Мятное НЕБО

 

　

Совсем невысокий. Росточком под метр шестьдесят. Он стоит перед дверью и поправляет нечёсаные прямые волосы зеленоватых и синеватых оттенков. Тощий, в клешенных серых джинсах и обтягивающей серой футболке, поверх которой чёрная кофта без рукавов, с капюшоном и облезлым серым мехом на нём. Он прислоняется тощим девчачьим личиком к шершавой поверхности пыльной коричневой двери, янтарный глаз заглядывает в дырку, в ту, где некогда был вмонтирован "глазок". Оглядывается на тихую улочку, пару машин и случайных прохожих. Жилистая левая рука с циановыми нитями шрамов осторожно опускает ручку двери, затем плечом он пробует толкнуть дверцу.

Прядки тонких блестящих синевой волос выше костлявых плеч. Длинными ногтями с ободранным синим лаком он выцепляет сигарету из новой пачки. Серебряная зажигалка исчезает в одном из десятков карманов серых джинсов когда он затягивается. Драные чёрные кроссовки в пыли и копоти. Медленно обходя дом в попытке найти другой лаз, кроме двери, он постоянно следит краем подведённого чёрным глаза за происходящим вокруг. На втором грязная повязка.

Иногда, глядя вверх, он хочет быть небом. Кажется, там всё по-другому. Не так, как где бы то ни было, где ему удавалось побывать. А кем хочет быть небо?....

Жестяной лист сдвинут в сторону, земля открывает чёрный рот с клыками-корнями. Это проход в подвальное помещение. Запах сырости и разложения мягко струится от влажной земли, ласкает прячущихся многоножек и слизней. Свет губит, так или иначе. Чёрные обрезанные перчатки, пропахшие пеплом, кремациями, опускаются в задние карманы. Серебряная зажигалка снова извлечена на свет, чтобы тут же утонуть во тьме подвала. Плесень на седых кирпичах изобилует жизнью, которая сворачивается при приближении слабоватого свечения жёлтого огонька с синей сердцевиной. Кроссовки обдираются о куски железа, груды строительного и житейского мусора. Наконец он натыкается на лестницу. С громким шипением разбегаются под трубы, покрытые чирьями канденсата и язвами ржавчины, толстые тараканы. Бледная кожа слабо светится - последние призраки дневного света ещё способны дотянуться сюда через дыру в земле. Жилистые руки в перчатках чуть дрожат. И не от сырого холода.

Ожидание. Пока ноги поднимают вверх по лестнице, к бежевой двери с пузырями вздувшейся от сырости краски.

Он

Ожидание

Кидает в рот ещё один мятный леденец и толкает тугую дверь. Скрип, всполохи пыли и бежевого света заполняют пространство небольшой гостиной и коридора. В сморщенный как у кота нос просачиваются навязчивые ароматы формалина и разложения. Край бледных губ, дрогнувший долю секунды назад в победной усмешке, встречается с кончиком языка, а одна из трёх серёжек в нём задевает зубы с тихим характерным звуком. Он вошёл.

Сочащиеся отовсюду запахи множатся в тишине. Бежевый свет словно густая преграда, желе, пронизанное сотней покрывшихся пылью стеклянных осколков, застывших в полутора метрах от пола. Тихие шаги и шорох серых джинсов, столь длинных, что волочатся по мягкому слою пыли за подошвами. Густая тишина внутри механизма замиревших настенных часов в гостиной. Засохшие золотистые цветы в вазе с протухшей водой на столе, накрытом серой ровной скатертью. Свечи на камине, посеребрённом сажей по красному кирпичу. Он касается ногтями обгоревшего куска дерева, сдирая верхний слой чёрных блёсток. Через грязные, мутные окна, завешанные занавесками и забитые с улицы досками, проникает нежный золотистый свет, мягкий и тёплый.

Видно небо. Оно неспокойно. Уже давно. Но эти облака, ветерок и птицы, жемчужина солнца... так прекрасны, ласковы и нескончаемо-притягаемы его сердцем. Всё же, глядя туда, так хочется быть небом. А небо хочет, бьётся раскатами грома в странном экстазе от видимого под своим телом, от силы желания, его обуревающего.

Где-то под рёбрами, слоями из плоти и ткани, под давлением крови и кислорода бьётся временами странная эйфория, стоит лишь мозгу и нервным окончаниям представить полёт.

Костлявые пальцы расстёгивают молнию на чёрной кофте. Облезлый мех вздрагивает. Невысокий и тощий, призрачный и неприметный для прохожего взгляда. Хромающая походка и повязка на глазу. Нити шрамов, некогда пронзающих и нарушающих целостность кожи. Проколы на коже и в хрящах, вмещающие в себя инородные кусочки стали. Он проходит в дверь, ведущую из гостиной. Запах разложения усиливается в спальне, на язык опускается очередной мятный леденец.

На пышной односпальной кровати, вырастающая из десятка воздушных покрывал, пожелтевших от времени, лежит Принцесса. Тело без одежды, влажное и покрытое пятнами. На сгибе правой руки слезающий тончайший слой кожи, полупрозрачный и бумажный. Волосы рассыпаны по подушке тёмными пыльными нитями. Отсутствие головы и частично тканей с левой стороны тела. Из гортани свисает язык, куски тёмной кожи неровным ожерельем на шее. Отсутствие на желтоватой коже капель крови - как некая эстетика процесса создания. Он осторожно проводит там, где справа словно выломаны хрупкие пожелтевшие рёбра и срезы плоти, лишённые кожи, ссохшиеся и усыпанные лепестками ромашки. Теперь чувствуется лишь формалин и цветочные ароматы. Пряная сладость тяжёлого воздуха остаётся на его языке и губах. А её мягкие груди и живот, бедро и предплечье нежны, словно тело облака..

Иногда облизывает бледные сухие губы. На кончиках пальцев искры и микроразряды тока от окружающего. Тихие шаги покидают спальню, уводят в ванную комнату, где запах формалина поглощает кислород. Где в тишине, в туманных клубах желтоватой жидкости обитает Сестра.

Мёртвые краски и тёмные пятна расцвечивают гладкую юную кожу. Лишённая правой руки и ноги, без правых рёбер и частично без правой части тазовой кости, она парит в формалиновом растворе. В её вскрытом животе покоится голова Принцессы, лишённая языка и волос. Нежный кишечник вытянут наружу, и пронизан сквозь опустошённые глазницы. Небесно голубые, уже мутные глаза аккуратно помещены в груди, там, где вырезаны ореолы с сосками и, частично, молочные железы. Трахея выведена через шею наружу, покрытая лепестками мягкой плоти. Волосы, словно рудиментарные крылья, раскинутые в спокойствии безжизненности, застыли золотой сетью вокруг полного, кукольного личика. На каждом пальце мясо и ногти сгрызаны, оголяя желтоватые косточки. Ему так хочется взять за руку, вложить в ладонь бутон белой розы. Но время и недостаток кислорода в комнате тянут за дверь.

Лёгкие приступы тошноты в пустом желудке. Ещё один мятный леденец. Он убирает зеленоватые и синие прядки от лица за уши. Тёмный след вокруг внимательного янтарного глаза и впалые щёки. Руки в обрезанных перчатках костлявыми большими пальцами цепляются за набедренные карманы, кроссовки и штанины клешенных джинсов оставляют в толстом слое пыли причудливые следы, ведущие из ванной в спальню, затем в гостиную и к двери, в просторную столовую. Сухой кашель обжигает воздухом потрескавшиеся губы. Дверь медленно закрывается за его спиной с лёгким скрипом и шорохом.

Сухой и пряный запах, отдающий сладостью в горле. На столе лежат маленькие пушистые смерти, приобретённые на рынке зверьков. Отрезанные головы с чёрными бусинами глаз свисают над большим кухонным столом, пустыми взглядами касающиеся своих выпотрошенных, безкожих тел. Нежный и мягкий бежевый свет ласкает их сухие тельца, лапки и ушки, хвосты и серебристые коготки. Стол застелен старыми газетами, пронизанными витыми строчками на немецком. Стул, а на его спинке грязное полотенце, испачканное помимо жира кровью и сукровицей, немного пеплом и землёй. В самой середине стола, в хрустале и мутной желтоватой воде засохшие полевые цветы, покрытые пылью и паутиной засохшего паука. Он отрывает от стола взгляд единственного глаза - янтарного яблока и чёрной капли посередине белой глазури, испещрённой ниточками красных венок. Сердце в груди стучит словно больной метроном. В каждом кармане больше нет ни единого мятного леденца.

Маленькая дверца в стене ведёт на кухонку. Запахи сильны и навязчивы. Синеватые прядки на висках влажные у корней от пота. Хрупкие костлявые плечи чуть скошены влево. А кончик языка всё чаще встречается с пересыхающими губами, чаще стучит серёжками по зубам с тихим характерным звуком. Цветы и формалин, пряные запахи сухой плоти и разложения заполняют его лёгкие и рот, одаривая горькой слюной. Пальцы левой руки застёгивают молнию, ногтями, длинными и острыми, впиваются в костлявый локоть. Облупившийся кусочек лака неслышно и незримо падает на пол, тонет в пыли и чешуйках с крыльев бабочек. Осторожные шаги звучат уже за дверью трапезной.

На каждой подвесной полочке обитают стеклянные сосуды с формалином. В каждом из них какая либо часть плоти, скрюченные зародыши странных зверей, например, человека. На каждом сантиметре пыльного мутного стекла - отражение кухонки и его лица, медовый отблеск солнечного света, стекающего со стекол окон. На разделочном столике расширители и зажимы. Скальпели и костные пилы. Свёрла и крючки. Осторожные пальцы кончиками касаются каждого инструмента, оставляя блестящие отпечатки. Сухие губы вновь подёргиваются улыбкой, нежной и чуткой. Где-то, в одном из десятков карманов, спрятана серебряная зажигалка.

На стене, исписанной тёмным, красно-коричневым, висит небольшая фотография. Жёлтый снимок с крошащимися от времени неровными краями. Молодая женщина в пышном платье, с забранными в тугой узел светлыми волосами. Мужчина в строгом костюме и цилиндре, в круглых очках. А между ними две нагие девочки, сросшиеся телами. С пустыми, безразличными взглядами. Рядом прибитый гвоздём лист бумаги, на котором высокий и худой человек, с длинными чёрными волосами на лицо, совершенно голый, держит толстого младенца, извергающего изо рта рой бабочек и мух.

А на стенах тёмным, коричнево-красным и по-немецки выведены угловатым почерком стайки слов, блестящие в мягкой охре дневного тёплого света сквозь мутные окна. И сладкие, душные запахи сухоцвета, формалина и разложения, пыли и тлена. В тишине густого воздуха, в полутора метрах над полом, повисли осколки зеркала, на которых уже давно солнечный свет похоронил блёстки бархатной пыли. Тихие шаги исчезают из комнат, оставляя на полу, в пыли причудливые следы кроссовок и стоптанных штанин. Хлопает бежевая дверца где-то в гостиной. А где-то в подвале вспыхивает жёлтый огонёк серебряной зажигалки, освечивая влажные стены, трубы, испещрённые язвами ржавчины. Со скрежетом лист металла возвращается на место, пряча в темноту многоножек и слизней. Примятая трава вскоре поднимается к закатному теплу жемчужного солнца.

Асфальт сверкает блёстками случайных песчинок. Тонкая сигарета оставляет шлейф табака и ванили. Костлявые пальцы подносят её к бледным сухим губам. Он поправляет синие и зеленоватые прядки прямых волос, которые чуть короче, чем до плеч. Проводит пальцем под повязкой, скрывающей второй глаз, стараясь не задеть зарубцевавшуюся кожу длинным синем ногтем. Один из недавно купленных мятных голубых леденцов отправляется на язык с тремя проколами. Конфета с тихим характерным звуком стучит о кусочки металла, вставленные в плоть.

Иногда, глядя вверх, так хочется стать небом. Подняться в спокойную высь и дышать полной грудью, глядя на беспокойные жизни, на всю красоту умирающего мира. Быть единственным свидетелем ВСЕГО. Смотреть днём и ночью. Видеть, как травы раздвигают почву. Быть там, где не суетно и не пыльно. Где совсем не так, как на земле. Где не бывает тлена смерти и буйных течений жизни. Где всё так не похоже на жизнь.

Заметив кого-то в толпе внимательным янтарным глазом, он выбрасывает третий окурок и бежит к молодому парню в чёрном плаще и с тростью. Тот поправляет очки в тонкой, изящной серебряной оправе. Тонкие руки обнимают его костлявые плечи, тихий бархатный голос проникает внутрь тела с теплом тонких пальцев и сладкого дыхания, с городским воздухом летнего вечера. И впереди бесконечные четыре часа на то, чтобы слушать, тихо дышать, перекатывать на языке нежные слова и мятные леденцы. Костлявые пальцы касаются длинных золотых нитей волос, тёплых губ. И только под костью черепной коробки, на ткани пыльных джинсов и обрезанных перчаток хранится свидетельство существования дома, наполненного хрупкой эстетикой и мягким теплом золотого света, запахами спокойствия и вечности. Места, так похожего на то, где обитает небо, которым он так сильно хочет быть.

А небо, уже израненное острыми осколками зеркальных звёзд, смотрит вниз, напряжённое от каждого мига странного и бесконечного желания. Небо, потерявшее покой, видящее во сне только лишь человеческий мир.

Рождающиеся и гибнущие звёзды, беспрерывное движение астероидов и комет, энергии жаркого солнца... Так похоже на жизнь. Но, кажется, в небе всё по-другому.

И каждый день он хочет с сигаретным дымом подняться ввысь, где совсем всё иначе.

Каждый день, глядя вниз с совершенной высоты, наблюдая за суетой жизни небо хочет упасть. Хочет, так хочет...

. замирает, водит по поверхности двери холодными пальцами. Вдыхает густые запахи вокруг и из щелей.

...Небо хочет быть Им

 

...

　

10/08/09

г.