно стало где небо, а где глубина. И я уже падаю, и крылья мои ослабли, как упавшие, потерявшие ветер паруса. И вот, вновь родившаяся в конце января серо-черная птица стоит на обрыве и не может решиться сорваться вместе со всеми в океан. А между тем урчит в животе, и ветер зовет в самом сердце. И тут только доля секунды, рвануть вниз и взмыть. Какой то краткий миг пересилить себя, и страх умрет... Но птица медлит, замерла недвижимой точкой на пестреющем обрыве, кишащим серыми мазками, и солнце уж поднялось над горизонтом. А вечность так неуместно встала на этом моменте.
И я среди тысяч снов не могу решиться оторвать синеватые лапки от камней. Или это ты не знаешь как шагнуть к океану. А может это твой жук-олень не может решиться взмыть в высь?..
