Первый посол Израиля в России рассказал “Ъ” о восстановлении дипотношений между двумя странами
8.04.2011, 00:00
В рамках празднования 20-летия восстановления дипотношений между Россией и Государством Израиль, отмечаемого в этом году, в Москве с частным визитом побывал бывший посол Израиля Арье Левин, стоявший у истоков возобновления официальных контактов двух стран, прерванных в 1967 году. Неизвестные факты о том, как непросто происходило замирение двух стран, АРЬЕ ЛЕВИН рассказал обозревателю “Ъ” СЕРГЕЮ СТРОКАНЮ.

— Господин Левин, вы попали в Москву еще в 1988 году, когда между нашими двумя странами не было дипломатических отношений, а с октября 1991 года стали первым с 1967 года послом Израиля в Советском Союзе. Как человек и дипломат, стоявший у истоков восстановления наших отношений, что вы можете сказать о той эпохе, с какими трудностями вы столкнулись?

— Приехав в Москву, я с первых шагов столкнулся с советским остракизмом. Меня никто не хотел принимать, со мной никто не хотел общаться. Это была такая официальная политика Советского государства. Делалось все это по двум причинам.

Первая причина — то, что они нас не признавали, разорвав отношения в 1967 году. Вторая причина — более странная и интересная. Были неофициальные, закулисные контакты между господином Пересом (в ту пору — вице-премьер.— “Ъ”) и его помощниками с советскими дипломатами. Они встречались несколько раз в год на протяжении нескольких лет. Первый такой контакт произошел в Хельсинки, и потом это повторялось. Было странно то, что встречи эти продолжались часами.

То есть получается, что советскому МИДу и не нужно было встречаться со мной в Москве — у них ведь были свои "подземные ходы" — негласные каналы. Зачем встречаться с каким-то там человеком, который приехал назло им в Москву. В общем, я был, как гласит русская поговорка, "один в поле воин".

Напомню, что это происходило в эпоху поздней перестройки. Я не чувствовал открытого антисемитизма, но атмосфера была неприятная. Никто не хотел со мной разговаривать. Вы спросите: почему? Не знали, как себя вести по отношению к человеку, который представлял Израиль — страну непонятную, подозрительную, имеющую связи с Соединенными Штатами. Что изменилось в эпоху перестройки? Ну да, был Горбачев, обнимались они с Рейганом, но те изменения, которые имели место позднее, еще не произошли.

У меня даже не было номеров служебных телефонов советских дипломатов. УПДК поселило меня в гостинице "Украина". Это совсем не та "Украина", какой вы ее знаете сегодня. Там было очень неприятно. Я жил на шестом этаже целых полтора года, нам не отдавали наше посольство. Мы платили в течение 20 лет арендную плату, более $2 млн, но поселиться в посольстве не могли. Даже в нормальных условиях пообедать не было возможности.

— Когда же произошел перелом в лучшую сторону?

— Сдвиг произошел в конце 1989 года, когда какие-то бандиты с Кавказа угнали самолет в Израиль. Они рассчитывали на то, что Израиль, который не имел дипотношений с СССР, их отпустит. Но Израиль их не отпустил, а выдал Москве.

И тогда я почувствовал, как резко изменилось к нам отношение. Очень хорошо помню этот момент. Вхожу в гостиницу "Украина" в субботу вечером, и вдруг странный звонок по телефону — телефон зазвонил как-то по-особому. Я поднял трубку. Звонили из МИДа: "С вами хотел бы встретиться министр иностранных дел Шеварднадзе".

Я ушам своим не поверил. Я тоже не знал про историю с самолетом. Мне не докладывали из Иерусалима.

И вот иду я к Шеварднадзе, и перед входом в его кабинет на экране телевизора наш посол в ООН заявляет о том, что Израиль выдает Советскому Союзу угонщиков самолета.

Я вхожу к Шеварднадзе, и он меня спрашивает: "Вы не замерзли еще в Москве?" А я ему говорю: "При таком теплом приеме как можно замерзнуть?". Напомню, на дворе был декабрь.

Я ему первым делом сказал, что мне нужно помочь с нормальными телефонами. Там сидели трое его помощников, они все записывали. "Сделайте все, что надо. И не откладывайте в долгий ящик",— распорядился Шеварднадзе. Но они все равно отложили вопрос в долгий ящик. Прошел еще год, прежде чем нам дали одну линию. И то не всегда можно было дозвониться и по ней. Поэтому мне приходилось каждые две-три недели лететь в Вену, чтобы докладывать, как обстоят дела в Москве.

— Были ли еще какие-то забавные эпизоды?

— Пожалуйста, история с Рафулем, в ту пору нашим министром сельского хозяйства, который до этого пришел в политику из армии, был смелым командиром. Он приехал в Москву, чтобы договориться о создании индюшачьей фермы. Но в Министерстве сельского хозяйства в Москве тогда нам сказали: даем две тысячи гектаров. Рафуль ответил, что это слишком много для начала. И вот когда все было готово для подписания, внесли поднос с шестью открытыми бутылками шампанского. Рафуль, перечитав договор, говорит: "Не буду подписывать, что-то мне в тексте не нравится". Советские чиновники негодовали, и шесть бутылок шампанского тут же унесли назад.

— Вы проводили великое переселение из страны социализма в страну сионизма. Как вам видится роль репатриантов из бывшего СНГ в жизни сегодняшнего Израиля?

— Начну с роли репатриантов — они играют колоссальную роль. Свыше 1 млн советских и российских евреев завоевали свое место в Израиле, это высокообразованные люди, которые изменили социальный статус Израиля. Благодаря им Израиль поднялся на большую высоту в науке, информационных технологиях, других областях. Кроме того, они создали русскую микрокультуру со своими писателями, СМИ.

Кроме того, "русская диаспора" позволила нам установить более тесные контакты с Россией. Это очень прочный и удобный мост для развития связей. Запустить механизм репатриации было очень трудно, существовали колоссальные бюрократические преграды. Людям, отъезжающим в Израиль, не разрешали брать свои вещи. Военнослужащие советской армии не могли брать с собой ордена, мундиры. Ученые, интеллигенция не могли увозить свои библиотеки. Это было так глупо. Но все это мы преодолели, хотя потребовалось потратить на это очень много сил. Жизнь доказала, что мы этот процесс переселения запустили не зря.

Сегодня в Израиле много репатриантов, которых мы не считаем евреями по нашим религиозным законам, но они патриоты Израиля не менее других — служат в армии, любят свою страну.

— Спустя два десятилетия после восстановления дипотношений как вы оцениваете путь, проделанный нашими странами? На уровне российского общества потеряла ли остроту та проблема антисемитизма, с которой вы столкнулись, приехав в Москву в эпоху поздней перестройки?

— У нас сложились по-настоящему зрелые отношения, которые можно назвать особыми. Особые — это не значит, что Россия должна приветствовать все то, что мы ей предлагаем. Есть разные вопросы, которые не решаются сразу. Например, поставки оружия разным арабским странам. Вопрос атомных станций в Иране и установок ПВО С-300. Ну, по С-300 господина Путина, может быть, мы уговорили. Но все-таки поставки российского оружия на Ближний Восток продолжаются. Впрочем, если бы не было особых отношений, обсуждение этих вопросов шло бы в другой форме. Это очень важно и для нас, и для России.

Почему это важно для России? Все эти годы Советский Союз дарил — не продавал, а дарил — оружие арабским странам, поэтому старики в политбюро так сильно рассердились на нас за победу в Шестидневной войне 1967 года. Мы, в свою очередь, недоумевали, почему Советский Союз не захотел сохранить хоть какое-то влияние в Израиле. А затем все вернулось на свои места.

— Господин посол, одним из итогов последних 20 лет стало падение уровня бытового антисемитизма…

— Это очень важная перемена. Когда только начинался этот процесс, я ходил к разным писателям, журналистам, деятелям культуры, они на меня смотрели как на злодея. Кто он такой, этот представитель Израиля? Антисемитизм — это болезнь. Но эта болезнь обостряется, когда есть лидеры, которые ее поддерживают. И когда есть социально-экономические предпосылки, которые ее провоцируют. Это болезнь, которая никогда не исчезает, ее бациллы остаются, но я рад, что в России она резко пошла на убыль.

Это зависит от многих факторов — от государственной пропаганды, от образования, от церкви. Церковь во времена Алексия Второго тоже ушла от этого. Я его за это его очень уважаю.

— Господин посол, вы человек с очень интересной биографией, в которую органично вплетены ключевые этапы становления Государства Израиль. Как вы оцениваете нынешний этап развития страны, оправдались ли надежды отцов-основателей сионизма?

— Проект Государства Израиль можно считать полностью состоявшимся, несмотря на все трудности. Имейте в виду, что Израиль — это малюсенькая страна, которая начала свое существование с населения в 600 тыс. Мы пережили пять войн и приняли 5 млн иммигрантов. При этом у нас нет природных ресурсов.

Самое главное — мы стали демократическим еврейским государством, которое объединило репатриантов, представляющих разные культуры. Единственным общим моментом было то, что все шли в синагогу и молились.

Это страна, которая дала репатриантам чисто израильский характер. Сегодня в Европе я выхожу на улицу и сразу могу узнать израильтянина. Сформировалась израильская идентичность. Израиль — это успех, несмотря на все те ужасные трудности, которые мы встретили на своем пути. Не только внешние, но и внутренние трудности. Только представьте себе — принять всех этих людей, которые приехали из Северной Африки, из Ирана. Это колоссальный вызов, колоссальная работа.

Ни одна страна в мире этого не сделала.

— В чем вы видите главные вызовы и угрозы для сегодняшнего Израиля? Можно ли говорить о том, что угрозы носят исключительно внешний характер и внутри общества, внутри системы нет никаких предпосылок для кризиса?

— Несбалансированность доходов, недостатки системы образования, недостаточные возможности для развития. Все это очень трудно дается, потому что нет достаточных ресурсов.

Что касается политики, то левые потеряли свою почву, в стране нет больше социализма — в это никто больше не верит. А правые перестали быть на сто процентов правыми.

— Как вам видится будущее Ближнего Востока и Северной Африки, где сегодня полыхают революции и гражданские войны? Можно ли говорить, что арабский и исламский мир идут сквозь тернии к звездам демократизации?

— Я не знаю. Для демократии недостаточно просто протеста, нужна почва, а этой почвы в арабских странах не существует. Давайте не забывать, что за все годы после колониализма ни одна арабская страна не стала демократией. Арабские страны — это кланы, местные организации, конфликтующие между собой. Это не может дать демократию.

Но если Ближний Восток попадет в руки религиозных экстремистов, положение будет очень трудное.

— В вашей биографии особое место занимает "иранский след" — вы ведь родом из Тегерана. Как вы оцениваете степень иранской угрозы для Израиля?

— Это очень глубокая проблема. Президент Ахмадинежад задает тон, но проблема уходит корнями в XVI век, когда в Иран пришел шиизм. До этого ведь Иран шиитским не был.

Шиизм — очень активное и сильное движение, которое стремится завоевать весь исламский мир. Они хотят восстановить Сасанидскую империю под шиитским флагом. Они идут к этому шаг за шагом, проникают везде — в Сирию, в Россию, в Ливан.

Я знаю, что Иран не остановится ни перед чем, если там только не будет какой-то новой революции. Но для этой революции нет ни лидеров, ни идеологии, ни денег. А просто так пойти против режима и чего-то добиться они не смогут.

Иран — главная проблема для Израиля. Я понял, кто такие шииты, когда моя няня водила меня смотреть все эти шахсей-вахсей, когда раз в год бьют себя саблями и плачут о пророке.

— Видите ли вы пути нормализации отношений с Палестиной, учитывая, что строительство поселений будет продолжено?

— Пока я не вижу путей для нормализации. Потому что для этого у палестинского руководства нет политической воли. Мы неоднократно шли на компромисс — еще при Арафате. Ольмерт предложил им почти все, что они хотели, но у них не было политической воли. То же самое могу сказать о сегодняшнем дне.

***
Лет пятнадцать назад один приятель, работавший в американском университете, вернулся на некоторое время с семьей в Москву и написал мне: “Мы опять стали жить обычной совковой жизнью”. Никогда прежде не слыхав такого прилагательного, я, однако, сразу понял, что оно значит. Был 1992-й или 1993-й год. Советской власти уже не было, может быть, поэтому я с самого начала отличил “совковое” от “советского”. Советская власть ушла, но “совок” остался.
Я знаю, что многие считают это слово всего лишь грубым и уничижительным синонимом “советского”. Поэтому я решил расспросить своих русских знакомых. Оказалось, что почти все они чувствуют разницу. Одна корреспондентка (которую я унаследовал от М. Л. Гаспарова) определила ее с замечательной тонкостью: “Мне тоже нравится это слово, и тоже чувствую разницу между „совком“ и „советским“. Мне кажется, что советские люди могут меняться, а меняющегося совка представить трудно, если вообще возможно. Совков полно и среди антисоветчиков, и это противно, потому что недоказуемо. И в Церкви совков (и совкового) пруд пруди. Это для меня, как Вы понимаете, особенно больная тема”.
Формулировка очень точная: советским можно перестать быть, но нельзя перестать быть “совком”.
Вот маленькие примеры разницы между ними.
Советы, мужики, в революцию сожгли библиотеку Блока в Шахматове; “совки”, преуспевающие дачники, в наше время жгут пережившую все беды усадьбу Рождествено, когда проносится слух о том, что в ней могут открыть музей Набокова.
Советский человек любил коллектив, обсуждал на собраниях чужую личную жизнь (“Давай подробности!”) и каялся в собственных ошибках в порядке самокритики или “разоружения” перед партией.
“Совок” не хранит ни своих, ни чужих секретов, он всем радостно рассказывает обо всем, в том числе о собственных интимных подвигах, что называется по-английски “kiss and tell” (совковые дамы не возражают).
Советский человек, член санкомиссии, проводил регулярные обходы общежитий, не допуская нарушения норм социалистической морали. “Совок”, в соответствии со своим именем, просто любит всюду совать нос, давать непрошеные советы и выносить сор из изб. Никогда “совок” не поймет, что скрытность — драгоценнейшее качество души, без него другие ничего не стоят: пусть твоя левая рука не знает, что делает правая.
Советские не носили нательного креста; совки, в том числе евреи, пока это было в моде, носили крест прямо-таки архиерейских размеров как украшение поверх одежды.
“Совок”-эстет любит говорить, что его разногласия с советской властью — чисто стилистические. “Совок”-эстет из новообращенных евреев утверждает, что храм Христа Спасителя взорвали по наущению формалистов.
“Совок” — в прошлом советский писатель без претензий на “стилистические разногласия” — в эмиграции спрашивает, как бы ему переделать свои старые производственные романы на новый лад. Один автор, когда я посоветовал ему лучше выпустить заново, без изменений, но с реальным комментарием и указанием прототипов, свой роман о московском филологическом факультете, напечатанный в 1952 году в журнале “Октябрь”, ответил: “Это несвоевременная книга”. Тем не менее он по-прежнему любил поговорить о вредности “кабинетной науки”.
Советские люди верили пропаганде и скрывали даже от самих себя ее несоответствие действительности; “совки” скорее недоверчивы и во всем видят или выдумывают тайную подоплеку.
Советский человек считает власовцев предателями. “Совок” убежден, что несметные тысячи красноармейцев были нарочно сданы в плен, чтобы власовцы в будущем защищали Атлантический вал от вторжения англо-американцев, которым немцы готовились якобы открыть фронт.
Советский стиль: гостиница “Ленинградская” и ресторан “Арагви”. Совковый стиль: гостиница “Космос” и ресторан “Генацвале”.
Советский фильм с напряженным сюжетом и переоблачением в личину врага: “Подвиг разведчика”; совковый: картины о Штирлице, откуда пошла в брежневские годы эстетика атрибутов вермахта и СС, гонфалоны (стяги на поперечных перекладинах вроде хоругвей), фуражки с высоченной тульей и пр.
Отрицанием советской бытовой нормы были “стиль” и “фарца”, а в более умеренном виде — “звездные мальчики”; отрицания совкового быта не видно, если не считать жизнетворчества сомнительных “нацболов”.
“Совки” делятся на два класса, есть “совки”-чернь, власть тьмы, и есть “совковое” в образованном обществе, плоды просвещения; политически есть “совки”-коммунисты и “совки”-диссиденты.
С “совками”-илотами в прошлом я знаком по детским воспоминаниям, а в настоящем — по их излияниям в сети.
Среди простецких “совков” есть колоритное подразделение: “совок”-военный.
Осенью 1950 года, в настоящей середине века, когда корейская война уже грозила перерасти в мировую, нашим случайным попутчиком в купе тогдашнего экспресса “Ориент” (ветка Вена—Будапешт—Чоп) был майор из оккупационных войск в Австрии. Он рассказывал очень интересное. Аляска никогда не была продана американцам, а всего лишь отдана в аренду. Американцы отказываются это признать, поэтому зимой, когда замерзнет Берингов пролив, состоится наше танковое вторжение в Аляску.
Слова этого майора нередко приходят мне в голову, когда я читаю высказывания нынешних военных по разным поводам.
Отношение “совка” к евреям и Израилю заслуживает отдельного исследования.
Евреи — советские люди осуждали или вынуждены были осуждать Израиль как орудие империализма. “Совки”-евреи, в том числе новейшие беженцы в Европу, убеждены, что без Израиля не было бы антисемитизма и Израиль следует ликвидировать как наследие Сталина, создавшего еврейское государство в пику англичанам. Прочие “совки” считают, что евреи оказались неблагодарными, отсюда и вражда СССР к Израилю. Что еврейской борьбе за выезд в 1960-е и 1970-е годы они обязаны нынешней свободой передвижения, современные “совки” начисто отрицают. Из СССР можно было выехать и прежде, просто жизнь была так хороша, что народ ездил за границу только туристами, а не эмигрировал, как сейчас.
В изящной словесности традиционные издевательские насмешки над еврейскими именами, претенциозной еврейской некультурностью, еврейскими врачами и т. п. растворились в общем потоке стёба, стали “несобственно-прямой речью” и менее откровенны и преднамеренны сейчас, чем во времена поэмы “Без кого на Руси жить хорошо”. Но традиция не умерла.
Мне почему-то прислали из Москвы — то ли как еврею, то ли как поклоннику Анненского — сонет о декане мединститута, который, глядя на безносую статую пионера в некошеных травах, невпопад вспомнил стихи об Андромеде вместо стихов о статуе Мира (“люблю обиду в ней, ее ужасный нос”) и “раскудахтался глумливо”, обращаясь к “Ильичу” с явным злорадством — очевидно, как к вершине упраздненной пирамиды “коммунисты—комсомольцы—пионеры”. Оканчиваются стихи иронической, насколько я могу судить, здравицей: “Ты настоящий врач — живи сто лет”. Остроумие этого произведения до меня не дошло, я заметил только подражание юмористическим стихам Мандельштама, но крупная соль светской злости тут, кажется, в том, что у врача специфически еврейское имя, отчество и фамилия, а над обидой искалеченного пионера, маленького заместителя богини Мира, он посмеивается. Такими шутками людей моих лет, читавших в “Крокодиле” о коварных врачах и глумливых критиках, не удивишь. Новое, “совковое” здесь — утонченность, сонет, Анненский, с вашего любезного позволения, а не Дыховичный и Слободской.
Я прошу прощения за то, что больше всего обращаюсь к образчикам “совка” в интеллигенции и в цехе пера. Меня, разумеется, занимает то, что я лучше знаю и что когда-то казалось мне неожиданным, потому что оно встречалось не в кромешной среде, а в моем кругу чтения и знакомств. С 1957 года и вплоть до конца 1960-х я вовсе не встречал новых людей из СССР. Когда появилась еврейская эмиграция, интеллигентная публика среди нее, как и редкие русские диссиденты — беглецы или высланные были разительно не похожи на знакомых мне в былые времена “советских” интеллигентов, причем сравнение не всегда было в пользу новых. Именно в них я заметил черты, которые называю “совковыми”. Со временем я стал находить их и в высших творческих сферах.
Не обладая ни описательным талантом Виктора Гена, ни его наблюдательностью и склонностью к злобным и безусловным обобщениям, я не заводил бы даже совсем краткой речи “de moribus sovocorum”, если бы эта тема, унылая и чуждая мне, не стала меня тревожить при чтении книги Романа Тименчика “Анна Ахматова в 1960-е годы”. Как правило, я предпочитаю в упор не рассматривать не нравящиеся мне произведения или факты биографии писателей и, во всяком случае, не сочувствую ни старому, ни новому разоблачительному пафосу по отношению к творчеству и личности Ахматовой. Труд Тименчика — плод деятельной любви историка литературы к своему предмету, и тем болезненнее впечатление, которое оставляют некоторые эпизоды и подробности его повествования. В книге много важных схолий, разъясняющих стихотворения Ахматовой (поэтому облегчил бы пользование такой работой указатель названий и первых строк), но преобладает в ней материал, анализ и истолкование биографии поэтессы и рецепции ее стихов в последние годы ее жизни. Это делает честь вкусу Тименчика: “литературный быт”, разговоры и дневниковые записи Ахматовой примечательнее ее поздних стихотворений, которые разочаровывают, потому что трагический опыт, накопленный ею, нашел себе в них только ослабленный отголосок. Каждая публикация ее стихов в советской печати тех лет возбуждала во мне, я помню, чувство обманутого ожидания и жалость.
Объяснительным лейтмотивом к поздней биографии Ахматовой служат у Тименчика слова из неоконченной книги А. В. Белинкова о ней: “Это уже тема „Маугли“: человек попадает в иную среду и сохраняет свои особенности”.
И в другом месте, там, где начальство беспокоится о здоровье едущей за границу Ахматовой и она отвечает: “Вы не волнуйтесь. Я никогда не позволю себе такой гадости — умереть не на родине”. “Сказал Маугли, произнося по-медвежьи те слова, которые обычно говорит Охотничий Народ”, — комментирует Тименчик.
Когда бы так. Но есть у Ахматовой не разговоры с чиновниками, а стихи, в которых она “из принужденности делает добродетель”. Самые неуклюжие из них те, где медвежье произношение одерживает верх над языком и обычаями “Свободного Племени” (это период “хрущевства” Ахматовой): “Нет! И не под чуждым небосводом / И не под защитой чуждых крыл — / Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был”.
В стихах о Лоте Ахматова писала иначе: светлый праведник уходит из грешного города, женщина отдает жизнь за единственный взгляд “на красные крыши родного Содома”. Дело, однако, не в этом, взгляды и чувства могут измениться, да такое “двуголосие” и внутренний диалог вообще свойственны акмеизму: достаточно сравнить два варианта стихотворения “Когда в тоске самоубийства”, 1918-го и 1921 года.
Стихи о чуждых крылах, с их адвокатскими, “к несчастью”, оборотами речи, не просто лишены поэтических достоинств, они исторически неверны. Эмиграция не жила под защитой чуждых крыл. Эмигранты сами бывали крыльями принимавших их стран. Можно тут назвать не только знаменитого Сикорского, построившего своей новой родине Америке летающую лодку “Чайна Клипер” и первые вертолеты, но и военных авиаторов. Я беру наугад с полки эмигрантских воспоминаний две книги. В. С. Варшавский, “Незамеченное поколение”, Нью-Йорк, 1956, с. 323 (выдержки из военных приказов; не исправляю ошибок автора в переводе французских военных терминов): “Сержант-шеф Юргенс Николай, группы дэ масс 1/4 „Наварр“. Пилот, молодость, характер и порыв которого обещали исключительно блестящее будущее. Человек необычайной легкости и неутомимости. Он был для своих товарищей примером храбрости. 97 часов полета во время военных действий в 59 командировках. Исчез в море 23 февраля 1944 г., возвращаясь из военной командировки ночью в бурю. Награжден Военным Крестом с Пальмой. 12 июня 1945 г. Генерал де Голль”. Вот фотография из “Berlin Diaries 1940–1945” княжны М. И. Васильчиковой: кн. Иван (“Джим”) Вяземский, в кожаной куртке французского летчика, с трубкой в зубах, в немецком плену (после освобождения он стал офицером связи между французскими и советскими частями в Германии). Другая фотография: кн. Генрих Сайн-Виттгенштейн, прямой потомок героя 1812-го года, в мундире люфтваффе. Этот прославленный ас, с 83 самолетами на боевом счету, был сбит английским “Москито” в январе 1944 г. Есть легенда, будто англичане сбросили венок на его могилу, вероятно ложная: так поступали в Первую войну, но не во Вторую. “Мисси” Васильчикова описывает телефонный разговор с ним за несколько дней до его гибели: “Он был в ставке Гитлера — получить из рук „всемогущего“ дубовые листья к своему рыцарскому кресту. „Ich war bei unserem Liebling“ („Я был с нашим Возлюбленным” — нем.), — сказал он и прибавил, что, к его удивлению, у него не отняли пистолета прежде, чем допустить в „Присутствие“ (как сейчас в обычае), так что можно было бы „укокошить“ Возлюбленного тут же на месте. Он стал развивать эту тему, пока я не предложила продолжить разговор не по телефону. Когда мы встретились, он размышлял вслух, как бы ему взорвать себя вместе с Гитлером при следующей встрече. Бедный мальчик не знал, что ему осталось всего несколько дней жить”.
Но действительно, “под защитой чуждых крыл” были опубликованы некоторые стихи Ахматовой, в том числе “Поэма без героя”. Отрывки из нее и из “Реквиема” впервые стали известны в эмиграции от Н. С. Давиденкова — фигуры загадочной: в Париже он ходил в немецкой форме, но власовцем, как мне известно из достоверного источника, никогда не был, печатался в “Парижском вестнике”, а позже, по-видимому, служил в каких-то казачьих частях. До войны он сидел в тюрьме с Л. Н. Гумилевым, после войны получал в лагере посылки от Л. К. Чуковской, его родители не пострадали, сам он был впоследствии расстрелян.
В конце 1950-х годов с тайного согласия Ахматовой, насколько можно судить по материалам Тименчика, рукопись “Поэмы без героя” была вывезена из СССР и передана в Нью-Йорке издателю альманаха “Воздушные пути” Р. Н. Гринбергу, деловому человеку, любителю русской словесности и меценату. Тот пришел в восторг и разослал копии текста нескольким друзьям.
Прочтя машинопись “Поэмы без героя” и исправив ошибки переписчика, Набоков написал Р. Н. Гринбергу (на английской пишущей машинке): “No est’ u neya horoshee. Grustno vsyo zhe, chto i eyo oprovintsialil strashniy muraveinik” (цитирую по публикации Р. Янгирова).
Именно с Гринбергом связан тот эпизод в книге Тименчика, который нельзя читать без смущения. Когда Ахматова получала в Оксфорде мантию почетного доктора, Гринберг приехал на торжества. Надежды его на то, что прибыль от издания альманаха позволит щедро заплатить авторам, не сбылись, раскупался он плохо даже в Израиле (я купил второй выпуск — с воронежскими стихами Мандельштама — за полцены). Ахматова приводит разговор “сэра Исайи” с Гринбергом относительно гонорара: “„Вы не раз печатали стихи и прозу А. Вы должны заплатить ей“. Он ответил: „Закон на моей стороне“. Видали хама?”. Однако Гринберг упомянул “закон” не без причины: Ахматова умалчивает о том, что Берлин пригрозил ему вмешательством юрисконсульта. Позже Гринберг предложил заплатить ей из своего кармана, но Ахматова оскорбилась. Свои впечатления от единственной встречи с Ахматовой в Лондоне бедный Гринберг, оставшийся “недоволен ею и собой”, изложил в письме к В. Ф. Маркову (с. 698 книги Тименчика; существует также “записка” Гринберга об их встрече “для какого-то далекого будущего”). Вот одно из этих впечатлений: “Влияние грубой совдепской жизни чрезвычайно выпирает”.
Эти выпирающие черты — не жадность, не корыстолюбие, а бесцеремонное отношение людей из СССР к тем, кто прилагал усилия, чтобы им помочь, и их неприятный снобизм в погоне за знаменитыми именами и какими-то особенными вещами, доходивший до самоотверженного культа, долгое время удивляли меня. Я только теперь понимаю их — как зачаточные признаки “совка”.
Бедный А. В. Белинков, с которым я часто беседовал в бытность его в Йеле, страдал коронарной болезнью, которая унесла его в 49 лет. Человек он был настолько смелый, что Главлит боялся поверить своим глазам и не обращал внимания на такие, например, суждения в его книге о Тынянове: “…вместе с поражением декабристов, разгромом петрашевцев, расправой с революционным движением 60-х годов и последующими эпизодами и этапами русского освободительного движения оставалось все меньше надежд на свободу…”.
В эмиграции Белинкову пришлось несладко. Его нравственные мучения вызывали в его друзьях еще больше участия, чем физические. Подготовленные им для журнала “Life” обширные разоблачительные публикации о советской литературной жизни не понравились редакторам. Переводить его иронические намеки было очень трудно. Студенты у него на лекциях скучали (позже они мне каялись, что не понимали тогда, кто перед ними). Он стал болезненно раздражителен, многочасовые телефонные разговоры с ним по ночам оборачивались взаимной пыткой. При его болезни такое напряжение нервов буквально убивало его, медицина же в начале 1970-х годов не умела лечить сердце так радикально, как сейчас.
Жил я тогда еще в Кембридже. Однажды Н. А. Белинкова позвонила мне по телефону и сказала, что в йельских врачах они разочаровались. Нельзя ли устроить так, чтобы Аркадия Викторовича посмотрел Пол Дадлей Уайт. Уайту, жившему близ Бостона основоположнику современной кардиологии, в свое время личному врачу президента Эйзенхауэра, давно минуло восемьдесят лет, добиться встречи с ним представляло больше трудностей, чем нанести визит Далай-ламе. Я в это время писал диссертацию и готовился к переезду в Нью-Хевен, у меня была трехмесячная дочь, я совершенно не знал, как приступить к исполнению поставленной передо мною задачи, но мою первую жену Гилу осенила замечательная идея. Она выставляла картины и иногда дежурила в галерее на Boylston Street, принадлежавшей г-же Робинс, жене заслуженного гарвардского профессора патологии. Гила переговорила с нею, и они пригласили нас на обед. Я рассказал Робинсу, кто такой Белинков и что он пережил. Робинс нашел желание Белинковых следствием неосведомленности: Уайт — великий человек, но уже не совсем в курсе новейших методов, есть в Бостоне несколько более подходящих отличных специалистов. Однако он пообещал сделать что сможет и очень скоро дал мне знать, что Уайт будет в своем кабинете в Бостоне в такую-то пятницу в такое-то время и примет Белинкова.
С этой необыкновенной вестью я сейчас же позвонил в Нью-Хевен. И услышал следующее: в пятницу приезжать неудобно, потому что Аркадию Викторовичу хочется заодно достать какой-то особенный магнитофон, который продается только в одном магазине в Бостоне, а в пятницу он рано закрывается, и они не успеют.
Робинсу я вынужден был солгать, что Белинков не сможет приехать, так как ему стало хуже. Никогда не нужно выдумывать такое: через два месяца Аркадий Викторович скончался.
Ужасно было в “новых людях” пренебрежительное отношение к истине. Они не только вынуждали других лгать, но и сами выдумывали ради красного словца такие вещи, которые в конечном счете компрометировали и их, и их дело. Не понимаю, зачем Белинкову было фантазировать, будто следователь заставлял его опускать ноги в кипяток, который с трудом собственноручно подогревал, жалуясь подследственному, что ежиков для чистки примуса нет в продаже. Это со стороны Аркадия Викторовича было чистое искусство для искусства.
Другие сочиняли ради провокации, учась, как они считали, у Розанова. Юлии Шмуклер, необычайно даровитой писательнице, автору рассказов “Уходим из России”, просиявшей, как веселая искорка, в 1970-е годы в Израиле и трагически исчезнувшей, посоветовали послать что-нибудь А. Д. Синявскому, который тогда еще входил в редколлегию журнала “Континент”. Синявский рассказ похвалил, но посоветовал Юлии Шмуклер изобрести псевдоним, так как “Исаич” недоволен такой неблагозвучной фамилией. Она ответила, что согласна взять псевдоним “Рабинович”. Разумеется, ничего подобного А. И. Солженицын не говорил. В отличие от Синявского, он очень сочувственно относился к Израилю и к евреям, эмигрирующим в Израиль.
Сам Синявский в первом номере журнала “Континент” опубликовал статью “Литературный процесс в России”, в которой коснулся и вопроса о еврейской эмиграции: “Это не просто переселение народа на свою историческую родину, а прежде всего и главным образом — бегство из России. Значит, пришлось солоно. Значит — допекли. Кое-кто сходит с ума, вырвавшись на волю. Кто-то бедствует, ищет, к чему бы русскому прислониться в этом раздольном, безвоздушном, чужеземном море. Но всё бегут, бегут. Россия — Мать, Россия — Сука, ты ответишь и за это очередное, вскормленное тобою и выброшенное потом на помойку, с позором — дитя!..”
Был большой скандал по поводу слов “Россия — Сука”. Но не по поводу того, что завоеванное евреями право на выезд в Израиль, служившее, в частности, утверждением национального достоинства, Синявский описал так: Россия выбросила евреев на помойку с позором.
От манеры Синявского, кажется, и пошел в нынешнем литературно-критическом жанре так называемый стёб как метод. Прежде он преобладал в советской пропаганде против Запада, а особенно — против сионизма (в такой словесности любили ссылаться на аргентинскую еврейскую газету “Unitas”, всегда именуя ее “Унитаз”). “Совок” унаследовал этот стиль.
Мне попалась в Сети отличная гипотеза о происхождении слова “совок”. “Музыкант Александр Градский неоднократно заявлял, что термин „совок“ придумал именно он, причем в качестве объяснительно-ласкательного термина, по его словам — „как объяснение безысходности и бессмысленности борьбы, попытка, так сказать, пригласить к разведению рук“. Согласно Градскому, это произошло, когда он с товарищами решил распить спиртные напитки на улице, не имея при этом рюмок или стаканов. Так как прямо из горла пить не хотелось, они были заменены удачно обнаруженными детскими формочками, забытыми в песочнице. При этом Градскому достался совок для песка”.
Далеко зашел этот невинный термин.
Есть русская сказка “Сестрица Аленушка, братец Иванушка”. Ее лейтмотив: “Не пей, братец, из копытца”.
© 1996 - 2013 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте



Опубликовано в журнале:
«Звезда» 2007, №11

Договориться об интервью с Хазановым непросто. Человек он колючий и на
удивление ранимый. Его внутренний мир не то, чтобы хрупок, но крайне
чувствителен к равнодушным грубостям этого мира. Ровно за день до
нашей беседы Геннадий Викторович выгнал корреспондентку одного
популярного издания через пятнадцать минут после начала разговора –
глупой показалась. Мне кажется, сурово поступил: глупым тоже надо
кушать, не всем же Эйнштейнами быть или Хазановыми.
Тем не менее, я считаю Хазанова фигурой трагической. Он всю жизнь
боролся с драконом, наконец, победил его, а победив, всплакнул на
могиле, усомнившись – тому ли была отдана жизнь? И даже отказал себе
в высоком звании интеллигента, а ведь интеллигенция такого не прощает
- у них, как у уголовников: вход рупь, выход два. Такая странная
жизнь…
В общем, человек, который смеется, по жизни оказался человеком,
которому не до смеха.
Когда я подошел к столику в ресторане ЦДЛ, где мы договорились
встретиться, Хазанов вел какие-то бурные переговоры по ай-фону.
- «Все-то вы в трудах, государь», - цитатно подколол я.
- Я понял, что если я не буду трудиться, я просто умру, - как бы даже
оправдываясь ответил Хазанов. - У меня органическая неспособность
получить радость от самого физиологического факта жизни. Есть люди,
которые радуются своему животному существованию, тому, что солнце
светит. Счастливчики. А мне этого мало. Мне приходится работать, чтобы
получить удовлетворение и наполнить жизнь.
- Сочувствую. Неудачные мы с вами какие-то… Такое устройство личности
– первый шаг к самокопанию и инфарктам. Но вы, тем не менее,
производите впечатление человека довольного жизнью. Я тут вчера набрал
в поисковой строке «Геннадий Хазанов» и первое же определение, на
которое наткнулся, было «баловень судьбы». Представляете?
- «Баловень судьбы»?.. Сразу хочется сказать, что это не так. Но едва
я раскрываю рот, чтобы заявить, будто никакой я не баловень, тут же
приходит мысль: надо совесть поиметь! ну, как же не баловень?
баловень! Как есть баловень! Судьба мне дала столько, что жаловаться
на недоданность – совсем хамство. Давайте начнем сначала… Я вырастаю в
московской коммуналке, в семье с очень непростыми взаимоотношениями
между мамой и бабушкой, без отца.
- Вот и первая недоданность – отсутствие отца. А ведь отец – тот
камень в фундаменте личности, который непременно должен быть. Он
формирует будущее строение. Которое иначе оказывается перекошенным.
- Кто знает, с какой целью судьба лишила меня отца? Кто знает, с какой
целью мне были даны длинные вереницы неудач в начальном периоде жизни?
Видимо, чтобы я сразу выбрал весь свой ресурс неудач... Гадкий утенок
в школе. Родившийся в не самой счастливой семье, в очень нервной
атмосфере. Моя мама в 25 лет лишается мужа - отца моего старшего
сводного брата. Его арестовали и расстреляли в 1938 году, а через 19
лет посмертно реабилитировали, выплатив двухмесячное пособие. И
сколько я себя помню, между моей матерью и ее матерью – моей бабкой –
были, как бы это сказать… весьма неблагостные отношения. Мать вышла
замуж против воли бабушки. А арест и расстрел только подтвердили
бабушкино отношение к ее избраннику. Моя бабушка была такой
правоверной, ортодоксальной большевичкой. У нее был очень непростой
характер и твердая уверенность, что коммунистическая идея – светлейшее
будущее человечества. И у бабушки были на то свои резоны!
- Какие же?
- Она родилась в еврейском местечке, в Бессарабии, за чертой оседлости
в 1888 году. А моя мама, обратите внимание, родилась в 1913 году на
Дальнем востоке, в захолустном Сковородино. Если вы подсчитаете, то
увидите, что бабушке тогда было 25 лет.
- Как она туда попала из-за черты оседлости?
- О! Меня мучил этот вопрос – как она туда попала из своей Бессарабии?
Потом понял: она была сослана за революционную деятельность. Несколько
лет назад, будучи на гастролях на Дальнем Востоке, я проезжал это
Сковородино. И могу себе представить, что там было тогда, если там так
сейчас. Стояла осень, сентябрь, красота невероятная, красные листья… И
вдруг – Сковородино! Тихая оторопь. Черный ужас среди красивой
природы.
А маме моей весь этот коммунизм был до лампочки. Она хотела танцевать,
но бабушка этого желания не понимала: что значит танцевать?
Образование надо иметь! А не вести полуприличное существование в
богеме. И, прожив жизнь, могу вам с улыбкой сказать, Александр
Петрович, что бабушка не так уж далека была от истины в своем мнении о
богеме. И связано это с определенным психотипом тех, кто стремится к
публичности… В результате мама, мечтавшая с малых лет танцевать, стала
инженером. С травмированной психикой – и поломанной мечтой, и
расстрелом мужа, и тем, что я родился внебрачным ребенком. Все это,
разумеется, не могло не отразиться на мне. У меня не было счастливого
детства, это точно. И юности счастливой тоже: меня не принимали никуда
– ни в какое из театральных, ни в хореографическое училище, куда я
хотел поступить. Дело в том, что мать любила балет, постоянно водила
меня в Большой театр, и я решил, что буду танцевать… а меня не
приняли! Я решил стать артистом – меня снова не приняли. Раз, другой…
Все шло наперекосяк!
Но с определенного момента в моей судьбе стали происходить странные
вещи. На меня вдруг посыпалось все сразу. Судьба просто оттянула
выдачу. Я стал артистом, которого знала 300-милионная страна. Я
собирал на сольных выступлениях не просто дворцы спорта, но целые
открытые стадионы. Может быть, судьба специально сделала такую
оттяжку, чтобы я узнал цену всему этому?
- Вы сказали, что были гадким утенком. Это из-за смешной внешности?
Когда вы себя им почувствовали?
- В детстве. Я жил в послевоенном Замоскворечье – в соляной кислоте
неагрессивного антисемитизма. Он был разлит на бытовом уровне. Никаких
базовых мотиваций не любить евреев у окрестных мальчишек не было – они
не были знакомы с работами Шульгина, не читали еще не написанные тогда
лекции Вадима Кожинова и труды Шафаревича. Но тем не менее… Знаете, я
с сожалением смотрю на любые проявления национальной исключительности.
И когда еврей объясняет все свои неудачи тем, что он еврей. И когда
русский, бьющий себя в патриотическую грудь, объясняет свои неудачи
тем, что кругом засели евреи. По большому счету мне жалко и тех, и
других . Они счастливы в своих заблуждениях. И эта энергия
заблуждения помогает им находить силы для дальнейшей жизни. Вообще,
любое заблуждение – очень мощный стимул. А отсутствие заблуждений
порождает аморфность. Я читал ваши книги, Александр Петрович, и
понимаю, какой мощнейшей энергией заблуждения вы обладаете! И знаю, с
какой запредельной верностью вы служите своему дарованию. Как всякий
творческий человек, вы все время бегаете в эту нематериальную кассу
оплачивать то, что вам выдают в качестве аванса. Это называется призыв
судьбы, у вас он есть, вы типичный призывник. Я тоже таким был.
- Об этом «был» мы еще поговорим. А пока вернемся в коммунальную
квартиру. И в детство, отравленное тяжким духом эпохи и бытовым
антисемитизмом.
- В коммунальную квартиру… Я огромный кусок жизни провел в комнате
соседки, которая меня безумно любила. При этом она терпеть не могла
евреев. Возможно, я был у нее занесен в какой-то реестр «неплохих
евреев». Потому что во мне она души не чаяла. Я у нее все время
болтался, мы смеялись, я помню свой первый поход с ней в кинотеатр…
Агриппина Николавна. В миру тетя Груня. Она умерла в семидесятых, и мы
до смерти поддерживали с ней отношения. А в девяностых, когда
открылись архивы КГБ, моей маме принесли бумажку из этих архивов. Это
была ксерокопия документа размером в один листок - я его держал в
руках. На одной стороне листка донос на отца моего сводного брата –
маминого мужа. А на обратной стороне листа приговор и штамп
«расстрелян». Как вы думаете, кто написал этот донос?
- Тетя Груня. Но зачем?
- Да, она. Я не знаю, зачем она это сделала…
- Что бы вы ей сказали, если бы узнали об этом до ее смерти?
- Ничего. У меня нет злости по отношению к ней и нет злости ни к
кому-либо вообще. В том числе и к людям, которые считают, что евреев
нужно не любить. Равно, как и нет у меня негатива по отношению к тем
из евреев, кто, сопротивляясь этой нелюбви, впадал при этом в
абсолютно местечковую крайность.
Когда тетя Груня умерла, я стал жить в ее комнате. Мы с женой долго
мыкались по съемным квартирам, а после смерти тети Груни с помощью
Утесова, в оркестре которого я тогда работал, через Моссовет
присоединили ее комнату. В нашей коммуналке были две смежные комнаты и
одна отдельная, вот в ней-то и жила тетя Груня. Причем, сначала в
исполкоме нам отказали, но потом все же дали эту комнату.
- С другой стороны, если бы мужа вашей матери не расстреляли, вас бы
на свете не было. Свинцовая точка на одной жизни породила другую –
вашу. Но эта «тетя Груня»… Она ведь сломала жизнь!
- Да, она сломала жизнь семье. Но… Много позже я репетировал с
Виктюком спектакль по рассказам тогда только вернувшегося на наши
прилавки после долгого забыться писателя Пантелеймона Романова,
который успел умереть своей смертью в 1938 году, а то бы его
расстреляли, конечно… Не знаете такого писателя? Он в свое время был
популярен не меньше Зощенко! Так вот, во время репетиции Виктюк вдруг
по поводу Мейерхольда стал что-то неуважительное говорить. И
показывает мне письмо Мейерхольда Сталину. Я ему ответил: Роман
Григорьевич, не приведи господь вам никогда оказаться в таких
условиях, в которых оказался арестованный Мейерхольд. Я никого не
сужу… Мы тогда с Виктюком расстались. Но не из-за этого спора, а по
совокупности причин. Это был конец восьмидесятых, и я тогда вдруг
подумал, что не может еврей рассказывать такое про русский характер, а
произведения Романова – просто рентген русского характера, который
высвечивает психологию рабов и черни. Я тогда сказал: я не могу этого
играть, нельзя. И мы закрыли работу. С этого момента у меня начались
проблемы с жанром.
Понимаете, человек, выходящий на сцену даже в этом вот, так называемом
сатирическом жанре, все равно должен показывать некие типические
персонажи. Я, конечно, показывал и грузинов, и мусульмане, но основная
масса – русские люди. И я понял всю бестактность этого.
- Вы поняли, а я не понял. Что вдруг случилось? Раньше-то вы не стеснялись.
- Я перестал себя чувствовать своим. До перестройки у меня не было
такого ощущения! Потому что при Советах была некая общность.
- «Советский народ».
- А потом началась национальная самоидентификация, и эта центробежная
сила национальной самоидентификации растащила нас всех в разные
стороны, дезинтегрировала население. Которое перестало быть советским
народом. Это была какая-то неопределенная предтеча «российского
народа», который с точки зрения русских людей оказался обворованным -
на территории. Никто не задавался вопросом, как и зачем русские
завоевывали эти территории, на крови выстраивая империю. Никому
сегодня почему-то не приходит в голову поискать проблемы Северного
Кавказа в ермоловской операции. А ведь там все лежит. Русские-то по
широте души забыли все обиды, нанесенные другим народам, а те помнят.
И будут помнить.
- А сами вы кем себя считаете?
- Русским, конечно. Я вырос на русской культуре, кем же я еще могу быть?
- А зачем тогда вам израильское гражданство?
- Ох, уж это гражданство! В 1991 году я собирался на гастроли в
Израиль и мне сказали: ты же, типа, еврей, а в Израиле дают
гражданство, попроси! Я спросил: «А зачем оно мне?» - «Как зачем? Без
виз будешь по миру ездить!» - «Да ну!» И вот 18 декабря я в Москве
вхожу в лифт с чемоданом, встречаю соседку. «Далеко собрались?» -
спрашивает. «На гастроли,» - говорю. Приезжаю в Израиль, мне в течении
нескольких дней оформляют гражданство. Об этом сообщают все газеты. А
30 декабря возвращаюсь в Москву, вхожу в лифт и встречаю ту же
женщину! И она, уже прочитавшая про мое гражданство, спрашивает:
«Надолго к нам?»
Но это еще не все. Когда у меня закончился срок действия израильского
загранпаспорта, я пошел в Москве в посольство его менять на новый. А
мне говорят: мы вам не дадим паспорт. «Почему?» - «Потому что вы не
живете в Израиле». – «Но я и не обещал переехать! Почему вы от
американских евреев не требуете переезда в Израиль, а спокойно выдаете
им паспорта? Что за дискриминация такая?» В результате мне пришлось
ехать в Израиль и там уже получать новый паспорт с помощью знакомых. И
так каждый раз – как только приходит пора продлять паспорт, начинаются
препоны.
- Теперь я понял. После перестройки усилившееся национальное с
самоопределение вас выдавило из привычного ощущения - вы перестали
себя чувствовать русским и почувствовали как бы евреем.
- Нет. Не евреем. Я почувствовал себя нерусским. Я почувствовал себя
человеком, ограниченным в правах. Если даже Михалков, который ко мне
хорошо относится, сказал, что «не должны евреи играть русских», то
куда уже дальше…
- Как это случилось?
- Я спросил его, будет ли он меня снимать, и он ответил: «Слушай, Ген,
ты же знаешь, как я тебя люблю, но не должны евреи играть русских.»
Никите не приходит в голову, что русский тогда не должен играть
Гамлета, потому что тот датчанин. И немцев, и прочих. Русские должны
тогда играть только «Конька-горбунка».
- Что же вы ему ответили тогда?
- Ничего. Я был настолько обескуражен… А потом я понял, что он имеет в
виду. Еврей может играть русского – но не плохого. Плохого русского
может играть только русский. Иначе ослепленные любовью к территории
патриоты могут обидеться. Еще Карамзин писал об этих «географических
патриотах», привязанных к территории, которых греет ее масштабность. Я
лично не понимаю, как можно гордиться величиной территории. Это
примерно как гордиться тем, что у тебя такой большой «КамАЗ», а вокруг
всякие мелкие «Тойоты». Территориальный патриотизм - проявление
глупости. Нужно интересоваться, что на этой территории происходит в
первую очередь.
- Значит, с эстрады вас выдавили национальные комплексы, которыми
заболела страна?
- И еще кое-что. Когда я только начинал свою дорогу в сатире, обличал
и бичевал недостатки, я был представителем той части населения,
которая была со мной в равном положении. В 16 лет я пришел работать на
завод. Я получал мизерную зарплату. Потом я учился и получал мизерную
стипендию. Я помню часто состояние, когда хотелось есть, а денег не
было. Таким образом, я был абсолютно органичен в неприятии того, что
не дает мне получить то, чего жаждет мой организм. А потом я все
получил! И понял, что моя профессия потеряла нравственную сверхзадачу,
потому что из окна «Мерседеса» рассказывать, какой ужас творится в
стране, о том, как много бедных…
- Но ведь «Мерседес» - это уже дела недавние, как я понимаю.
- Нет. Первая машина - «Жигули» появилась у меня в 1976 году.
Отдельная квартира. Огромное количество концертов, поскольку я был
дико востребованный артист. Я был один из самых высокооплачиваемых
исполнителей в стране. Высоцкий, Пугачева и я получали самые большие
гонорары. Мне в конверте за выступление платили 500 рублей.
- Мой папа-полковник получал столько за месяц.
- А я – за один концерт. И не забывайте, что мой рубль и рубль
простого человека – это были разные рубли, они имели разное
наполнение. Советский человек ничего не мог купить на свой рубль, а я,
как известный артист, все мог достать. Я оторвался от народа.
- Но «Жигули» - это все-таки не «Мерседес».
- А потом и «Мерседес»! Первый «Мерседес» появился у меня в 1989 году.
А в 1991 году из Германии с военного аэродрома взлетел
военно-транспортный самолет, который вез для меня «Мерседес – 560
SEL». Это танк огромный, а не «Мерседес»! И это все приводило меня к
мысли: как же я могу бичевать и критиковать из окна этого «танка»! У
меня самоощущение поменялось. Я стал испытывать чувство стыда. Еще
была инерция старого хода, но постепенно-постепенно я стал внутренне
склоняться к уходу, и в конце концов ушел с эстрады. А добила меня
история в середине девяностых, когда на мою голову свалился
талантливый писатель Женя Шестаков. Человек из Томска, из русской
глубинки. Сейчас он переехал в Москву, я ему помог, хотя уговаривал не
переезжать, поскольку был уверен, что Москва его погубит. В своей
глубинке он был совершенно органичен в том, что писал… Так вот,
наложение его литературы на мой внешний вид рождало ощущение
издевательства над Россией. И когда я приехал в Штутгард и начал
выступать перед, скажем так, русскоязычной аудиторией, читая ей
шестаковский рассказ про сибирское лето, одна дама, приехавшая в
Германию из какого-то российского еврейского местечка, выкрикнула: «А
нельзя поменять репертуар?»
Я стал чувствовать себя чужим везде. Раньше я никогда не задумывался
над тем, что могу кого-то обидеть…
- А почему она так крикнула?
- Потому что ничего не поняла. Мне даже понятен механизм ее
непонимания. Она уже давно не в этом! Вот, скажем, Миша Евдокимов,
который раньше делал хорошие пародии, потом постепенно ушел в
почвенную стилистику. Я несколько раз слушал его выступления и ничего
не понимал! Я знал, что я живу в этой же стране, но я не понимаю
ничего из того, что он говорит! Потому что я – урбанист, я вырос в
Москве и всего этого не знаю. А когда Шестаков начал писать для
Евдокимова, то был для него просто родным автором. Для меня же его
талантливые рассказы были костюмом с чужого плеча. И я понял, что у
меня нет больше аргументов. Зал перестал меня понимать.
Ну, и последнее. Я долгое время разделял сторону ельцинской команды, я
искренне полагал, что наша страна уже не может жить так, как жила. Но
потом, попав вглубь этого ареопага реформаторов, я пришел в ужас. У
меня кончились все иллюзии.
- А как вы туда попали?
- При Ельцине был такой Президентский клуб. И вдруг мне в 1994 году то
ли Коржаков то ли Илюшин, сейчас уже и не вспомню, по предварительной
договоренности с Ельциным предлагает занять место отставленного
Задорнова – развлекать эту публику. Задорнов сначала пользовался там
большим расположением, получил квартиру в президентском доме на
Осенней улице, что, правда, не мешало ему рассказывать в кулуарах
концертного зала «Россия», что Ельцин его спаивает. Я даже однажды
подошел к нему и сказал: «Миша, как тебе не стыдно! Зачем ты это
говоришь?» А он даже не преследовал никаких компрометирующих целей –
просто гарцевал. И вот вместо него привели меня, зная, что у меня нет
никаких бизнес-амбиций и прочих запросов. Так вот, покрутившись в
политических верхах, я страшно разочаровался, вернулся однажды домой и
сказал: «Россия погибла.»
И если мне сегодня принесут указ о назначении меня на какую-нибудь
высокую государственную должность, я попрошу меня снять тут же! Я
когда-то сказал в лицо президенту Путину, что дня в его кресле
просидеть не хотел бы. Это нужно такой энергией заблуждения обладать,
чтобы хотеть в президентское кресло сесть, какой я уже давно не
обладаю. Вся моя энергия заблуждения давно растрачена.
С недавних пор я стал мучиться вопросом, почему ни про одного
правителя России – ни про одного царя, ни про одного генсека – народ
никогда не говорит хорошего слова? Может быть, не в царях дело? Может
быть, этой территорией и этим народом по-другому и управлять нельзя?
Вы не представляете, какое впечатление в этом смысле на меня произвела
ваша книга «Наполеон» - тот отрывок, когда Бонапарт в 1812 году хотел
отменить крепостное право в России, но посмотрев на диковатое
российское крестьянство, от этой идеи отказался. Я буквально впёрся
глазами в это строчку: вот причина! Можно менять голову, но тело-то
остается прежним!
Я столько сил и энергии положил на этот жанр, думая, что моя борьба по
разрушению советского режима находится в позитивном векторе. А теперь
могу только процитировать Ежи Леца: «Ну, ты пробил головой стенку. И
что ты будешь делать в соседней камере?»
- То есть когда вы выходили на сцену при Совдепии, вы всерьез считали
себя борцом против режима?
- Ага! Ага! Ага! Я же все-таки формировался в стенах дома культуры
гуманитарных факультетов МГУ. Шестидесятники, Фазиль Искандер,
Ахмадулина, молодые ученые, поэты, Политехнический, оттепель, ощущение
«вот теперь все будет по-другому!» А потом в конце шестидесятых все
стало давиться, гайки закручиваться, и закончилось вводом войск в
Чехословакию. А я с 1968 года был занесен в списки неблагонадежных -
еще студентом меня сняли с гастрольного маршрута и чуть не исключили
из училища за номер «Письмо генералу».
Я не так давно увидел документы – переписку КГБ и секретариата ЦК КПСС
о моей скромной персоне и об этом номере. И запоздало похолодел. Вот
на каком уровне решался вопрос об эстрадных интермедиях! А я даже не
знал, что надо мной висело, ведь запросто могли сломать жизнь. Но
пронесло - времена уже были более вегетарианские. Конечно, я баловень
судьбы, в тридцатые годы расстреляли бы… Но самое смешное, когда в
2007 году был юбилей КГБ, мне позвонили из администрации Президента и
попросили выступить у них на юбилее с этим номером – «Письмо
генерала».
- Люди с чувством юмора... Но вы действительно много сделали для
развала страны. Шандыбин как-то сказал, что Хазанов развалил СССР. При
всех натяжках, тут есть огромный шмат истины. Я помню то время, и могу
сказать, что именно эстрада, анекдоты и смех над строем производили
наибольшую эрозию системы.
- Но самое страшное, что сегодня я уже все чаще задаю себе вопрос: а
можно ли было тогда по-другому? А был ли у Сталина другой путь? Да,
это были страшные времена. Но именно тогда выковывалась великая
культура. А сейчас великая русская культура, созданная поколениями
многих гениальных людей, погибает. Я тут недавно давал интервью по
поводу юбилея ансамбля имени Моисеева. Великий коллектив. Великий!
Живут они сейчас на какие-то копеечные гранты. Это разве нормально,
когда какой-то эстрадный артист - не буду называть его фамилию, -
пользуясь расположением Лужкова, получает в Москве театр, а ансамбль
Моисеева так и прожил жизнь без своего помещения? Могу ответственно
заявить: никогда больше в этой стране не будет создано ничего
подобного ансамблю Моисеева! Потому что это продукт империи. И только
империя может на такое тратить деньги.
Мне могут сказать: да на хрен нужен был ансамбль Моисеева, когда
нельзя было выходить на площади? Ну, наверное. Но факт остается
фактом: тогда ансамбль был создан, а ныне он загибается – вместе со
всей культурой. А демократические каноны отчего-то плохо приживаются
на нашей почве, - мы постоянно попадаем в этот капкан. И когда я
смотрю на искреннее желание президента Медведева демократизировать
наше общество, я задаю сам себе вопрос: а может ли оно? И нужно ли ему
это? Все западно-европейские рецепты тут - мимо кассы.
Вот меня спрашивают: ты согласен с отменой губернаторских выборов? Да.
А почему, это же недемократично!.. А вы видели тех губернаторов? Вы
видите, что они творят, если не могут быть сняты Кремлем? Это удельные
князья! Они на очередных выборах сделают все, чтобы остаться на
второй, третий срок, четвертый. Мне возражают: но ведь то, что их не
избирает народ, это плохо?. Да, согласен, плохо. И то плохо, и это. Но
готовых ответов у меня больше нет.
- Народ у нас действительно говняный - сейчас большинство темной массы
населения выступают за цензуру и голосуют за Сталина. Может быть, надо
было в свое время судить КПСС, организовать нечто по типу
нюрнбергского процесса? У немцев же получилось.
- А вам не кажется странным, что член Политбюро ЦК КПСС, первый
секретарь сначала Свердловского обкома, а потом Московского горкома
партии будет судить партию? Это все равно как если бы Риббентроп
инициировал суд над НСДАП… В общем, чем дальше я отходил от
альма-матер, в которой сформировался, как оппозиционер, чем больше у
меня становилось «Мерседесов», тем больше я стал испытывать чувство
ответственности за сделанное. Не еврейское это дело – красным знаменем
размахивать. Мне стало интересно просто копаться в профессии, ставить
спектакли, заниматься внутренними ходами, психологией персонажей.
С определенного момента я сказал себе: я могу смеяться только над
собой. А показывать пальцами, как это делают сатирики - «вот кто
виноват!» - я уже не могу, потому что не знаю. Вся энергия сатиры –
это энергия заблуждений. Я потерял все свои заблуждения. Бичующий
Салтыков-Щедрин мне больше не интересен. А вот Чехов интересен.
- Интеллигенция вас заругает за такие слова. Интеллигенция обязана
обожать народ, клясться его именем и считать себя плотью от плоти.
- Я не интеллигент. Я вообще мечтаю о том времени, когда интеллигенции
не будет. Интеллигенция – чисто ведь российское порождение. Это некая
вечно фрондерствующая прослойка, находящаяся постоянно в оппозиции
власти, что бы власть ни делала. Своего рода больная совесть нации. Но
если нам удастся построить общество нормально функционирующее,
общество, где торжествует закон, работает судебная система, где не
имеет значения, какую ты должность занимаешь, поскольку перед законом
все равны, и бизнес развивается на честных конкурентных началах… То
что делать в такой стране интеллигенции? Ей не останется места. Если в
организме все в порядке, все системы работают нормально, болеть
нечему.
- Но ведь именно мелькание артиста приносит ему деньги. Артист торгует
лицом. А если артиста забыли… В прошлом году я летел в Израиль ночным
рейсом, потому что ночной дешевле. И увидел вас. Вы летели тем же
рейсом, причем обычным экономическим классом. А я думал, что люди
вашего уровня летают только в бизнес-классе.
- Да, денег стало меньше. А мне, в принципе, вип-зал нужен. Чтобы не
лезли сфотографироваться вместе, чтобы не дергали, у меня ведь не
всегда такое настроение, чтобы служить радостным фоном для чьих-то
фотографий. Но когда я узнал, что теперь за вип-зал берут 400
долларов… Лучше в обычном посижу. Нет, если кто-то мне оплатит
вип-зал, бизнес-класс, хорошо, но сам я – никогда! Я лучше эти деньги
на семью потрачу. Я сейчас в семье работаю практически один.
- А корпоративы? Вас еще многие помнят, могли бы, наверное, приглашать
по старой памяти…
- В начале девяностых, когда рухнула концертная деятельность, мне
пришлось походить и по корпоративам. В принципе, после этого можно
было принять яд. Это ужасное ощущение, когда ты не равен даже холодной
закуске, а являешься просто приправой для нее. Чувство абсолютного
профессионального позора. И я перестал ходить. А потом, когда мне
реально понадобились деньги, меня уже и не звали. И звать больше не
будут, потому что корпоративы теперь сжались до набора медийных певцов
и ведущего. Им читающий со сцены человек уже не нужен. В последний раз
я почти случайно попал на корпоратив в одну серьезнейшую корпорацию.
Вышел на сцену. Буфет в фойе продолжал работать, и потому в зале
сидела треть. Во время моего выступления люди входили и выходили.
Знаете, я – человек с давно накопленным профессиональным терпением, с
умением держать себя в руках, уже заряженный на то, что это –
корпоратив. И все же не выдержал и сказал: «Или сядьте или я уйду.» И
это было не сборище каких-то полукриминальных нуворишей, как в начале
девяностых, нет – просто корпоративный вечер с приличными людьми. И в
зале не было столов, никто не жевал. Но это ничего не меняло! Я вам не
могу передать то чувство унижения, которое мною овладело. Это
профессиональная казнь.
- Знаете, в вашей жизни нет никакого перста судьбы! Судьба – это когда
человека ведет властная сила, выводит его к высокой цели, ставит на
пьедестал, на котором он и помирает от тихой старости, будучи
довольным тем, что совершил. Так умрет Михалков – в окружении
официального почета. А вы соскочили с поезда судьбы. Хотя добились
высшей славы, вживую трогали президента и могли пробиться в
какое-нибудь кресло… Даже боюсь спросить – когда же вы были счастливее
– когда боролись с системой или сейчас, когда растратили весь запас
заблуждений?
- Я всегда счастливый, говорю это без кокетства. Я где-то прочел, что
счастливым является тот человек, который сделал счастливыми других
людей. А мне в 1991 году в Бруклине возле русского ресторана одна
женщина сказала, что обязана мне жизнью. Я удивился: как так?
Оказалось, она собиралась уезжать из страны, и вдруг у нее ребенок
скоропостижно умирает. А она из-за него, собственно, и уезжала – чтобы
дать ему другую жизнь. И теперь осталась и без ребенка, и без родины.
И вот она прилетела в Рим, купила снотворного и решила уснуть
навсегда. Но перед этим поставила кассету с Хазановым. Двое суток она
слушала мои выступления, меняя кассеты – по нескольку раз, по кругу,
не выходя из комнаты. И через двое суток простилась с мыслью о
самоубийстве. Что может быть прекраснее, чем услышать такие слова? Я
счастливый человек! Мне удалось большому количеству людей на чуть-чуть
облегчить жизнь. Возможно из-за этого, как всякий человек, зацикленный
на профессиональной судьбе, я в чем-то обделил своих близких. Хотя,
надеюсь, они меня поняли.
- А не жалко утраты былого богатства?
- Богатство – это разврат. Тот, кто хочет богатства, - не имеет, а еще
только хочет его получить! – уже развращен. Если вы мне сейчас дадите
пластиковую карточку, с которой я могу снимать неограниченные суммы, и
скажете: трать, сколько хочешь и живи, как хочешь... в моей жизни в
сущности ничего не изменится. А я и так живу, как хочу.
- Вы что же, до смерти собираетесь работать?
- А что тут такого? Я не понимаю, как я буду не работать. Зачем? Для
чего мне жить без работы? Для того, чтобы – что?.. Чтобы просто
тащить свое биологическое тело в категорию долгожителей? Это так же
глупо, как географический патриотизм. Только тут геронтологический
патриотизм.
- Но у вас же двое внучек есть, ими можно заниматься.
- Им гораздо интереснее играть в куклы и смотреть мультфильмы, чем
сидеть с дедом, который будет им мозги вынимать, рассказывая про свое
счастливое советское прошлое. Чем рассказывать о счастливом прошлом,
лучше быть счастливым в реальности. Нет?

Александр НИКОНОВ

Что тянет молодых мусульман, выросших на культуре Запада, воевать в рядах террористических организаций ради темной идеи халифата, владеющего всем миром?
Вот актуальная загадка, которая должна занимать нас: в чем секрет темных чар организации ИГ (Исламское государство Ирака и Сирии), которая обещает всемирный халифат? Вроде бы относительно легко понять почему она протягательна для выросших в окаменевшем арабском мире с его коррумпированными правителями, будущее которого кажется пропащим. Легко воспламенить находящегося в тяжелом положении, представив ему сияющее утопическое будущее, даже если в моральном смысле это будет тьма. Но особенно захватывает загадка в чем секрет чар исламского халифата для мусульман (и даже принявших ислам), выросших на западной культуре.
Слишком легко увязать это с социологическими проблемами первого и второго поколения эмигрантов-мусульман, не находящих свое место в принявшей их культуре. Разумеется, это правильное объяснение, но оно не объясняет явление перехода в ислам молодых европейцев, которые, разумеется, могли внедриться в западное общество.
Видно, тут раскрывается еще один пласт большой проблемы нынешней западной культуры: ее пустота. Важные гуманистические идеалы прав человека - положительные идеалы, соответствующие заповедям Торы - были трансформированы в последние десятилетия в скудную либеральную мечту, весь смысл которой заключается в том, чтобы один человек не вредил другому. Это мировоззрение может считаться необходимым условием сохранения жизни, но оно недостаточно для жизни, полной смысла и содержания.
Более того: отрыв либерального мировоззрения от большой гуманистической мечты, породившей это мировоззрение, привел к нескольким общественным болезням, вроде равнодушия к социально-экономическому разрыву в обществе. Ведь смысл неолиберальной экономики - сексуальная вседозволенность и легитимация торговли телом для экономических нужд - от проституции до индустрии рекламы; порабощение мира культуры и духовности мерками рейтинга и экономической выгоды.
Видно, не случайно именно по этим пунктам выступает исламский фанатизм - и не только он - против западной культуры. Предлагаемые им ответы гораздо хуже проблем, которые эти ответы собираются решать, но тот, кто собирается воевать - и не только оружием - против предлагаемых фанатиками ответов, должен признать и проблемы, против которых выступают фанатики. Человек - сознательное существо, ищущее смысл жизни. Если западная культура не предлагает это, то растет спрос на другие опции, какими бы дикими и опасными они ни были.
Тут встает еще более интересный вопрос: почему именно палачи организации ДААШ являются выходцами из западной культуры? Ведь вроде бы не должно быть дефицита в добровольцах-арабах для ликвидации "неверных". Можно, конечно, сказать, что палачи - это "презенторы" ДААШ в видеороликах, распространяемых на Западе, и поэтому организации важно, чтобы язык был понятным. Это возможное, но недостаточное объяснение. Возможно более глубокое объяснение: нынешняя западная культура превратила мир в место эстетики вместо этики. Чувственность важнее смысла и содержания.
Можно сказать, что исламские фанатики, выросшие в арабском мире, интересуются идеей исламского халифата, но не болезненной "эстетикой" отрывания голов. И напротив: выросшие на поклонении сериалам, вроде "Тронные игры", в которых тоже есть сцены отрывания голов, возможно, тянутся к ДААШ именно из-за такого рода деяний и менее из-за идеи халифата.
Из всего этого следует, что Западу требуется сегодня не только мобилизовать силы ради немедленного уничтожения ДААШ, но и для серьезного душевного обсуждения: каким образом западная культура способствовала увеличению силы и притягательности ДААШ в глазах западной молодежи. Без возвращения Запада от скудного либерального мировоззрения к богатой и обязывающей гуманистической идее ему будет nрудно бороться против чар фанатизма. Перевел Яков Халфин, МАОФ "Макор Ришон",