Я уезжаю.

Я завтра уеду.

Дорога длинная-предлинная.

И такой же длинный поезд.

Состав из десятков, а, может быть, сотен тысяч вагонов.

Сто окон в каждом вагоне, потому что каждый вагон - это столетие.

Я войду в последний вагон, чтобы быть хоть немного ближе к тебе.
Леонид Енгибаров

- А что такое человек без меня? - рассуждал микрофон.

- Никто не может обойтись без меня - ни певица, ни комментатор, ни космонавт!

Это я, микрофон, разношу их голоса по планете, это передо мной все волнуются и дрожат!

И тогда человек стал время от времени выключать микрофон, и тот стал скромнее - понял: совсем не обязательно человеку пользоваться им все время.

Больше того, самые главные слова люди всегда будут говорить без микрофона.

Какие именно?

Ну, например: "Я вас люблю!..".
Леонид Енгибаров

На автобусной остановке под старыми липами сидела на скамейке девчонка в подвенечном платье с красивой белой вуалью, а в руках у нее были розы, тоже очень красивые, снежно-белые.

А вокруг стояли люди. Кто ехал с работы, кто в театр, а кто на стадион; кто ждал семерку, а кто одиннадцатый.

И, понятно, на девушку в белом подвенечном платье никто не обращал внимания, потому что в таком платье обычно приходят на конечную остановку, где заканчивается маршрут автобуса, где можно оглядеться, выбрать, с кем поехать дальше, а она стояла на обычной автобусной остановке под старыми липами.

Гордая девчонка.

Она верила, что увидев ее, кто-то должен бросить все свои дела, протиснуться к двери и выпрыгнуть на ходу или, придя на остановку и увидев ее, поехать совсем в другую сторону.

Но люди редко бросают начатые дела посредине, и они только улыбались, глядя на нее, потому что подвенечное платье было модное. Я видел ее только однажды.

Может быть, потом она с кем-то уехала, а, может быть, белые розы, которые она держала в руках, стали ронять свои лепестки, и она ушла.

А я все жду и каждый раз прижимаюсь лбом к стеклу, может быть, она появится снова, и не могу себе простить, что в тот день не смог вырваться из толпы и проехал остановку под старыми липами.
Леонид Енгибаров

Чтобы нарисовать тебя, я выберу тихое лесное озеро в зеленой камышовой раме и буду ждать, когда настанет светлое сентябрьское утро, и чтобы обязательно пахло мятой и сосновыми иглами.

Тогда я примусь за работу.

Сначала я нарисую глаза: для этого у меня в запасе синие кусочки горячего июльского неба.

У корней осины я соберу черно-зеленые веточки мха, тихонечко опущу их в воду - это будут твои ресницы и брови.

Губы твои я выложу большими лепестками озерных лилий, а тонкие стебли их обрисуют овал лица, твой носик и волосы.

Чуть не забыл: чтобы оживить лицо, нужен какой-то теплый оттенок...

Я пущу по воде нежно-багряные семена шиповника. Так лучше.

Потом я возьму маленький чистый камешек и осторожно брошу его к верхнему краю рамы: по воде пойдут чуть заметные волны - это будет твоя улыбка.

Картина почти готова.

Добавлю еще немного щебета лесных птиц, а по углам разбросаю несколько нитей осенней лесной паутины, это придаст картине старинный вид...

Я покину маленькое озеро лишь поздней осенью, когда картина покроется тонким ледяным стеклом, тогда можно будет вздохнуть спокойно.

Весной ты придешь в лес за подснежниками и увидишь себя в озере.

Не удивляйся: "Кто это сделал?".

Это я. Теперь тебе все понятно?
Леонид Енгибаров

Обыкновенная дворняга. Ей, наверное, чуть больше месяца. А может быть, и того меньше. Маленькая, пушистая, с умными глазами и забавным хвостиком. Она сидела на руках у мальчика. Хрупкого, бледного, умного и доброго мальчика.

- Возьми ее, она хорошая. Дрессировать можно, - сказал мальчик.

- Ну зачем нам дворняга? - удивился другой мальчик. Они сидели в стандартной комнате, стандартно обставленной, и вели этот нестандартный, а может быть, и стандартный разговор.

Маленькая собачка, поджав хвостик, словно чувствуя, что решается ее судьба, с мольбой в глазах смотрела то на одного мальчика, то на другого.

Но судьба ее не решилась. И вспомнил мальчик, что одна девочка говорила ему: "Хочу собаку".

Пришел он к ней. Квартира прекрасная. Всюду книжные шкафы, на стенах картины, массивный письменный стол с компьютером, новый рояль. А девочка сидела на крутящемся стуле и рассматривала собачку.

- Я-то хочу, но мама не разрешит, да и гулять с ней некому. Мама на работе, папа вечно на заседаниях... А у меня, ты же знаешь, музыкальная, спортивная, художественная... Ты ее в институт медицинский отдай, там, говорят, принимают.

Ничего не ответил мальчик. Посмотрел выразительно на девочку, взял собачку на руки...

Целый день ходил мальчик с дворнягой.

К приятелям заходил - все отказались. Решил квартиры обходить. В трех подъездах побывал, в каждую квартиру звонил.

Одни рассматривали дворнягу и умилялись. Другие сразу дверь захлопывали, а третьи и вовсе не открывали. Из некоторых квартир в дверную щель просовывали морды здоровенные псы - бульдоги, овчарки, ризеншнауцеры, а были и маленькие... таксы, болонки, пудели. Но не дворняги.

И вернулся мальчик к себе домой. Держал собачку на руках и приговаривал:

- Может, мама нас и не выгонит?..

Кормил он ее молоком и как бы сам себя уговаривал:

- Мама же у нас добрая, ну подумаешь, на одну дворнягу больше будет...

А у его ног ласкались еще четыре дворняги.
Владимир Шахиджанян. Мне интересны все люди.

На двери послушно зазвенел колокольчик.
Он вошел с какой-то детской улыбкой на губах. Он казался совершенно несуразным и нелепым в своем сером пальто и длинном оранжевом шарфе.


Кто-то в очереди недовольно посмотрел на него и закашлял в кулак. Все с той же улыбкой он стоял посреди зала и рассматривал очередь: всего в зале было человек пять, не больше. Хмурые, одетые с какой-то одинаковой продуманностью они в свою очередь смотрели на него. Странно, но в этот момент он совсем не думал о том, начищены ли его ботинки и надо ли достать руки из кармана. Его улыбка стала еще шире, и он подошел к окошку.
"У вас есть лекарство от счастья?" - задал он вопрос аптекарю.
"Молодой человек, вы больны?" - спросил он, подняв на него уставшие от долгой работы глаза.
"А вы?" - улыбаясь, спросил он.
"Что я?" - непонимающе повторил аптекарь.
"Вы больны?" - все так же радостно спросил он.
"Я нет".
"Нет? А почему".
Ему было смешно смотреть на его недоуменное лицо, лицо человека, который был твердо уверен, что этот праздный гражданин совершенно зря отвлекает его от работы. Он ничего не ответил на этот взгляд, лишь улыбнулся еще шире и протянул ему конец своего нескромно яркого шарфа.
"Что?" - непонимающе буркнул аптекарь.
"Ничего", - улыбнулся он, - "шарф".
Он не мог дальше сдерживать смех, даже не смех, а какую-то неприлично широкую улыбку, которая расползалась по его губам, как шов на старых джинсах.
Странно, но в этот момент ему было так хорошо, что он даже почти забыл, зачем пришел сюда. Странно, но люди в очереди совсем не проявляли недовольства по поводу того, что их заставляют ждать. Они стояли и просто смотрели на него. Казалось, им совсем неважно, где стоять: в аптеке или в магазине, в который сегодня завезли такие редкие для этого города апельсины. А он просто стоял и озорливо рассматривал их. Смешно, но они как будто боялись его открытого любопытного взгляда. Казалось, даже начищенным до блеска ботинкам покупателей стало неловко от того, с каким усердием и надеждой на них пытались рассмотреть капли весенней грязи.
"А у вас есть лекарство от счастья?", - все с той же беззаботностью спросил он их. Наконец-то он поймал на себе недовольный взгляд.
"Молодой человек, не задерживайте очередь", - ответил ему один из них
"Почему?"
"Что почему?"
"Почему не задерживать?"
"Вы что больной?"
"А вы?"
"Я - нет".
"Тогда почему на вывеске написано "Аптека"?".
Человек из очереди отвернулся и стал усердно рассматривать на витрине какое-то лекарство от кашля, что-то беззвучно бормоча себе под нос.
Он снова повернулся к аптекарю.
"Ну, долго вы еще собираетесь здесь торчать?!", - раздраженно спросил аптекарь.
"Спасибо".
"Что спасибо?".
"Спасибо, что у вас его нет", - сказал он и направился к выходу.
Он уходил абсолютно счастливый.
Открывая дверь, он опять услышал колокольчик. Это был совсем другой звук, нисколько не походивший на тот звон, который он услышал, войдя в аптеку. Он снова расплылся в улыбке: неужели не странно, что из всех присутствующих только дверной колокольчик понял все то, о чем он говорил. Нет, нисколько, в конце концов, это была далеко не первая аптека, в которую он зашел.
Burbur

Когда пришла пора птицам улетать на юг и уже давно увяла трава и облетели деревья. Ежик сказал Медвежонку:

- Скоро зима. Пойдем поудим напоследок для тебя рыбки. Ты ведь любишь рыбку!

И они взяли удочки и пошли к реке.

На реке было так тихо, так спокойно, что все деревья склонились к ней печальными головами, а посередине медленно плыли облака. Облака были серые, лохматые, и Медвежонку стало страшно.

"А что, если мы поймаем облако? - подумал он.- Что мы тогда с ним будем делать?"

- Ежик! - сказал Медвежонок.- Что мы будем делать, если поймаем облако?

- Не поймаем,- сказал Ежик.- Облака на сухой горох не ловятся! Вот если бы ловили на одуванчик...

- А на одуванчик можно поймать облако?

- Конечно! - сказал Ежик.- На одуванчик облака только и ловятся !

Стало смеркаться.

Они сидели на узеньком березовом мостке и смотрели в воду. Медвежонок смотрел на поплавок Ежика, а Ежик - на поплавок Медвежонка. Было тихо-тихо, и поплавки неподвижно отражались в воде. . .

- Почему она не клюет? - спросил Медвежонок.

- Она слушает наши разговоры,- сказал Ежик.- Рыбки осени очень любопытны!..

- Тогда давай молчать.

И они целый час сидели молча.

Вдруг поплавок Медвежонка заплясал и глубоко нырнул.

- Клюет! - крикнул Ежик.

- Ой! - воскликнул Медвежонок.- Тянет!

- Держи, держи! - сказал Ежик.

- Что-то очень тяжелое,- шепнул Медвежонок.- В прошлом году здесь утонуло старое облако. Может, это - оно?..

- Держи, держи! - повторил Ежик.

Но тут удочка Медвежонка согнулась дугой, потом со свистом распрямилась - и высоко в небо взлетела огромная красная луна.

- Луна! - в один голос выдохнули Ежик с Медвежонком. А луна покачнулась и тихо поплыла над рекой. И тут пропал поплавок ежика. - Тяни! - шепнул Медвежонок. Ежик взмахнул удочкой - и высоко в небо, выше луны, взлетела маленькая звезда. - Так...- прошептал Ежик, доставая две новые горошины.

- Теперь только бы хватило наживки!..

И они, забыв о рыбе, целую ночь ловили звезды и забрасывали ими все небо. А перед рассветом, когда горох кончился, Медвежонок свесился с мостка и вытащил из воды два оранжевых кленовых листа.

- Лучше нет, чем ловить на кленовый листик! - сказал он. И стал было уже задремывать, как вдруг кто-то крепко схватился за крючок.

- Помоги!..- шепнул Ежику Медвежонок.

И они, усталые, сонные, вдвоем еле-еле вытащили из воды солнышко. Оно отряхнулось, прошлось по узенькому мостку и покатилось в поле. Кругом было тихо, хорошо, и последние листья, как маленькие кораблики, медленно плыли по реке...
Сергей Козлов. Правда, мы будем всегда.

Давным-давно, когда наша планета дышала первозданной чистотой, и по ней гуляли добродушные динозавры, в одном пруду жила маленькая рыбка. Весь день она радостно плавала туда и обратно и считала, что прекрсней этого пруда нет ничего на свете.






Но однажды она проснулась и обнаружила, что у нее выросли ножки. Рыбка очень удивилась, но решила выйти на берег и посмотреть, а что там... Но как только она вышла из воды, ее взору представилась картина необыкновенной красоты. Большие прекрасные цветы кивали ей своими головками. Грациозно танцевали разноцветные бабочки и распевали громкоголосые кузнечики. С утра до позднего вечера ходила от цветка к цветку рыбка и восхищалась их красотой. Она так устала за день, что не заметила, как уснула под большим листом папоротника. А на утро у нее за спиной появились крылышки. Рыбка рассмеялась, взмахнула ими еще и еще раз и поднялась над землей. И только здесь ощутила себя свободной и счастливой.

– До чего же хорошо! – подумала рыбка, и сердце ее запело какую-то новую песню.

И в этот самый момент над горизонтом поднялось ослепительное солнце. Столько любви и света она не могла себе даже представить. От восторга у нее перехватило дыхание. Но она изо всех сил замахала крылышками и полетела прямо на солнце.

Больше ее никто никогда не видел. Но с той самой поры каждую ночь на звездном небосклоне появляется маленькая веселая звездочка, которая подмигивает людям, как будто хочет сказать: «Все прекрасно! И не бойтесь, если у вас завтра вырастут крылышки!»
Ольга Жилякова

Архангел считал неспешно, загибая пальцы и шелестя старческими губами. Счетом иным, мысленным и мгновенным, он, конечно, тоже владел. Но в усилиях ума сейчас нужды не было, как, впрочем, и в загибании пальцев, ибо уже составлен был реестрик, и против каждого имени печально стояла порядковая цифра.



Однако архангел строго соблюдал им же заведенный медленный порядок, поскольку счету подлежали не холодные предметы, но людские души, коим выпал срок перейти оттуда сюда, из временности в вечность.

- Двести девяносто девять, - сказал архангел, вздохнул и глубже ушел в кресло, мягкое, как облако.

Стоявший перед ним ангел помедлил, отвел глаза и отозвался без выражения:

- Это можно.

- Не только для круглого числа! - строго сказал старик.

- А хоть бы и для числа, - равнодушно повел крылами подчиненный.

Эта послушность была хуже строптивости, и архангел заговорил, не сердясь, но спокойно убеждая:

- Лет жизни сорок пять, полсрока, да. Однако поступков и чувств разнообразных сверх всякой меры. Праведность местами осталась, но грешность многократно преобладает. Улучшить соотношение реальных возможностей не имеет, а вот ухудшить может, и весьма. Детей трое, но от разных женщин, и глубокой душевности с ними нет. Болен не излечимо, несчастен и одинок. Совсем одинок, что главное, зачем же длить его горести?

- Ладно, - сказал ангел, - слетаю.

- Вот и хорошо, - кивнул архангел, - а я его пока в реестрик впишу.

Тяжелый разговор окончился, и они разом вздохнули, шевельнув крыльями. А крылья были черные, ибо оба служили по грустному, но неизбежному ведомству смерти. Только у ангела перья были крепкие и поблескивали, а у старика, словно пеплом присыпаны и многих недоставало, особенно на левом крыле.

- Ты уж помягче, - сказал архангел, - всего лучше под утро, во сне.

Ангел не ответил - взмахнул крылами и ушел в бездну, быстро уменьшаясь.

А старик пошарил взглядом по столу, по травке вокруг, ничего не углядел и, привычно выдернув из левого крыла ветхое перышко, вписал в реестрик последнее, трехсотое имя, после чего прикрыл глаза и стал размышлять о разных явлениях в жизни земной и небесной, ибо с юных лет выделялся среди сверстников вдумчивостью и обстоятельностью ума...

Ангел вернулся поздно и пустой, ничего не прижимая к груди.

- А где же?.. - спросил старик, пояснив глазами.

- Изменения там, - сказал ангел. - Он теперь не один, девчонка появилась.

- Что за девчонка? - удивился архангел.

- Семнадцати лет.

- Семнадцати - не девчонка, а девица.

- Этого не знаю.

- По найму или из милосердия?

- Из любви.

- Так ему же сорок пять!

- Вот так у них.

- Ровесника, что ли, не нашла?

- Видно, не интересуется.

Архангел сказал неодобрительно:

- Хоть было бы за что. А тут сам знаешь...

- Художник все же, - не то чтобы возразил, а, скорее, напомнил подчиненный, - картины рисует.

- Рисует, - кивнул старик, - но не для души, а для денежной награды.

- Бывает, и для души, - в пространство произнес ангел.

- Только женщин, - жестко ответил старик. - Разные, в позах и без покровов.

- Ей нравится. Встанешь, говорит, и меня нарисуешь.

- "Встанешь", - усмехнулся архангел, но не злорадно, а с печалью. - "Встанешь", когда имя уже в реестрике... Ну ладно, бог с ней, с девчонкой. Ты-то чего? Почему зря слетал?

Ангел сказал виновато:

- Так ведь не отходит от него.

- А ночью?

- В ногах спит. Как кошка. Пробовал подобраться - куда там! От комариного чиха просыпается.

Старик задумался. Потом спросил:

- Девчонка-то - как? Может, богом обижена? Больше и рассчитывать не на что?

- Да нет, - сказал ангел, - вполне. По ихним, конечно, понятиям. Брючки, свитерочек, все, что надо, обтянуто. Там и обтягивать почти нечего - у них теперь тощие в моде. Девку от парня только на ощупь и отличишь.

Архангел взглянул сурово, и подчиненный забормотал:

- Я, что ли? Это они так говорят. Мне-то оно ни к чему, я, кроме души, ни на что и внимания не обращаю...

- Ладно, - сказал старик, - лети назад и действуй по предписанию. Спешить не надо, тем более действовать грубо. Есть основания считать, что у нее любовь, а это чувство заслуживает уважения. Любовь имеет сходство с раем, но относительное, ибо райское блаженство бесконечно, а любовное - кратко.

Ангел слушал равнодушно, а может, и не слушал совсем. Архангел вздохнул и буднично закончил:

- Так что давай, с богом.

- С утречка и отправлюсь, - пообещал подчиненный.

Пускай, подумал старик, пускай. Он знал, что ангел этот имеет привычку, уставясь в ночную черноту, считать звезды. Без цели и смысла, просто так. Может, думает? Но - о чем?

Молодой еще, решил архангел.

Сам он давно мог вернуть молодость, но не хотел, и не из-за нажитого чина. Другим дорожил, совсем другим - спокойствием, мудростью. А помимо того - просто нравилось ему быть стариком. Нравились крылья, отвыкшие летать, редкие, ветхие. Не золотые венцы, не драгоценные покровы, а такие вот изношенные крылья есть высшая награда и честь...

Ангел слетал и вернулся опять пустой.

- Ну, - спросил старик, - что там девчонка?

Ангел вяло, как бы нехотя доложил:

- Суетится. Лекарство достала.

- Ишь ты! - то ли усмехнулся, то ли одобрил архангел. ~ Я так полагаю, ему и без вмешательства конец.

- И я думал, - сказал молодой. - Прошлой ночью совсем чуть-чуть оставалось. Смертный озноб начался.

- А она?

- С ним легла, собой грела. Не отпустила.

- А ведь поднимется - бросит. Скольких бросал.

- Как знать, - сказал ангел.

Старик опомнился и вскричал:

- Чего - знать? Кто - поднимется? Да я его вот этим пером вписал! От него врачи отказались!

Помолчали.

- А ведь нехорошо, - озаботился старик, - не девичье это дело - человека к нам провожать. Не для молодых занятие.

- И он ей то же талдычит.

- Талдычить мало, гнать надо от себя.

- Гонит, - отстранение проинформировал ангел.

- А она?

- Не уходит.

Тут старик рассердился:

- А ты чего ж? Вмешаться надо было! Явился бы во сне, объяснил, убедил...

- Что я, службы не знаю? - обиделся молодой. - Являлся трижды, как положено, и еще раз сверх того.

- А сверх почему?

Ангел только крылом махнул.

- Что жизнь его вышла - объяснил?

- А как же!

- Ну?

- Она говорит, своей поделюсь, у меня много.

- И сколько ж ему выделила?

- Половину.

- Цены не знает, - сам себя успокоил архангел.

- Вот так вот, - пожаловался молодой, - хоть обоих сразу бери.

Фраза была фигуральная, старик так ее и понял, но согласно надежному правилу дотолковывать все до конца все же возразил:

- Это ни в коем случае! Не война, чтобы души пачками таскать.

- Да я знаю...

И опять слетал ангел. И опять - ни с чем.

- Все! - сказал. - Не могу больше. Сил нет. Не верит.

- Во что не верит?

- Ни во что! Почернела, отощала, но все не верит. Его хулил - в хулу не верит. Пугал - в страх не верит. Ей самой смертью грозил – в смерть не верит. Нет у меня иных возможностей! Я все же ангел, а не черт...

Старик даже малость оторопел:

- Постой... Как - не верит? Так не бывает, им так нельзя. Хоть во что-то верит?

Ангел тяжко вздохнул:

- Во что-то верит.

- Во что?

- Все в то же. - И почти выкрикнул: - В любовь!

Тут пауза вышла долгая. Но знал, знал старый архангел, что, сколько ни молчи, а решать придется и горестную эту обязанность переложить не на кого.

- Ладно, - сказал он, - раз уж оно так выходит... Реестрик подан, одной души недостает, и налицо неизбежная необходимость... Короче, вот тебе указание: лети и тащи. Выпадет случай - его хватай. Не выпадет - ее хватай. Хоть и иная, а все душа, лучше, чем ничего. Не надо бы, конечно, но кто виноват, она сама все порядки спутала! Да и много ли теряет? Ну, пятьдесят лет. Ну, семьдесят. По сути - тьфу! А тут – вечное блаженство: больших грехов не нажила, опять же уход за хворым зачтется, так что все основания. Пожалуй, ей же и лучше. Страстей у нас, правда, нету, зато тихая радость и покой... В общем, лети и пустым не возвращайся. Другой бы попросил, а я приказываю. Цени: ради твоей беззаботности всю душевную смуту на себя беру.

- Ну, коли приказ, - сказал ангел...

На сей раз, он летал долго, а когда вернулся, на щеках его были борозды от пота, а черные крылья стали, серыми, словно бы вывалялись в золе.

Неужто седеет, испугался архангел и посмотрел на подчиненного не столько с вопросом, сколько с безнадежностью.

Тот отер лоб, отряхнул крылья (два пера выпало) и сказал глухо:

- Куда там... Неделю караулил. Не, безнадёга. Вцепились друг в друга - не оторвешь...

- Ничего, - сказал старик, торопливо и как бы даже с облегчением, - ничего. В нашем деле главное - чтобы совесть чиста. Что могли, сделали, и ладно. А цифра - бог с ней, с цифрой. На одиноких доберем...

Жило-было дерево. Именно не росло, а жило. У деревьев ведь все как у людей: рождение, жизнь, смерть. Родилось оно в обычном лесу и сразу стало бороться за свою жизнь. Это было легко, потому что жаркое солнце и сильный дождь не всегда были злыми и жестокими. Дерево их очень любило и прощало им то, что они иногда делали ему больно, терпело, когда они его наказывали, радовалось, когда отдавали свое тепло и нежность. Нельзя сказать, что дереву было легко жить, но оно стойко выносило все невзгоды и ловило моменты счастья, как маленькие дети ловят зеркалом солнце, что бы пустить солнечного зайчика.

У дерева было много друзей, других деревьев, которые росли вокруг. Вместе они часто играли с ветром, когда он был не занят. Это было очень весело: ветер смешно взъерошивал им листья и они притворялись кораблями с большими парусами, мерно раскачиваясь на воображаемых волнах. Но больше всего они любили, когда одновременно светило солнце и шел дождь. Тогда они купались в искрящейся теплой воде, с наслаждением смывая песок и пыль с листьев, блаженно подставляя под солнечный душ каждую веточку. Листья начинали блестеть и празднично переливаться, и деревья красовались друг перед другом, стараясь перещеголять соседа нарядом. Тогда они становились похожи на стайку молодых девушек, которые приехали на бал и хвастают своими новыми кисейными платьями.

Надо сказать, что наше дерево было одним из самых красивых в лесу. Весной оно расцветало белыми цветами и от него исходил тонкий сладковатый аромат. Летом ярко-зеленая листва становилась пышной и густой и давала самую прохладную тень в лесу, а осенью таких ярких чудесных платьев и сладких с кисловатым привкусом плодов не было ни у кого в лесу.

Наверное, поэтому именно это дерево полюбила девушка из соседнего поселка. Она приходила к нему каждый день и сидела часами, читая какую-нибудь книгу или просто сидя и мечтая о чем-то своем. Или обнимала ствол и рассказывала о том, что произошло за день. Она рассказывала про все свои радости, шептала про свои секреты. Она делила с деревом все свои горести и тогда по стволу тонкими, непривычно солеными струйками стекали слезы, теряясь в трещинках коры. Дерево жалело девушку и успокаивающе шелестело листьями, стараясь усыпить ее грусть. Так они и жили. Дерево каждый день жило в ожидании девушки. А она, освобождаясь от каждодневных скучных дней, сразу бежала в лес, к любимому дереву.

Однажды весной, когда дерево чудесно расцвело и благоухало на зависть другим деревьям, девушка прибежала в лес ранним утром, когда солнце еще не показалось из-за пригорка, а в лесу стояла звенящая тишина. Было прохладно, сонное дерево стояло в росе, но белые цветы уже почти раскрылись, готовясь встретить долгожданное солнце. Столь неожиданный приход очень обрадовал дерево - радостно было встречать новый день с любимым человеком. Но девушка не стала садиться под дерево и даже не обняла ствол, здороваясь, как она это делала раньше.

Вместо этого она встала на цыпочки и стала обламывать ветки, покрытые цветами.

Дереву было очень больно, но оно не могло ни убежать, ни спрятаться. Девушка же обломала все ветки, до которых смогла достать, и побежала домой. А покалеченное дерево осталось стоять в еще тихом лесу. Поломанные ветки нестерпимо ныли, и боль отдавалась в ствол. На земле валялись оборванные цветы. Но еще больнее было внутри, и дерево не могло понять, что это болит.

Девушка приходила еще несколько раз, но дерево болезненно переносило ее приходы и долго не могло уснуть по ночам.

Уже давно зажили ветки и обросли новыми листьями, а внутри по-прежнему что-то саднило. Эта боль вонзилась глубоко и остро и не давала дереву забыть о том ужасном утре. Теперь дерево не участвовало в общих веселых играх. Его больше не радовали новые наряды, ему не нужно было ласковое солнце, оно хмурилось, когда ветер трепал ему листья. Дереву нестерпимо было вспоминать об этом предательстве, оно уже не могло себе представить, что еще когда-нибудь сможет жить так, как прежде.

Так прошло лето, осень, зима. Опять наступила весна. В этом году дерево встречало ее грустно и уныло. Оно опять покрылось цветами, но теперь они были всего лишь еще одним напоминанием перенесенных страданий, сломленных веток и боли, застрявшей глубоко внутри.

Была середина весны, когда однажды днем дерево услышало приближающуюся песню. Песня была грустная, но очень красивая. Звонкий детский голосок старательно выводил сложную мелодию. Это была смешная девочка с торчащими светлыми косичками и веснушчатым носиком. В ладошке она зажимала маленький букетик полевых цветов. Девчушка увидела дерево и остановилась в изумлении, задрав голову и широко открыв свои глазенки. Дерево грустно качнуло ветками. Девочка обошла его вокруг и уселась в тенек, положив рядом букетик. Так она сидела долго, пела песни и любовалась деревом, а ушла только под вечер.

На следующий день она пришла снова. Потом еще раз. И дерево не заметило, как девочка стала прибегать к нему почти каждый день.

Дерево стало к ней привыкать и с каждым приходом девочки, с каждой новой песней утихала боль, уходила тоска, унималась грусть. Постепенно дерево опять стало радоваться новому дню, солнцу и дождю. А однажды девчушка обняла его ствол и сказала: "Дерево, я тебя люблю и никогда не обижу". И дерево поверило. Поверило опять несмотря ни на что. Поверило, потому что хотело поверить. И теперь каждый день дерево опять ожидало прихода человека, который его любил.