Сестра киноведа Глеба Скороходова: «После Глеба осталось несколько папок с уникальными документами, фотографиями и письмами Любови Орловой».

До недавнего времени многие думали, что личный архив Любови Орловой утрачен (высказывалось даже предположение, что их с Григорием Александровым наследники отправили бумаги на помойку). И вот бесценный архив нашелся!

Родная сестра киноведа Глеба Скороходова Инга Сидорова: «После Глеба осталось несколько папок с уникальными документами, фотографиями и письмами Любови Петровны Орловой, с которой брат дружил в последние 10 лет ее жизни. Когда сначала не стало Любови Петровны, а потом и ее мужа Григория Васильевича Александрова, его внук принес Глебу эти папки — с тем чтобы мой брат написал об Орловой книгу. Но он успел только кое-что набросать, и его рукопись тоже хранится у меня. В ней — воспоминания самого Глеба об Орловой и цитаты из ее писем. К сожалению, брат уже не допишет свою книгу. Но, может быть, наброски к ней, а также архив Орловой будут вам интересны?»

Заверив Ингу Анатольевну, что да, это очень интересно, мы попросили разрешения опубликовать уникальные материалы...

Любовь Орлова с мамой Евгенией Николаевной Сухотиной. Вторая половина 1910-х гг.

Орлова бывала на балах в доме Льва Толстого

«У Любови Петровны дома мне порой попадались в руки очень странные фотографии, которые она, кстати, никогда не выставляла на комодах, все было припрятано, — пишет Глеб Скороходов. — На одном групповом снимке какое-то лицо густо замазано чернилами. На другой карточке от ее отца почему-то осталась лишь голова, а грудь — отрезана… В метрике замазано происхождение матери, не разобрать… Все эти документы и фотографии будто бы были на всякий случай подготовлены к тому, что, если кому и попадутся в руки, не расскажут всей правды. А правда в том, что отец ее, аристократ Петр Орлов, служил в военном ведомстве и имел высокие царские награды. А мать, из старинного рода Сухотиных, была в родстве с семьей графа Льва Толстого. О чем я узнал, увидев дома у Любови Петровны книгу Льва Николаевича с его собственным автографом — «Любочке. Л. Толстой».

«Отец Орловой, аристократ, имел высокие царские награды. Мать была в родстве с семьей графа Толстого»

И эту книгу она показывала только своим. Однажды обмолвилась, что девочкой была на прекрасном детском балу у Толстых. Но разве о таких вещах можно было рассказывать, к примеру, на встречах со зрителями? Даже в семидесятые годы Орлова избегала говорить о своем происхождении. В анкетах она всю жизнь писала: родители из служащих. Но я смотрел на Орлову и понимал: это классическое дворянское воспитание, этот дух роскошных гостиных, взыскательного светского общества, все это было впитано ею в детстве, и никакие годы советской жизни не могли это стереть.

Я познакомился с Любовью Пет­ровной в середине шестидесятых, когда только начинал работать в Бюро пропаганды советского киноискусства. Перед выступлениями киноартистов, какие часто устраивались в те годы, я читал небольшие лекции об их жизни и творчестве. И вот однажды мне вручили путевку на проведение вечера Любови Орловой. Поехал я в этот клуб. Дорога вся размытая, асфальт разбит. Сам клуб поразил обшарпанными дверями, кривой афишей, наспех вывешенной на заборе… А когда я заглянул в зал, то увидел, что там сидит буквально человек двадцать, не больше! Администратор оправдывался: «Понимаете, май, тепло, все уехали на дачу… Мы уж и по радио объявляли, но больше людей собрать не смогли». Мне не верилось, что сейчас сюда придет сама Орлова и выйдет на сцену. Но оказалось, что она уже около часа здесь, в клубе, гримируется. Когда я шел к ней, у меня буквально тряслись колени, мне было очень неприятно сообщать ей известие, что аншлага, мягко говоря, нет…

И вот я зашел и увидел у зеркала элегантную, красивую женщину, которая приветливо улыбнулась мне, предложила сесть. Я начал что-то лепетать про малое число зрителей. Она спокойно выслушала и сказала: «Пришли те, кто смогли. Мы не можем наказывать этих зрителей за то, что другие решили провести время иначе. Вы, пожалуйста, начните. А потом, наверное, покажем отрывки из «Веселых ребят»?» Тот вечер мы отработали полной программой. Потом пошли к администратору получать деньги. Гонорар Любовь Петровны был весьма скромным. Она спокойно взяла деньги и, видя, что я смотрю на нее немного вопросительно (мол, так мало?), виновато улыбнувшись, сказала: «Я ведь сейчас нигде не снимаюсь. Надо же как-то жить». И я понял, что ее былые слава и величие отнюдь не означают, что кто-то «свыше» сейчас заботится об ее достатке. При этом статус «идеальной Орловой» не позволил бы ей надеть плохой костюм или пользоваться дешевыми духами. Она обязана была соответствовать заданной планке, а это стоило денег. Поэтому впоследствии меня не удивляло, что Орлова так много работает, не отказывается почти ни от одного предложения. Она была невероятно трудоспособна! В день спектакля или съемок, вплоть до ночи, пока все не закончится, не ела ничего, не могла… Вот секрет ее стройной фигуры...

Постепенно мы с Любовью Петровной сработались на таких концертах. Я стал бывать в ее изящно и со вкусом обставленной квартире на Большой Бронной (на первом этаже ее дома находилось кафе «Лира», это было популярное место у москвичей). Ей удалось создать какое-то особенное, уютное пространство. Обычно, когда я приходил, она предлагала мне кофе и сама шла варить его на кухню. Она все больше доверяла мне, уже порой рассказывала какие-то байки. С особенной охотой — о своей тяжелой послереволюционной юности. Бывало, мы гуляли по Москве, и Орлова показывала: «Вот здесь была наша гимназия, здесь я ходила в консерваторию. А вот в этом кинотеатре я работала тапером — официально профессия называлась «иллюстратор фильма», вот я и иллюстрировала целыми вечерами! Ох и тяжело было, по четыре сеанса подряд, холодно, шумно… Много таких кинотеатров, где я играла. Нужно было зарабатывать, потому что мы оказались в категории граждан, которых называли «лишенцами». Это дворяне, выселенные из домов и брошенные на произвол судьбы. Такие люди зачастую не имели прописки, не могли поступить на официальную работу…»

«Я была любимицей, но не любовницей Сталина!»

Разговаривая с ней, а впоследствии читая ее архив, я все более и более убеждался: ее путь не только не был усеян розами, а, наоборот, был трудным, каменистым… Как известно, расцвет карьеры Любови Петровны пришелся на годы репрессий. Фильм «Цирк» — 1936 год, «Волга-Волга» — 1938-й, «Светлый путь» — 1940-й... О том, что происходит в стране, они с Александровым не могли не знать, аресты случались и среди людей, занятых в производстве этих фильмов. Но к ним самим до поры до времени отношение было очень благосклонное. «Название фильма «Светлый путь» придумал Сталин, — рассказывала Любовь Петровна. — Ему не понравилось существующее название — «Золушка», оно его прямо взбесило своею банальностью… И он прислал нам письмо с десятью разными вариантами, которые сочинил сам, и с припиской: «Вот их сколько! Выбирайте любое!» Сталин ведь очень за всем следил, он «Волгу-Волгу» смотрел десятки раз…» Тут я осмелился задать давно мучивший меня вопрос: «Любовь Петровна! Но вы ведь были любимицей Сталина?!» Помолчав, она ответила: «Любимицей. Но не любовницей! Чего только не сочиняли про нас, много я от этих слухов пострадала. Но ему просто нравились фильмы с моим участием».

И все же был момент, когда кто-то попытался сбросить, казалось бы, неприкосновенную Орлову с пьедестала. Как обычно, началось все с разгромной публикации. В газете «Советское искусство» 10 июня 1938 года была напечатана заметка под заголовком «Недостойное поведение». О том, что произошло, Орлова написала в секретном письме на имя высокого начальника ЦК, копия которого сохранилась: «В резких, оскорбительных тонах газета обвиняет меня в рвачестве и даже в жульничестве. Газета пишет, что я потребовала и «ухитрилась сорвать» по 3300 рублей за каждое свое выступление в Киеве и Одессе, в то время как приказом Комитета по делам искусств установлена максимальная оплата моих концертов в 750 рублей (указаны цены 30-х годов, до денежной реформы.

В этой заметке факты не соответствуют действительности… <…> Несмотря на несправедливую, по-моему, оценку <…> моего гонорара, я все же никогда не отказывала ни одной организации, желающей меня послушать <…> выступала много раз бесплатно перед различными аудиториями, выступила также и с полным концертом бесплатно и в Одессе в пользу детей и женщин героической Испании (сбор от этого концерта был 13 000 рублей). Но я считаю, что в концерте, где обеспечен аншлаг на 15 000 рублей, несправедливо платить мне 750 рублей. <…> Я согласна выступать при такой оплате, но пусть цена билета будет установлена не в 25 рублей, а в 3 рубля, чтобы каждый трудящийся мог свободно прийти на концерт… Если я даже не права и совершила ошибку, было много путей указать мне на нее, сделать мне товарищеское замечание, а не шельмовать на страницах всесоюзной газеты. <...> Мне непонятно, почему «Советское искусство» не поместило ни одной хотя бы маленькой заметки о моей актерской работе в кино <…>, ни одной строки по существу моей работы, а поместило такую резкую, несправедливую, оскорбительную заметку, дискредитирующую меня, как советскую артистку. Прошу вас рассмотреть мое письмо. 14 июня 1938 г. Заслуженная артистка Республики, орденоносец, Любовь Орлова».

Письмо это взволновало, поразило меня. Я знаю, что все эти четыре дня, которые прошли между публикацией в газете и составлением письма, она почти не спала и даже не выходила на улицу. В народе кипели страсти: «Вот ведь Орлова-то зазналась, три тыщи за концерт ей мало!» Люди ведь тогда безусловно верили газетам, и от разгромной статьи где-нибудь в «Правде» до ареста был один шаг. Любовь Петровну, видимо, спасло это письмо в ЦК. Думаю, его читал сам Сталин… Что было потом — неизвестно, но травля не имела продолжения, а вышедший на экраны фильм «Светлый путь» получил высокую оценку в правительстве и принес Орловой новые награды. Что называется, пронесло!

Картину «Веселые ребята» спас Максим Горький

Конечно, общаясь с Любовью Пет­ровной, я не мог не познакомиться и с Григорием Васильевичем Александ­ровым. Первое время я присматривался к их отношениям, потому что много слышал о том, что они просто «удобны» друг для друга. Успешный режиссер, нашедший «свою» актрису, успешная деловая актриса, которой «повезло». Друг с другом, даже дома — обращение только на «вы». Вот люди и говорили: какая уж тут любовь? Но любовь была, я в этом уверен. Я видел, с какими горящими глазами Орлова всегда говорила об Александрове, рассказывала мне, как они ночами гуляли по набережной после съемок «Веселых ребят»... По словам Орловой, она вовсе не планировалась на главную героиню, центральным персонажем в фильме был Утесов. Но по мере того, как Александров влюблялся в нее, ее Анюта все больше выходила на первый план, так что в конце концов Утесов стал возмущаться, и расстались они с режиссером плохо.

В какой-то момент Любовь Петровна подарила Александрову свою фотографию, на которой написала: «Моему обожаемому режиссеру Александрову всем сердцем благодарная актриса». Это фото всю жизнь стояло у Григория Васильевича на рабочем столе, а сейчас оно хранится у меня. Так же как и телеграммы, которые он отправлял ей, когда она находилась на гастролях. «Ленинград. Европейская гостиница. Орловой Любови. К большому огорчению, выехать невозможно. Вечером сообщу подробности фототелеграммой. Очень скучаю. Люблю. Крепко целую. Ваш Гриша». Или вот: «Киев. Гостиница Континенталь. Заслуженной артистке Орловой. Волновался отсутствием телеграммы. Оказалось, Дуня забыла передать... Надеюсь, что все хорошо. Желаю успеха. Целую. Ваш Гриша». Разве такие телеграммы будет слать «не любящий» муж?

Что касается профессии, которая действительно их роднила, здесь все было не так уж безоблачно. Это сейчас для нас их фильмы — эталон режиссерского и актерского успеха! А в те времена, когда все это снималось, Александрову с Орловой пришлось пережить немало тревожных и грустных минут. Мало кто знает, что между успешными фильмами «Светлый путь» и «Весна» «проскочила» еще одна картина, которую зритель никогда не увидел. В 1943 году, в разгар войны, на Бакинской киностудии они буквально за несколько месяцев сняли полноценный фильм под названием «Одна семья». «В городе была паника, все уезжали, кругом шли военные действия, а мы с Гришей не выходили из киностудии ни днем ни ночью, — рассказывала мне Любовь Петровна. — Работали чуть ли не сутками, лишь 2—3 часа оставляя на сон! Нам казалось, что эту картину ждут…» Но история о военном романе азербайджанского бойца и русской девушки почему-то легла на полку. «Я не знаю, где сейчас этот фильм, сохранился ли он…» — с горечью говорила Орлова. Чудом мне удалось этот фильм разыскать в Госфильмофонде. Там я нашел и документ, который вынес приговор картине. В решении цензуры было написано: «Фильм слабо отражает борьбу советского народа с немецкими оккупантами». Вот и все…

Страшно даже представить, что такая судьба могла постигнуть и «Веселых ребят»! Мне удалось разыскать документы, где зафиксированы обсуждения после первых просмотров фильма «наверху» в 1934 году, за несколько месяцев до выхода картины на широкий экран. Наткнувшись в архиве на эти записи, я сообщил Орловой и Александрову. Они тут же попросили меня приехать к ним на дачу, встретили нетерпеливо: «Ну, читайте, читайте! Вы не представляете, как у нас тогда поджилки тряслись, что будет с картиной!» Я долго зачитывал прения цензуры на тему, что картину нужно «сократить», порезать, что там много лишнего и возмутительного для советских людей. И в конце — спасительные слова Максима Горького: «Не нужно ничего сокращать! Талантливая, очень талантливая картина! Сделано смешно. Смотрится весело… До чего хорошо играет эта девушка, очень хороши сцены с животными. А какая драка! Нужно ставить веселые вещи. А то ведь все скука…» Горький имел тогда огромный вес в творческой среде — вот его и послушали.

Александров скрывал от Орловой правду

Так получилось, что последний телефонный звонок Любови Петровны был мне как раз по этому поводу. Она просила приехать на киностудию, где Александров сам снимал документальный фильм о ней, и рассказать, как Максим Горький спас фильм «Веселые ребята»… Позже я узнал, что в это время Орлова была уже неизлечимо больна, о чем она сама не подозревала, зато знал Григорий Васильевич. И он каждый день говорил ей, которой и жить-то осталось несколько недель: «Сегодня ты выглядишь гораздо лучше!» Он же понимал, как это для нее важно — хорошо выглядеть! До самого последнего дня, несмотря ни на болезни, ни на возраст...

Кстати, насчет точного возраста Орловой. Ее дата рождения — тайна, покрытая мраком. Когда я еще не был знаком с Любовью Петровной, Фаина Георгиевна Раневская рассказывала мне о ней: «Любочка, не будь дурой, скостила себе десять лет, получая новый паспорт». Имелись в виду тридцатые годы, когда советским гражданам выдавали новые паспорта и возраст туда записывали со слов самого человека. Раневская всерьез уверяла меня, что в «Веселых ребятах» Орловой сорок два года. Не знаю, правда ли это… Но я и сам заметил, что в этом фильме она выглядит уже довольно взрослой женщиной. А вот в следующих своих фильмах Орлова смотрелась все моложе, все лучше… Ходили слухи о ее многочисленных пластических операциях, но я доподлинно знаю только об одной, у популярного тогда хирурга Шмелева. Об Орловой вечно ходили какие-то мифы. Что она по многу часов делает грим, скрывая морщины, а при общении с журналистами прячет лицо под густой вуалью. Что она даже дома ходит в перчатках, потому что руки выдают ее возраст. Что она холодна в обращении, как королева… И так далее, и так далее… Но ни перчаток, ни вуалей, ни тонн грима не было. Все годы нашего общения я видел перед собой очень естественную, вежливую, теплую и очень красивую женщину. В которой просто чувствовался аристократизм...»

http://7days.ru/