Мне давно хотелось написать о войне. Но поговорить не о том, кто кого, не о битвах и даже не о героях. Мне хотелось поговорить о войне, которая ударила по людям, по целому народу. Взгляд на войну как на травму возник у меня не так давно: в тот момент, когда профессиональный опыт наложился на воспоминания детства.

Я вспомнила «Минуту молчания» по телевизору: проникновенный голос; город замер и все у экранов — молчат, слушают, плачут. Вспомнила песню про «праздник со слезами на глазах» и взрослых, которые и вправду вытирают слезы. Вспомнила, как на 9 мая у всех памятников уже к середине дня горы цветов выше моего роста. Не пойти в этот день с цветами к братской могиле — было немыслимо, хотя никто не заставлял. Мое детство — это начало семидесятых. Тогда минуло тридцать лет, как кончилась война. А люди вели себя так, словно их потеря совсем свежа. Они были в состоянии острого горя.

Точно так плачет на сессии психолога клиент, который много лет назад потерял отца или друга и всю жизнь прожил, не позволяя себе прикоснуться к своей душевной ране. А сейчас вдруг прорвало. И он плачет, с болью и облегчением.
А что получится, если взглянуть на «войну» через призму знаний, накопленных в психотерапии?

Рана от войны

Война стала для народа травмой. Причем травмой самого худшего вида: обширной и очень глубокой. Ведь ни флаг над Рейхстагом, ни пакт о капитуляции не способны были вернуть к жизни миллионы погибших, целые выбитые поколения.
При этом погибали не только солдаты, воины с оружием в руках, осознававшие свой путь. Огромные потери были среди мирного населения: детей, женщин, стариков, которых бомбили с воздуха в эшелонах, морили голодом в Ленинграде…
Гибель невинных, слабых, невоюющих во много крат усилила эту травму. И никакой воинской доблестью тут не утешишься. Победа помогает примириться со смертью солдата, но не со смертью ребенка. И судьба этих невинных страдальцев, которые не просто умерли, а были замучены (и ты ничем не мог им помочь) — для человека очень сильный травмирующий фактор. А оставленные отступающей армией территории, на которых были люди? «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…» — травма, отягощенная виной, всегда очень сильно и долго болит.

Но самым страшным стало то, что глубокая и тяжелая рана была еще и инфицирована. Известно, что человек легче переносит травму, нанесенную чужим человеком. И с огромным трудом переживает насилие со стороны близких: родителей, старших братьев, сестер — тех, кто ассоциируется с защитой и безопасностью. Девочку, на которую напал чужой дядька в лифте, гораздо легче реабилитировать, чем ту, которую избил отец. Потому что тогда насильник и защитник соединяются в одном лице. Состояние, при котором человек не может разделить в своем сердце любовь и ненависть, сплавленные в единое целое, называется амбивалентностью. Оно одно из самых мучительных душевных состояний, с трудом поддающееся осознанию и исцелению. Травма войны — классический случай амбивалетности. Ведь о штрафбатах, СМЕРШе, штурме высот ко дню рождения Сталина, о брошенных в окружении и о практике побед путем заваливания дотов противника пушечным мясом знали многие. Не говоря уже про развал армии, наглую ложь населению про «малую кровь и чужую территорию». Свидетельством тому являются многочисленные воспоминания ветеранов и современников, опубликованные позднее документы, приведенные источники в работах ряда историков, в частности Бориса Соколова. Как психолог, я знаю одно: инфицированные раны не заживают легко. Они долго кровоточат и ноют всю жизнь. Потому их так важно очищать. При терапии амбивалентности главная задача врача — отделить любовь от ненависти и назвать вещи своими именами. А вот с этим все было очень плохо, какое уж тут называние в СССР…

Радуга

Любая травма, тем более война — рушит образ мира, вносит в жизнь хаос и чувство беззащитности перед силами судьбы. Весь этот болезненный опыт надо осознать, чтобы жить дальше. Это большая душевная работа, занимающая порой годы. И чем больше «масштаб поражения», тем дольше длится реабилитация. Шок, отрицание, осознание, восстановление — стадии, которые переживает человек. Только пройдя их все, можно полностью исцелиться и не тащить груз травмы в будущее.

Первая задача, которая решается в ситуации травмы, — выживание. Сознание как будто выключает «лишние» функции. Анализировать, тонко чувствовать — не время. Наоборот, на этапе выживания мы можем не есть, не спать, не чувствовать боли, холода, а главное — выполнять то, на что были неспособны в обычной жизни. Так было и в войну, и после войны: чувства «приморожены», значимое стало «не так важно». И все подчинено одной цели — скорейшему выходу из травматической ситуации.

Горе тогда стало непозволительной роскошью. Некогда оплакивать мертвых, некогда горевать по загубленной молодости, чувствам, расстроенным планам, копаться в себе некогда. Помню впечатление, которое произвела на меня в подростковом возрасте книга Ванды Василевской «Радуга». Она была написана прямо тогда, в 1942 году. Мать ходит проведывать труп убитого сына-солдата. Другая — закапывает своего застреленного мальчика прямо в сенях дома. Там земля не промерзшая. И ходит по этим сеням. А куда денешься? Еще одна — ненавидит своего нерожденного ребенка, потому что он плод изнасилования врагом. И у всех почти никаких чувств: нашла лопату, вырыла могилу, положила сыночка, закопала. Дикая, запредельная травма. В психологии это называется «стадия шока». Все это в тысячи раз превышает масштабы того, от чего в обычной жизни люди просто сходят с ума. И название-то у книги какое — «Радуга».

Никакого праздника, или народ безмолвствует

Только когда прямая угроза позади, начинается стадия проживания травмы.
Все из нас знают про Парад Победы 24 июня 1945 года, но мало кому известно, что День Победы как великий праздник был отменен Сталиным уже через два года после войны, в 1947 году, и возобновлен лишь при Брежневе, в 1965 году. Не было выходного дня, парадов и поздравлений ветеранов, никаких мемориалов, минут молчания, возложения цветов — ничего. Все объединения ветеранов, которых тогда было много, — запрещены. Изучение событий войны, публикация воспоминаний не приветствовались. Про такие трагические события войны вроде Хатыни, Бабьего Яра, Ржева или Аджимушкая не говорилось нигде. О них мы узнали много-много лет спустя. Страшная война закончилась. Великая Победа одержана. И вдруг заговор молчания.

Очень важно понять, почему сам народ не сопротивлялся замалчиванию победы. Тогда не было никаких официальных встреч школьников с ветеранами, хотя встречи все равно происходили (на коммунальных кухнях). И порой, сильно приняв на грудь, ветераны рассказывали всякое… Но большинство — травили байки или просто отмалчивались, мол, война и есть война, чего там рассказывать. Книги, подобные «Радуге», после войны не появлялись или как минимум не публиковались. Все новые фильмы были бравурными и лирическими. В психотерапии травмы это называется — «стадией кажущейся реабилитации», или «стадией отрицания». Ее признаками по учебнику являются: «улучшение самочувствия, эмоциональный подъем, чувство начала “новой жизни”, подавление воспоминаний, обесценивание травмы, рационализация (объяснения, почему все было так, как было и иначе быть не могло)». Однако при этом так же наблюдаются «чувство беспомощности, инфантильные реакции, импульсивность поведения, резкие немотивированные перепады настроения, проблемы с аппетитом (отсутствие или переедание) и другое». Многое из перечисленного легко найти в тогдашней действительности: и страх перед фронтовиками, которые могли неожиданно «взорваться», и явный глуповатый инфантилизм послевоенных «военных» фильмов, и даже показное обжорство в «Кубанских казаках» (1949).

«Отрицание» выполняет роль анестезии, обезболивания, дает передышку после травмы, позволяет укрепиться в жизни после путешествия в ад. И чем безопаснее обстановка, в которой оказывается человек, чем больше его внутренний ресурс, тем скорее найдутся у него силы для проработки горя. Но именно с этим в стране было плохо. Жизнь не спешила налаживаться. Безопасности никакой, напротив, новая волна репрессий конца 40-х — начала 50-х годов («ленинградское» и «мингрельское дело», «дело врачей»). А еще — внятное требование сверху: не помнить, не говорить, не касаться болезненной темы. В результате — застревание на стадии отрицания, которое вместо спасительной передышки стало искусственной заморозкой на годы. Психологи сразу видят таких людей — зажатая мимика, никогда полностью не раскрывающийся рот, обедненные интонации, неестественность реакций. Именно такими мы видим героев фильмов последних сталинских лет. Все меньше чувств, все больше лозунгов. Герои — марионетки. Мы этих фильмов и не помним толком. Ведь шедеврами кинематографа их не назовешь.

Амбивалентность здесь была сильным отягчающим обстоятельством. И работала так же, как в ситуации с детьми, пострадавшими от жестокости близких. Дети либо вообще ничего не помнят, либо помнят, но не могут об этом говорить вплоть до потери голоса. При этом одни сознательно обесценивают пережитую боль: подумаешь, лупили, да мне нипочем. Другие рационализируют: значит, так надо было, как же без строгости. И чтобы вслух сказать: это было со мной, я пережил насилие — требуется немалое мужество и поддержка извне. С народом было то же. Если продолжать аналогию с раной, отрицание подобно пластырю. Если инфицированную рану плотно заклеить, некроз тканей обеспечен. Вот и здесь не обошлось. Многое отмерло. Живое и теплое, лучшее — и до сих пор не восстановилось.

И все-таки народ — не один человек. Всегда есть более сильные, с большим ресурсом. У кого-то была хорошая семья, друзья, талант, вера, наконец, или культура, которая питала их душевными силами. Так или иначе, как только появилась возможность — прорвало.
Один за другим стали выходить фильмы: в 1956 году — «Судьба человека». Не о битвах, а о потерях и одиночестве. В 1957 — «Летят журавли». По сути, первый фильм, говорящий о том, что люди чувствовали: о боли, горе и потерянной жизни. В начале 60-х появляются первые публикации «военной прозы»: Быков, Воробьев, Васильев, Бакланов. В 1965-67 годах (то есть спустя двадцать лет после окончания войны) происходят важнейшие события. На государственном уровне восстанавливается праздник День Победы. Создается мемориал «Могила Неизвестного солдата» у стен Кремля. Выходит передача «Минута молчания», имеющая статус всероссийской акции. Она транслируется по радио и телевидению как дань уважения подвигу советского народа в Великой Отечественной войне. Начинает работать проект Агнии Барто «Найти человека». И еще много фильмов, книг, статей…

Появляются такие целительные, с точки зрения психологии, и очень нужные людям ритуалы, как посещение братских могил, возложение цветов, Минута молчания.
Потребность целого народа находит вдруг выход через нескольких людей (тех, которые готовили первую «Минуту молчания», и первый после 45-го года Парад Победы), которые почувствовали и воплотили общее стремление вместе оплакать потери. «Это был не текст, а молитва», — вспоминает диктор центрального телевидения Ирина Дмитриевна Казакова о подготовке «Минуты молчания».

Это важно: у народа действительно была перекрыта одна из самых важных возможностей восстановления после травмы — через веру, через обращение к Богу. Конечно, вдовы и матери ходили тайком в церкви, ставили свечи. Но общая трагедия разрешается только в общей молитве и в общих слезах. Сражались вместе, умирали вместе, победили вместе, а плакал и пытался найти смысл всего этого горя каждый втайне от всех. Иногда и от самого себя. «Вместе» предлагалось только гордиться. Но попытка отменить горе торжеством, утешаться не верой, а гордостью — это попытка торга. Это взаимозачет: «погибли — зато победили». Такая попытка отвергается душой. Ребенок, которому очень плохо, сердится, плачет и бьет родителя, пытающегося его обнять. И лишь потом, наплакавшись, затихает в объятиях. Никакого другого пути изживания горя просто нет. Это вопрос Иова. Вопрос, который каждый раз решает для себя человек, потерявший самое дорогое. И ответом на него не могут быть доводы разума, но только утешающее присутствие.

Чтобы продвигаться по этому пути, очень важно иметь возможность погрузиться в переживание горя полностью, не скрываясь, не «держа лицо». Важно знать, что ты не один, что рядом люди, которые тебя понимают и чувствуют то же самое. Они не говорят никакого «а зато» и никакого «так было надо». Они просто плачут с тобой рядом и просят Бога за своих любимых теми же словами, что и ты. Именно таким опытом стала Минута молчания — единое общенародное горевание-молитва: в один и тот же час, одними и теми же словами, не пряча слез, каждый о своем и все вместе — об общем.
На произошедшие перемены народ откликнулся страстно, всей душой. Мы на самом деле плохо представляем себе, чем обязаны всем тем людям 60-х, которые дали темной, настоявшейся уже от времени стихии горя, слова, образы, формы, выход. Именно они спасли людей от душевной гангрены.

Наступила стадия осознания. Ее признаками являются: «“переполняющие” чувства, потребность говорить о них; желание воспроизвести детали; полнота и яркость воспоминаний, компенсаторная агрессия; проживание гнева, вины и переход от вины к ответственности». Именно эта работа была проделана целым народом в последующие двадцать лет. Осознание стало тяжелейшим трудом, потребовавшим немало сил. А коллективными терапевтами стали люди культуры: писатели, режиссеры. Их было много. Тогда вышла повесть Бориса Васильева «А зори здесь тихие» (1968), «Сотников» Василя Быкова (1970), «Блокадная книга» Алеся Адамовича и Даниила Гранина (1977), фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм» (1965), «Белорусский вокзал» (1970), «В бой идут одни старики» (1973), «Иди и смотри» (1985). А еще песни, стихи: Окуджава, Высоцкий… Это было не самовыражение и не творчество в прямом смысле. Эти люди должны были сказать за всех и для всех: «Я знаю, никакой моей вины в том, что другие не пришли с войны…». Именно тогда общенародным делом стало «вернуться на место происшествия и воспроизвести детали». Появились поисковые отряды и созданы были мемориалы: Хатынь, Пискаревское кладбище, Брестская крепость. Люди ехали на места сражений в свои отпуска и выходные, вели детей, не боясь их ранить. Это была потребность осознания. Да, больно, но надо.

И лишь одно умалчивалось еще очень долго (пресловутая амбивалетность!) — насилие и предательство своих. Никто не говорил о том, что и Родина-мать порой становилась убийцей. Об этом упоминалось вскользь, косвенно: «Нам говорили: “Нужна высота!” и “Не жалеть патроны!”. Вон покатилась вторая звезда — вам на погоны». Это Высоцкий.
Наверное, потому «очищение раны» так долго не происходило. К тому же сверху по-прежнему настойчиво звучало: травма была и вся вышла. Мы победили. Это главное.

Последнее табу слетело только в 90-е. Вот тогда хлынуло все то, что было написано раньше, но не увидело свет. Впервые вслух стали говорить о «штрафбате», «особом отделе», Катыни, фильтрационных лагерях и многом еще. Труднее всего было вспоминать о зверствах уже советских солдат на освобожденных территориях. Ведь это уже не травма пострадавшего, а травма насильника, или травма свидетеля. И здесь снова всплывает отрицание и гнев. И люди агрессивно бросаются друг на друга, готовые глотки перегрызть из-за событий шестидесятипятилетней давности. Значит, еще болит. Рано или поздно с этой частью травмы тоже придется разобраться, иначе никак.

Завершилось ли «очищение»? Все-таки нет. И сегодня есть множество совсем молодых людей, которым так хочется ясной картины мира, где есть хорошие мы, плохие они и великая Победа. А остальное — предательство памяти павших. И это понятно. Гордость приятнее боли. Тем более что гордость эта досталась даром, без жертв, без усилий, благодаря предкам. Но, отказываясь разделить с предками их боль и муку амбивалентности, желая взять из прошло лишь ясное и приятное, разве не совершаем мы предательства еще большего?

Вердикт ребенка: "Какая же все-таки у меня теперь хорошая школа! Не зря я в прошлом году столько сирени съела" (это она когда поступала, так увеличивала свои шансы).

Я спросила как-то: что тебе больше всего нравится? Думала, скажет, что ребята, или кружки, или что весело. А ребенок говорит: "Мама, понимаешь, здесь учат. На физкультуре даже. Показывают, как. А в старой школе просто делали эстафету, и ты или плохо бежишь, или хорошо.
Или вот на математике: я не знала и плохо решала (после болезни, пропустила тему), а потом вижу, как с каждым уроком лучше результат".

Вот чего ребенку для счастья надо было. Чтобы в школе — учили. Всего-то.
То есть четыре года она провела в убеждении, что в школе проверяют, что у тебя получается, а что нет, и ставят оценки.

Если вдуматься, это очень точный диагноз того, что мы сейчас имеем в общем и целом в образовании.

Людмила Петрановская, 2012

Очень много комментов ко вчерашнему посту подтверждают грустное наблюдение: наша российская школа устроена по принципу: ну, давай, постарайся, а я посмотрю. Учитель, как царевна в высоком тереме, сидит у оконца, а дети стараются допрыгнуть. Кто не сможет, тому отрубят голову. Допрыгнувшему царевна благосклонно улыбнется.

Используется один простой алгоритм:
шаг первый — отбираем детей, которые явно и сами смогут выучиться (или родителей, поскольку принцип "кто первый записался, того и взяли", это, по сути, конкурс мотивированности родителей);
шаг второй — на первом же собрании сокрушенно замечаем, что класс слабоват, и с ним оооооочень трудно (намекая, что нет таких подарков, которые бы компенсировали столь тяжкий труд, но попытаться можно);
шаг третий — занимаем место у окошка, в зависимости от высоты прыжка улыбаемся или хмурим бровки и пишем "Примите меры!", и так несколько лет; в случае совсем низеньких прыжков зовем палача с топором (медико-психолого-педагогическую комиссию или объединенный праведный гнев активных родителей — "Ведь есть же специальные школы для таких детей!");
шаг четвертый — в преддверии итоговой аттестации начинаем истерику и тотальное запугивание детей и родителей, невозможных размеров задания ("Как, вы не помогаете ребенку? Но он же не сдаст!"), дополнительными занятиями по выходным (письмо от родительского комитета: "Марья Иванна столько своего времени отдала нашим детям, давайте ее отблагодарим!");
шаг пятый: какие-никакие результаты, дети — они выносливые, цветы, слова благодарности, "Спасибо Вам за свет Ваших глаз, который Вы дарили нашим детям!", всеобщий выдох облегчения.

Кстати, сама царевна вовсе не чувствует себя царевной. Она тоже "прыгает до окна" — до окна, в котором сидит администрация и требует результатов, идеальных документов, и чтоб никаких ЧП. Чтоб дети хорошо писали ЕГЭ и пели песни на праздниках, а в остальное время были "парализованными и немыми" (слова участника одного тренинга для учителей). Впрочем, немыми можно и во время ЕГЭ.
Ей как бы и некогда детей-то учить, и сил на это нет, прыгать надо.
А администрация? Да, она тоже прыгает, а как же? И палач неподалеку, если что.
Так и живем. Конечный центр притяжения, "клиент" всей работы — вовсе не ребенок, а некая, скрывающееся далеко вверху, за облаками "самая высокая царевна". Которой, я так подозреваю, и нету вовсе.

При этом все и всякие попытки повернуть наконец энергию вспять и поставить в центр работы то, для чего школа вроде как создана — учить детей, быстро пресекаются. Создать с нуля свою школу по другим правилам сегодня практически невозможно — количество финансовых и бюрократических преград делают миссию невыполнимой в принципе. Все выжившие частные или просто "непохожие" школы появились десять и более лет назад, а выжила из тех, что были на момент 2000 года одна из десяти, наверное. Сохранить созданное тоже не факт, что получится, в любой момент придет какой-нибудь начальник и придумает, что тебя, например, надо слить. Во всех смыслах. Или что такая школа хорошая вполне подойдет как место работы для его тещи от позапрошлого брака, она будет прекрасным директором. И непонятно, чем ты недоволен.

Людмила Петрановская, 2012

Многие родители видели в интернете ролик: из десяти 7-12 летних детей с чужим дядей с площадки не ушел лишь один семилетний мальчик. К счастью, этот ролик представлял собой результат телевизионного эксперимента. Корреспондент Littleone Ира Форд задала вопрос семейному психологу, автору книг для детей и родителей Людмиле Петрановской — как предупредить детей об опасностях, но не застращать?

«Риски для ребенка должны оценивать родители»

— Людмила Владимировна, многих родителей волнуют вопросы «Как обезопасить ребенка? Как подготовить его к возможным опасным ситуациям в социуме, но сделать это так, чтобы он не был запуган и не трясся от ужаса, воображая, что с ним может произойти?»

— Действуйте, исходя из возраста ребенка. Так, в 4-5 лет в ответственность ребенка входит безопасность в общении с материальным миром. Ребенок должен понимать, откуда надо прыгать, откуда не надо, куда можно залезать, а куда не стоит; что прежде, чем лезть на табуретку, надо проверить, устойчиво ли она стоит. А что касается отношений людей и опасностей, исходящих от них, то не стоит питать иллюзий, что мы можем что-то объяснить, и ребенок в опасной ситуации поведет себя так, как мы сказали. Ребенка 5-7 лет легко обмануть и запутать. О готовности ребенка как-то понять плохой умысел или распознать неискренность можно начинать говорить лет с 8-9, никак не раньше.

— То есть, к примеру, до 8 лет ребенка нельзя оставить около входа в магазин одного даже на несколько минут?

— Оценка возможных рисков для ребенка всегда лежит на родителях, на взрослых. Вряд ли в людном месте в разгар дня восьмилетнему ребенку грозит какая-то опасность. Но если вы спросите: «Можно ли отпускать первоклассника одного во двор?», я не дам однозначного ответа. Одно дело, если двор более-менее закрыт, и там все время сидят на лавочке какие-нибудь бабушки-соседки, и другое дело, если двор проходной, через него ходят все, кому не лень, и ездят машины. Если мы отпускаем ребенка гулять одного, то либо сами оцениваем это место, как безопасное, либо рассчитываем, что рядом с ребенком находятся другие взрослые, которые за ним присмотрят. А рассчитывать на то, что ребенок позаботиться о своей безопасности сам — не стоит.

«Важно, чтобы ребенок имел право на непослушание. Можно и нужно нарушать все правила»

— Допустим, ребенок достиг такого возраста, когда родители чувствуют в нем ответственность за свою безопасность и готовность остаться на улице одному. Как подготовить его к ситуациям, которые могут с ним произойти?

— Очень важно, чтобы ребенок знал, что бывают ситуации, в которых можно и нужно нарушать все правила: кричать, драться, царапаться, делать все, чтобы защитить себя. Наш социум не любит вмешиваться в чужие проблемы, и если ребенок будет кричать «Не хочу!» или «Не пойду!», все решат, что влезать в ситуацию не надо, это родитель с ребенком, и ребенок капризничает. Объясните ребенку, какие именно слова нужно кричать в ситуации, если посторонний человек подходит к нему, берет его за руку и тащит его в машину («Я вас не знаю!»). А вообще к возможным опасным ситуациям родители готовят ребенка всей совместной жизнью и общением: обсуждая книжки, фильмы, ситуации, реагируя на других людей. И если уж отвечать на этот широкий вопрос, лучше сразу обратить внимание на две ошибки, которые делают родители.

Во-первых, есть опасная мысль, которую родители нередко внушают детям: «Неприятности случаются с непослушными детьми». Понятно, что когда взрослые это говорят, они не имеют в виду ситуацию с внешней угрозой, а хотят повлиять на поведение ребенка прямо сейчас и используют вот это запугивание: не будешь слушаться, тебя заберет… кто-нибудь там, а если ты послушный, с тобой ничего не случится. Но ведь если кто-то захочет обидеть ребенка, он точно не будет вникать, слушался ли этот ребенок утром маму и хорошо ли кушал кашу в детском саду. Побочным следствием этой родительской мысли становится искажение картины мира у ребенка: ему кажется, что не только родителям есть дело до того, послушный он или нет, но и всему миру. Но увы! – всему миру нет никакого дела до послушности, миру есть дело только до осторожности и бдительности ребенка. Кроме того, послушный ребенок в подобной ситуации более уязвим: если к нему подойдет абсолютно любой взрослый и твердым голосом скажет: «Иди со мной!», он пойдет. Потому что он привык, что команды у него «проваливаются в ноги», и он не привык относиться к ним критично. Важно, чтобы ребенок имел право на непослушание, на неподчинение.

Вторая важная ошибка, которую нередко совершают родители, — проламывают естественную защитную силу ребенка от посторонних людей. Её еще можно назвать застенчивостью или даже невежливостью. Родители нередко замечают, что с того возраста, как ребенок начинает понимать указания, он игнорирует просьбы и/или приказы постороннего человека: это инстинктивная программа следования за своим и неследования за чужим, которая за годы эволюции сформировалась для обеспечения безопасности малыша. Ребенку свойственно стесняться и дичиться постороннего, прятаться от него, не улыбаться, не быть милым и не здороваться с каждым встречным-поперечным. А когда родителям хочется, чтобы их ребенок был социально приятен, они начинают его стыдить за то, что он стесняется, и требовать, чтобы он был общительным и контактным с посторонними. И… в качестве побочного эффекта от послушного ребенка получают в результате ребенка, лишенного естественной защитной силы.

«Важно, чтобы ребенок понимал, что он — ценность»

— Стоит ли ребенку заниматься боевыми искусствами, чтобы предотвратить опасные ситуации?

— Я думаю, боевые искусства сами по себе не помогут маленькому ребенку справиться со взрослым человеком. Наоборот, они могут создать некую иллюзию неуязвимости: «То, что другим нельзя, мне можно, ведь я — крутой каратист». Но с реальным бандитом или маньяком никакой самый крутой десятилетний каратист не справится. Важно, чтобы тренер не вводил детей в иллюзию, что раз они умеют теперь вот так ногой делать, им сам черт — не брат. И если это условие выполнено, то противопоказаний к боевым искусствам нет: они повышают внимательность, бдительность, самоконтроль, и этим уменьшают шансы ребенка попасть в беду.

— Можно ли как-то косвенно усиливать самооценку ребенка, повышать его уверенность в себе, чтобы в потенциально опасной ситуации у него хватило сил и храбрости на то, чтоб повести себя не так, как в обычной жизни?

— Важно, чтобы ребенок понимал, что он — ценность. И в этом смысле просто хорошие отношения с ребенком и забота о нем готовят его к опасностям лучше, чем все остальное. Замечали пренебрежение к себе у детей из неблагополучных семей: «А чё такого?», «Чё со мной будет?», «Фигня!». Вот это прямая дорога в сомнительные ситуации.

Но если говорить объективно, то случаев, когда дети попадают в криминальные ситуации типа «подошел маньяк, взял за руку и увел куда-то», ничтожно мало. Гораздо более серьезные риски представляет семья, где родители (родственники) подвергают опасности детей, а также детские сады и школы, где взрослые не берут на себя ответственность за то, за что они должны брать на себя ответственность.

Когда педагоги не умеют работать с детской группой, не готовы иметь дело с групповой агрессией, не знают, как разрулить ситуацию насилия между детьми, а могут только погрозить пальцем и прочитать нотацию о том, что так поступать нехорошо (или, еще хуже, развивают идею, что других не обижают, а обижают тебя, потому что ты сам виноват) — родителю хорошо бы задуматься о том, что безопасность ребенка в этом случае под угрозой.

«Ты не виновата, что ты девочка»

— С моей дочки трое одногруппников в детском саду недавно сняли трусы во время тихого часа, и за неё не вступились дети, которые видели, что происходит…

— Шестилетки еще не способны защитить друг друга, они не могут оценить ситуацию, как морально неприемлемую. Они посочувствуют жертве, но все, чем они могут ей помочь — это расплакаться вместе с ней. И потому подобные проблемы должен решать взрослый: дать свою оценку ситуации и наладить контакт с детьми так, чтобы ситуация больше не повторилась.

— Но мой вопрос вот о чем: когда я обсуждала эту ситуацию с подругами, большинство удивились, как дочка вообще решилась на то, чтобы поговорить о случившемся со мной. Мне повезло с тем, что дочка откровенна. Но многих родителей интересует: как установить степень доверия, при которой ребенок будет делиться с родителями своими волнениями о произошедших с ним неприятностях или размышлениями о том, правильно ли он поступил, будет рассказывать о ситуациях, в которых он сомневается?

— Увы, детям свойственно не рассказывать о таких ситуациях — даже тем, у которых хорошие отношения с родителями (и даже в тех случаях, когда родители совершенно точно вступились бы за ребенка). У детей дошкольного возраста (впрочем, у и школьников тоже), очень развита тема стыда. Они думают так: если с ними случилось что-то плохое, значит, они сами виноваты, а значит, об этом рассказывать стыдно.

И тут, к сожалению, очень виновато давление социума. Замечали, любое сообщение в социальных сетях о том, что кто-то попал в похожую ситуацию, немедленно вызывает огромное количество отзывов в духе: «Зачем ходила там, где не надо?» и «Зачем одевалась не так, как надо?». Я надеюсь, что хотя бы про шестилетнего ребенка такого не написали бы, но если бы ребенку было лет 16, то точно две трети комментариев начинались бы словами «Сама виновата».

С другой стороны, в человеке заложены природные очень мощные механизмы стыда. А у детей так развито мышление, что они не могут разделить свою ответственность и ответственность насильника, нападающего. И про это надо с детьми говорить отдельно, на примере каких-то ситуаций, обязательно проговаривая: «Нет, жертва не виновата. Виноват обидчик. Ты не виновата, что ты девочка. Ты не виновата, что у тебя есть округлости, которые его возбудили. Ты имеешь право ходить со своими округлостями где угодно, и никто не смеет тебя обижать на этом основании».

Эта мысль для нашего общества пока, увы, не стала общим мнением, и дети в этом отношении очень уязвимы. И тут дело даже не в конкретных отношениях с конкретными родителями, а в некой, принятой в социуме, норме.

— А есть ли разница в объяснении потенциальной опасности мальчикам и девочкам?

— Дети бывают очень разными: и девочки очень боевые, и мальчики очень робкие. Мне кажется, важно обратить внимание на индивидуальность конкретного ребенка и избежать ловушек гендерных стереотипов. Бывает, что мальчик сам по себе чувствительный и робкий, а от него требуют «мачизма». И возлагая на него обязанность по крутизне, к которой ребенок не готов, можно его так травмировать, что он станет невротиком. Или возьмем бойкую и боевую девочку, которой внушают, что все только и хотят её обидеть: неудивительно, если из такой девочки вырастет такое агрессивное создание, что мало не покажется никому.

— В теории дети отлично знают, что делать, если ты потерялся в магазине (толпе, на улице). Но в экстренной ситуации теряются и взрослые, и уж тем более, дети. Можно ли как-то натренировать алгоритм поведения ребенка в этой ситуации?

— Да, конечно! Можно играть в «Я потерялся!» с игрушками, с ребенком проигрывать эту ситуацию понарошку, истории сочинять — все это очень хорошо работает. А инструкции сами по себе ребенку в возрасте до 10 лет мало что дают.

— Как правильно объяснить ребенку, что, защищая слабого, нужно рассчитывать силы, и не надо строить из себя супермена, если слабого обижает большая компания?

— Надо обсуждать, что если кого-то обижают, и он в силах этому воспрепятствовать — надо воспрепятствовать. А если не в силах, то нужно срочно звать взрослого.

«Хочешь улучшить ребенка — улучши себя, а ребенок тебя скопирует. Ничего умнее тут не придумаешь»

— Нужно ли подготавливать ребенка к тому, что мир не такой добрый, как в мультике про Лунтика, что в мире (например, среди животных) нет никакой доброты, а вместо доброты есть целесообразность? И что в реальном мире люди тоже взаимодействуют по-разному, и, как в среде животных, здесь есть хищники (в частности, опасные для детей)?

— Ребенок живет в реальном мире. Он все равно узнает правду, если вы специально не будете его от неё оберегать, так что готовить ребенка к реальности можно и нужно, но по возможности лучше обойтись без категоричности. Ведь нельзя сказать, что в мире нет добра. Есть мир целесообразности, мир природы, и да, в нем нет добра в этическом смысле, но в нем и зла нет — волк не виноват, что ест зайца, как бактерии не виноваты, даже если убивают больного. Но люди живут не только в мире природы, но и в мире свободы, у них, в отличие от волка, есть моральный выбор и люди выбирают добро или зло.

А про целесообразность… Рано или поздно ребенок должен открыть для себя, что все умрут. Или что мы едим мясо убитых животных. Или что в природе все только и делают, что жрут друг друга. По этим поводам у детей могут быть самые разные чувства, в том числе и очень сильные, вызывающие слезы, переживания, плохой сон. Для детей ведь мир одушевлен, для них звери — такие же «братья по разуму» с человеческими эмоциями и желаниями. И обязанность родителей помогать ребенку осваиваться с новыми для него мыслями, быть с этими чувствами в контакте, принимать их, помогать их проживать. И тут не так важно, что конкретно скажут родители ребенку (можно, например, рассказать, как много лет назад вы сами пережили это же чувство или сами себе объяснили то или иное явление), как важно то, чтобы родители были с чувствами ребенка на одной волне.

— Что и как нужно делать, чтобы ребенок, с одной стороны, чувствовал в себе силы сопротивляться чужому взрослому влиянию, а с другой — не относился ко всем подряд подозрительно, проявлял уважение к взрослым?

— Мы сильно преувеличиваем воздействие на ребенка объяснений. Больше всего информации ребенок усваивает через подражание. Если родители никому в жизни не верят, то и ребенок не будет верить. Если родители не уважают людей, то и ребенок не будет их уважать. Ребенок видит родителей каждый день и видит огромное количество спонтанных непроизвольных реакций. Поэтому есть принцип: хочешь улучшить ребенка — улучши себя, а ребенок тебя скопирует. Ничего умнее тут не придумаешь.

1 сентября, праздничная линейка, знакомство со школой… Это все сегодняшние родители первоклассников уже пережили. Впереди — масса волнений новой школьной жизни. Один из наиболее важных вопросов — взаимоотношения ученика и учителя. Как быть в ситуации, когда у первоклассника не складываются отношения с учителем? Стоит ли переводить ребенка в другой класс? Людмила Петрановская дала свои рекомендации нашим читателям.

Для ребенка, который впервые попадает в ситуацию тотальной оценки, первый учитель — это очень значимый человек. Если раньше, что бы ни сделал ребенок, его хвалили (прочитал стих — молодец, подпрыгнул— умница ), теперь его сравнивают и оценивают (рассказал стих с ошибками или без, прыгнул выше или ниже других), и главный «оценщик» здесь — учитель. Учитель для первоклассника — это авторитет, а его мнение — истина в последней инстанции. И потому отношения, которые складываются между ребенком и учителем в младших классах, определяют не только самооценку ребенка, но и его отношение к школе в целом. Если ребенок чувствует, что учитель его принимает и поддерживает — это мощный задел на будущее. И наоборот, если со стороны учителя появляется неприятие, то у ребенка резко понижается самооценка, которую родители с трудом могут выправить. «Я хуже всех в классе, глупый, ничего не соображаю», — слышите вы от своего ребенка. Скорее всего, он цитирует то, что слышит от учителя. Для вас это должно стать тревожным звонком.

Вообще, чтобы избежать проблем в будущем, родителям важно знать и понимать, как строятся отношения между учителем и ребенком. Сделать это можно при личном разговоре с педагогом, обращая внимание, говорит ли тот только о недостатках и проблемах, или видит в вашем ребенке и сильные стороны. Вы услышали лишь замечания? Тогда сами спросите о позитивных сторонах ребенка. Если учитель говорит: «Да, на уроках не слушает, но всегда готов помочь, со всеми дружит», это означает, что отношения нормальны. (После семи лет ребенок должен быть способен при поддержке родителей принять и «переварить» неоднозначную оценку собственных действий). Но если учитель на вашу просьбу рассказать хорошее о ребенке говорит: «А что о нем хорошее скажешь, у него одни проблемы?» — стоит задуматься, оставлять ли ребенка у этого педагога? Иногда можно напрямую попросить учителя поддержать вашего первоклассника, лишний раз похвалить, одобрить. Хотя в идеале учитель должен делать это без напоминания.

Настоящие профессионалы-учителя прилагают немало усилий, чтобы повысить самооценку своих учеников. Например, одна учительница просит первоклассников рассказывать стихи наизусть не поодиночке, а хором. В хоре ребенок не боится ошибиться, но даже сбившись, он сразу догоняет и поправляется. И в следующий раз ребенку уже будет не страшно выйти к доске и самому громко, четко рассказать стихотворение.

Не стоит метаться и искать новую школу, едва заметив, что ваш ребенок вызывает у учителя отторжение. Серьезно об этом стоит задуматься в том случае, если ситуация не меняется длительное время и период адаптации ребенка к школе (два-три месяца) позади, если в беседах с педагогом вы вновь слышите неодобрение, недовольство и реплики типа «он хуже всех». В первом-втором классах нет ничего такого, ради чего стоило бы оставаться у данного учителя. А риск травмировать психику ребенка перевешивает любые другие плюсы: и уникальную программу, и наличие друзей среди одноклассников. Действительно, к третьему-четвертому классам (9—10 лет) некоторые дети уже понимают, что мнение классного руководителя не единственно верное. И способны решить для себя: «Ну, учительнице я не нравлюсь, зато у меня есть друзья, так что потерплю». Первоклассник в этом плане абсолютно беспомощен и беззащитен. Он готов простить учителю многое, кроме неприятия. Чрезмерная строгость, замечания, даже невысокие оценки нивелируются, если при этом педагог демонстрирует свою симпатию, сохраняет дружелюбие и теплоту в отношениях с ребенком. Если, поставив единицу за поведение, в другой раз за решение трудной задачи учитель похвалит и выделит ученика среди других. Именно на такие моменты в отношениях стоит обращать внимание родителю, решая вопрос о переводе ребенка в другой класс или школу.

Людмила Петрановская

На написание статьи меня вдохновило недавно полученное письмо:

«А что делать, если с довольно обширным багажом самоанализа и знаний по психологии, которые были почерпнуты, чтобы развиться в полноценную личность, я, девочка из неполной семьи с разными родительскими проблемами, в итоге когда стала создавать семью, оказалась по уши в психологических переживаниях, да настолько, что если я начну их прорабатывать и осмыслять, я просто буквально начну выть, и буду выть довольно долго, пока не расслабится какой-то комок внутри, от того, что я не имею права так выть, потому что никто в общем-то не виноват.

И со стороны все хорошо, и в реальности все, слава Богу, хорошо, и у меня все молодцы и умницы, просто я хожу, вроде тоже с виду хорошая, а внутри, кажется, если начать хотя бы думать на эту тему, я развалюсь на кусочки. Просто я простила, приняла, почитаю родителей, стараюсь быть хорошей мамой, женой, дочерью. Это все роли какие-то для меня новые и не имеющие того, что я могу соотнести с ними. То есть я теоретизирую в них. «…»

Но иногда бывает все равно такое чувство, что я вытеснила проблему, такую от которой хочется рычать и швырять предметы, но сил на это нет и скорее всего, я осознав ее и втеснив обратно — тресну и развалюсь».

В случаях, подобных описанному выше, речь идет о старой травме или не о конкретной травме, а о длительном страдании в прошлом, с которым человек (обычно ребенок) ничего не мог поделать, кроме как отложить в дальний угол души и постараться сделать вид, что его не было и или оно совсем не мешает.

Давайте разберемся, почему такое происходит. Ведь те или иные травматические события были в жизни каждого ребенка, от чего зависит, останется ли «комок внутри»?

Сравним две ситуации.

Обе они начинаются с того, что ребенок переживает сильный стресс, например, к нему пристал в лифте незнакомый человек, очень напугал и обидел, ребенок еле вырвался и убежал.

В первом случае он прибежал домой, там была, например, мама. Увидев, в каком состоянии ребенок, она немедленно спросила, что случилось, крепко обняла, позвонила в милицию и папе. Нападавшего вскоре задержали.

Родители были весь вечер с ребенком, обнимали, дали выплакаться, поили чаем, налили теплую ванну, укачали на руках. При этом, что важно, сами, хоть и переживали, но не разваливались, не падали с сердечным приступом, не теряли голову и самообладание.

После этого некоторое время ребенка провожали в школу и из школы, пока он не успокоился, обсудили подробно, что делать в подобных случаях, потребовали установить камеру в подъезде или еще как-то позаботились о его безопасности.

В другом случае ребенок прибежал, а дома никого нет. Он позвонил родителям, они сказали, что заняты. Или не позвонил, потому что они запрещают звонить. Или они вообще неизвестно где ходят.

Он сидел один, его трясло, он пытался взять себя в руки. Когда они пришли домой, то были явно раздражены, сказали «опять из-за тебя проблемы» или вообще сказали, что сам виноват — нечего шляться где ни попадя, лучше б уроки делал.

Или у него не родители, а одна мама, такая слабая, всегда больная и несчастная, что он не стал ничего рассказывать, и постарался не плакать, чтобы ее не пугать.

Травма одна и та же, последствия скорее всего будут разные.

В первом случае ребенок получил в ситуации стресса всю возможную защиту и заботу. Выражаясь умным психологическим словом, его «контейнировали», то есть создали для него безопасный кокон, своеобразную психологическую «пещеру», где он смог отдаться чувствам.

На время переживания стресса у ребенка была возможность целиком переложить на родителей заботу о своей безопасности, о своем поведении, он не должен был сканировать внешний мир и контролировать себя, смог отдаться переживанию полностью. Он не должен был «брать себя в руки» — они его взяли в руки.

Помните, классический сюжет голливудских боевиков: юную деву похищают злодеи, ее папа или молодой человек ее спасает. Все время, пока длится фильм, дева в плену у злодеев демонстрирует чудеса стойкости, она не теряет присутствия духа, обдумывает планы бегства, или как минимум троллит негодяев. Опасность не позволяет ей «нюни распускать», в ее крови — гормоны стресса, она борется за свою жизнь, отложив чувства на потом.

Наконец, папа или бой-френд, покрошив злодеев на винегрет, сквозь огонь, взрывы и падающие металлоконструкции пробивается к деве и заключает ее в объятия. И что же она делает, наша храбрая и стойкая героиня? Конечно, рыдает, уткнувшись в его могучую грудь и всхлипывая. Она вмиг становится беспомощным ребенком, и это очень правильно, это лучшая профилактика посттравматического синдрома.

Как только появилось кому контейнировать — сразу перестать «держать себя в руках», интенсивно выплакать стресс и размякнуть в надежных объятиях. Мощная теплая волна окситоцина смоет стресс, сосуды и мышцы расслабятся (ах, какой поцелуй в финале). Завтра дева будет как новенькая, царапины заживут, а психотерапевты ей не понадобятся.

Другое дело наш ребенок из второго случая. Он не дождался контейнирования. Ему отказали в защите и заботе. Испытывая сильный стресс, он должен был по-прежнему рассчитывать на себя, сам следить за своей безопасностью, а то и заботиться о ком-то другом (вариант с беспомощной мамой).

Он не мог позволить себе расслабиться, демобилизоваться. Он должен был «держать себя в руках «но — увы — для него разрешения ситуации не наступило, никто его не обнял, поэтому пришлось так и продолжать «держать себя» самому.

Ребенок был вынужден отодвинуть в сторону свои чувства, а вернуть их себе не смог, как если бы он так и остался в руках злодея, хотя в реальности спасся.

Произошло «запечатывание « травматического опыта, он остался в психике, как невытащенная заноза. И теперь будет болеть — иногда тихонько ныть, а иногда что-то за нее заденет (чем-то похожая ситуация, человек, роль), и станет больно так, что взвоешь.

Понятно, что травма может быть не разовой, а многократно длительно повторяющейся, например, постоянно ссорящиеся родители, или отвергающие, или вечно отсутствующие.

Так вот, если очень коротко, то суть психотерапии состоит в том, чтобы хотя бы теперь дать человеку опыт этого самого контейнирования. Чтобы он мог к своей старой занозе вернуться и вынуть ее.

Понятно, что в ситуации двух взрослых незнакомых людей — клиента и терапевта — да еще когда один из них с многолетним опытом «сам, все сам, никто не поможет», это не происходит так легко и быстро, как у спасенной девушки с папой. Контейнер приходится выстраивать, нужно время, чтобы человек в него поверил.

Этому служит собственно технология работ: и сеттинг (определенные время и место работы), и контракт, который задает границы и безопасность, подчеркивает уважение к клиенту, и определенная манера общения с клиентом, безопасная и поддерживающая, и сама личность терапевта, как человека, во-первых, взрослого, во-вторых, умеющего находиться в контакте со своими чувствами, не выпадать в диссоциацию, быть проводником по опасным территориям внутреннего мира.

В групповой терапии контейнером служит и группа, чувство поддержки и близости других людей (часто такая работа оказывается более интенсивной и эффективной, потому что хорошо работающая группа — ну очень мощный контейнер, удержит даже самые сильные чувства).

При этом могут применяться или не применяться техники, интенсифицирующие поиск «занозы». Именно этим прежде всего отличаются краткосрочная терапия, когда поиск ведется активно и с «приемчиками», от длительной, когда строится контейнер, идет неспешное течение мыслей и чувств, и рано или поздно клиент на занозу все равно наткнется.

Но главное все равно контейнер, без него хоть обсыпь клиента техниками, толку не будет. Должно возникнуть вот это самое чувство безопасности, принятия, доверия, при котором я могу быть таким, какой я есть, не бояться, не «держать себя в руках», позволить другому человеку побыть со мной, позаботиться о моей безопасности, когда мне плохо.

Тогда в какой-то момент может произойти отреагирование — с болью и слезами, иногда действительно с трудом, воем и стоном, а иногда тихо и как-то вдруг, заноза вытаскивается, запертые чувства освобождаются, узел внутри развязывается, разом или постепенно.

После этого травма переходит в опыт, о нем уже можно думать и вспоминать без острой боли, анализировать, осваивать новые, недоступные прежде способы поведения, разбирать запутанные отношения, узнавать себя нового, более целого и живого.

Люди часто рассказывают, как потом, уже не в кабинете психолога, а через дни или недели, они вдруг плачут от радости, от острого чувства жизни, силы, свободы, любви к себе и к миру. Хотя после особо больших заноз иногда остаются шрамы.

Это все, конечно, легче написать, чем прожить в реальности, потому что за годы заноза обычно обрастает всяческими еще слоями: и гневом, и виной, и обесцениванием, и всякими идеями и концепциями про «я просто такой», и бравадой «ну и что, нас бьют, а мы крепчаем», все это необходимо понемногу разгрести.

Сколько уйдет времени на создание контейнера, разгребание наростов и поиск занозы — зависит от много чего. И от того, насколько давно и умело человек занозы в себе носит, и от того, насколько его уже приперло и он больше не согласен так жить.

И от умений терапевта и продуманности способов создания контейнера. И от личности терпевта, от его способности сочувствовать и от его самообладания при встрече со страданием. Иногда все получается с первых минут. Иногда нужны недели и месяцы.

Конечно, довериться, стать уязвимым перед чужим человеком, довольно страшно и рискованно, именно поэтому существует довольно строгая этика психотерапии, правила, обеспечивающие безопасность клиента. Но без риска и уязвимости быть живым невозможно, так уж устроено.

Вот это, если коротко, самая суть, мой ответ на вопрос, почему все же не получается самому по книжкам. Потому что нужен контейнер, хоть ты как. Без него можно создать еще одну защитную корочку на занозе, иногда такую искусную, что прям почти и незаметно ничего. А вытащить — только с контейнером.

Если заноза не очень болит, можно, конечно, и с ней жить. Совсем все до единой все равно не убрать, я не верю в «полную проработанность «и никогда не работаю с невнятным запросом типа «меня ничего особо не беспокоит, но вдруг я чего не замечаю».

Не болит — и ладно, иногда занозы сами рассасываются как-то постепенно. Если в целом все нормально с вашей способностью жить, любить, работать, управлять своей жизнью, то и нечего огород городить. Мешает ли заноза жить лично вам — это только вам судить, нужно ли с ней что-то делать — ваше решение, ваша ответственность.

Может ли дать контейнирование не психолог? Конечно, может, жили ж как-то раньше без психологов.

Священник может, супруг иногда, друг. Но не всякий, а только тот, с кем правда безопасно, кто не будет оценивать и воспитывать, давить и обесценивать (мол, пустяки, не бери в голову), чьи чувства вы сможете не щадить в процессе, кто сам не испугается ваших сильных чувств и не скажет «возьми себя в руки», кто совершенно точно никогда, даже в шутку или с лучшими намерениями не наступит потом на вашу больную мозоль.

Сами понимаете, это нечасто встречается. И вообще, с близкими все же не стоит злоупотреблять, ведь потом вы захотите дальше с ними жить и общаться. Не лучше ли оставить свою травму за дверями у чужого дяденьки (тетеньки)?
Еще на самом деле есть вариант работы с психологом не про прошлое, а про будущее, работа по поводу возрастных и экзистенциальных кризисов, а еще работа с актуальным конфликтом, а еще — с отношениями в семье и семейной системой, это все тоже ужасно интересно, но не сейчас.

Конечно, все это не более чем мое, довольно вольное и субъективное, описание, у коллег могут быть совсем другие мнения и метафоры на этот счет.

Удивительное дело — столкнувшись с ситуацией насилия, и особенно изнасилования, многие люди начинают обвинять в первую очередь жертву. Дескать, нечего было носить провоцирующую одежду, провоцирующие каблуки и вообще появляться на улице.

Многие думают, что такое распространено только на просторах СССР. Спешу утешить — точно так же обстоят дела ещё как минимум в одной стране — США. Там всё ровно так же — жертва изнасилования сама виновата в изнасиловании, жертва разбоя — в нападении.

Вот одно из характерных исследований (Carli et al., 1989, 1999). Учёные предлагали участникам эксперимента прочесть детальное описание отношений некоего мужчины и некоей женщины (начальника и подчинённой, однокашников в колледже и так далее). Например, начальник, слегка запинаясь, приглашает подчинённую на ужин. После ужина они едут к нему и выпивают немного вина. А потом….

Финал истории отличался. Одной части испытуемых выдавали финал, где начальник вставал на одно колено и предлагал женщине выйти за него замуж. А второй части приходилось читать менее радужное окончание истории — начальник валил женщину на диван и насиловал.

И вот что интересно. В первом случае (с предложением замужества) все читатели видели трогательную историю застенчивого мужчины, который долго решался признаться в своих чувствах.

А во втором — жуткую историю коварного маньяка, который заманивал глупенькую жертву в свои тенета. Более того, они настаивали, что она сама виновата в том, что с ней случилось.

Дело, напоминаю, было в США.

Из тенденции обвинять жертву насилия и изнасилования был сделан поспешный вывод о существовании «культуры изнасилования», где изнасилование поощряется (как минимум — не осуждается), женщина объективизируется и вообще всё плохо.

В реальности же никакой культуры изнасилования не существует. Существует феномен веры в справедливый мир (вelief in a just world). Люди искренне верят, что мир устроен справедливо и каждый получает по заслугам.

Изнасилованные виноваты потому, что вели себя провокационно (Borgida & Brekke, 1985), избитые жёны сами вызвали агрессию (Summers & Feldman, 1984), бедняки сами ленятся работать (Furnham & Gunter, 1984), заболевший сам вызвал у себя болезнь (Gruman & Sloan, 1983).

Открыл феномен веры в справедливый мир Мелвин Лернер с коллегами. Он провёл множество экспериментов и от результатов этих экспериментов волосы натурально встают дыбом.
Взять хотя бы классический эксперимент с «отвратительной жертвой».

Суть эксперимента проста. Его участники наблюдали за процессом обучения (разумеется, подстроенным). «Ученица» должна была выполнять задачи на запоминание, а за ошибки её били током (так думали участники; на самом деле никого не били, всё было «понарошку»).

Обратите внимание — участники эксперимента только наблюдали. И когда их попросили оценить «ученицу», они, по идее, могли проникнуться состраданием и пожалеть бедную девушку, которая честно старалась выполнить задачу как можно лучше, но всё равно получала болезненные удары током.

Но на практике участники эксперимента высказывались о девушке нелестно. «Она сама виновата», «нужно было быть внимательнее», «нечего было браться, раз не можешь», «она это заслужила»… Знакомые слова, верно?

Наблюдение за жертвой почему-то вызвало не сострадание, но порицание.

Лернер считал, подобное унижение беззащитной жертвы возникает из-за веры «я – справедливый человек, живущий в справедливом мире, в котором каждый получает то, что заслуживает» (Lerner, 1980).

Это позволяет несколько унять ужас перед неконтролируемой жизнью и внести в неё хоть какую-то определённость (иллюзорную, конечно же). Это что-то вроде магической практики — если только плохие получают плохое, то если я буду хорошим, беда пройдёт стороной.

А если кого-то беда стороной не обошла — значит, поделом ему.

Любопытно, что при этом есть важный момент — наблюдатели отвергают и принижают жертву тогда, когда не в силах изменить участь жертвы. Если они могут вмешаться и что-то поправить, они часто не так критичны.

Как вы понимаете, в случае произошедшего изнасилования отменить случившееся нельзя. Поэтому гораздо легче обвинить во всём жертву, чтобы сохранить свою веру в справедливый мир.

Конечно, человек, подвергшийся насилию, тоже совершил какой-то вклад в эту ситуацию. Но слепо верить, что ему (ей) досталось «поделом», — значит не учитывать неконтролируемые факторы, на которые человек никак не может повлиять. В изнасиловании виноват насильник, в грабеже — грабитель, и только так.

Другими словами, если вам захочется обвинить жертву изнасилования в том, что «не надо было надевать такое платье», смолчите и хорошенько подумайте — зачем вы собирались это сказать на самом деле. А потом, если действительно ничем помочь не можете, просто промолчите. Это будет лучше для всех. И, конечно, если можете помочь — помогите. Словом, делом — помогите. Не можете помочь — молчите.

Подведём итоги. Люди обвиняют жертв насилия (и изнасилований), чтобы сохранить свою веру в справедливое устройство мира. Такая вера позволяет снизить неопределённость жизни и создаёт иллюзию контроля. Культуры изнасилования нет — есть частный случай веры в справедливый мир.

А у меня всё, спасибо за внимание.

Павел Зыгмантович
Психолог

Первую часть материала о детской травле можно прочитать здесь: Детки в клетке-1: ошибки в поведении, которые только усугубляют травлю. Сейчас о том, что можно сделать в этой ситуации. Конечно, ситуации очень разнообразны, это общие принципы и шаги.
1. Назвать явление.
Никаких «У моего сына (у Пети Смирнова) не ладится с одноклассниками».
Когда ребенка намеренно доводят до слез, согласованно и систематически дразнят, когда отбирают, прячут, портят его вещи, когда его толкают, щипают, бьют, обзывают, подчеркнуто игнорируют — это называется ТРАВЛЯ. Насилие. Пока не назовете своим именем, все будут делать вид, что ничего особенного не происходит.
Дальше нужно понять, кто готов взять на себя ответственность за прекращение этого дела. Признак того, что готов — как раз готовность назвать травлю травлей. Идеально, если это сразу учитель. Если же он продолжает петь песню про «Ну, он такой» — придется идти выше. Надо найти того, кто назовет происходящее своим именем. И с него начинать работу.
Если это руководитель, пусть отдаст распоряжение и отследит выполнение, или сделает сам, раз подчиненные неспособны. Обращаться во внешние инстанции — крайний вариант, но если нет другого выхода, тянуть не надо. В нашем случае только с уровня директора пошли изменения.
Директор тоже попыталась играть в игру «а что же вы со своим ребенком не поработали», но после вопроса «То есть вы расписываетесь в том, что ваш педколлектив с травлей ребенка в классе справиться не может?» быстро сменила стиль разговора и мы обо всем мило договорились.
Дальше тот взрослый, кто взял на себя общественность, для простоты будем называть его учителем, хотя это может быть школьный психолог, вожатый в лагере, тренер, завуч и т.д. должен поговорить с группой, в которой происходит травля и НАЗВАТЬ явление группе.
По многим отзывам бывших «травильщиков» видно, насколько дети не осознают, что именно делают. У них в голове это называется «мы его дразним» или «мы так играем» или «мы его не любим». Они должны узнать от взрослого, что когда они делают так и эдак, это называется вот так и это — недопустимо.
Бывает, необходимо описать ситуацию с точки зрения жертвы. Мне, как ни странно, потребовалось делать это для педагогов. Иначе не получалось вытащить их из «подумаешь, дети всегда друг друга дразнят».
Я им предложила представить себе:
«Вот вы приходите на работу. Никто не здоровается, все отворачиваются. Вы идете по коридору — сзади смешки и шепот. Вы приходите на педсовет, садитесь. Тут же все сидящие рядом встают и демонстративно отсаживаются подальше.
Вы начинаете контрольную — и обнаруживаете, что заранее записанное на доске задание кто-то стер. Вы хотите заглянуть в свой ежедневник — его нет на месте. Позже вы находите его в углу туалета, со следами ног на страницах.
Однажды вы срываетесь и кричите, вас тут же вызывают к директору и отчитывают за недопустимое поведение. Вы пытаетесь пожаловаться и слышите в ответ: нужно уметь ладить с коллегами!» Ваше самочувствие? Как долго вы сможете выдержать?»
Важно: не давить на жалость. Ни в коем случае не «представляете, как ему плохо, как он несчастен?» Только: как было бы ВАМ в такой ситуации? Что чувствовали бы ВЫ?
И если в ответ идут живые чувства, не злорадствовать и не нападать. Только сочувствие: да, это всякому тяжело. Мы люди и нам важно быть вместе.
Иногда первого пункта и хватает, если только-только началось.
2. Дать однозначную оценку.
Люди могут быть очень разными они могут нравиться друг другу больше или меньше, но это не повод травить и грызть друг друга, как пауки в банке. Люди на то и люди, разумные человеки, что они способны научиться быть вместе и работать вместе. Даже если они очень-очень разные и кто-то кому-то кажется совсем неправильным.
Можно привести примеры, что нам может казаться неправильным в других людях: внешность, национальность, реакции, увлечения и т.д. Привести примеры, как одно и то же качество в разные времена и в разных группах оценивалось по-разному.
Есть еще классная ролевая игра про кареглазых и голубоглазых, но ее должны проводить профессионалы. А мозги хорошо прочищает.
Конечно, все это получится, только если сам взрослый так искренне считает. Это должна быть проповедь, а не нотация.
3. Обозначить травлю как проблему группы.
Когда на людей наезжают, предъявляя им моральное обвинение, они начинают защищаться. В этот момент их не интересует, правы они или нет, главное — оправдаться. Дети не исключение.
Особенно дети, зачинщики травли, потому что очень часто это дети с нарциссической травмой, абсолютно неспособные переносить стыд и вину. И они будут драться, как гладиаторы за свою роль «супер-пупер альф».
То есть в ответ на называние травли насилием, вы услышите: «А чего он? А мы ничего. А это не я». И все в таком духе. Понятно, что толку от обсуждения в таком ключе не будет. Поэтому не надо его вести. Не надо спорить о фактах, выяснять, что именно «он», кто именно что и т.д.
Нужно обозначить травлю как болезнь ГРУППЫ. Так и сказать: есть болезни, которые поражают не людей, а группы, классы, компании.
Вот если человек не моет руки, он может подхватить инфекцию и заболеть. А если группа не следит за чистотой отношений, она тоже может заболеть — насилием. Это очень грустно, это всем вредно и плохо. И давайте-ка вместе срочно лечиться, чтобы у нас был здоровый, дружный класс.
Это позволит зачинщикам сохранить лицо и даже предоставит им возможность хотя бы попробовать примерить роль недеструктивной «альфы», которая «отвечает за здоровье класса». И, что особенно важно, это снимает противопоставление между жертвами-насильниками-свидетелями. Все в одной лодке, общая проблема, давайте вместе решать.
С детьми постарше можно посмотреть и обсудить «Повелителя мух» или (лучше) «Чучело». С маленькими — «Гадкого утенка».
4. Активизировать моральное чувство и сформулировать выбор.
Результат не будет прочным, если дети просто погнутся под формальные требования учителя.
Задача — вывести детей из «стайного» азарта в осознанную позицию, включить моральную оценку происходящего. Можно предложить детям оценить, каков их вклад в болезнь класса под названием «травля».
Допустим 1 балл — это «я никогда в этом не участвую», 2 балла — «я иногда это делаю, но потом жалею», 3 балла — «травил, травлю и буду травить, это здорово». Пусть все одновременно покажут на пальцах — сколько баллов они поставили бы себе?
Если это не подростки, «троек» не будет, даже у самых отпетых агрессоров. В этом месте ни в коем случае нельзя пытаться уличить: нет, на самом деле ты травишь. Наоборот, нужно сказать: «Как я рад, у меня от сердца отлегло. Никто из вас не считает, что травить — это хорошо и правильно. Даже те, кто это делал, потом жалели. Это замечательно, значит, нам будет нетрудно вылечить свой класс».
Так моральная оценка травли становится не внешней, навязанной взрослым, ее дают сами дети.
Если группа очень погрязла в удовольствии от насилия, конфронтация может быть более жесткой. Я описывала прием с «Гадким утенком» в книжке, перескажу здесь коротко.
Напомнив детям тот отрывок, в котором описана травля, можно сказать примерно следующее:
«Обычно, читая эту сказку, мы думаем о главном герое, об утенке. Нам его жаль, мы за него переживаем. Но сейчас я хочу, чтобы мы подумали о вот этих курах и утках. С утенком-то все потом будет хорошо, он улетит с лебедями. А они? Они так и останутся тупыми и злыми, неспособными ни сочувствовать, ни летать.
Когда в классе возникает похожая ситуация, каждому приходится определиться: кто он-то в этой истории. Среди вас есть желающие быть тупыми злобными курами? Каков ваш выбор?».
Этот же прием может помочь родителям осознать, что если травят не их ребенка, а наоборот, это тоже очень серьезно. Их дети находятся в роли тупых и злобных кур, а такие роли присыхают так крепко, что начинают менять личность. Они этого хотят для своих детей?
Для индивидуального разговора с ребенком, не понимающим, что плохого в травле, это тоже подходит.
5. Сформулировать позитивные правила жизни в группе и заключить контракт.
До сих пор речь шла о том, как не надо. Ошибкой было бы остановиться на этом, потому что, запретив детям прежние способы реагировать и вести себя и не дав других, мы провоцируем стресс, растерянность и возвращение к старому.
Момент, когда прежняя, «плохая» групповая динамика прервана, раскрутка ее губительной спирали прекращена, самый подходящий, чтобы запустить динамику новую. И это важно делать вместе.
Достаточно просто вместе с детьми сформулировать правила жизни в группе. Например: «У нас никто не выясняет отношения кулаками. У нас не оскорбляют друг друга. У нас не смотрят спокойно, если двое дерутся — их разнимают».
Если дети постарше, можно разобрать более сложные ситуации, например, то, что люди по-разному чувствительны, и то, что для одного — дружеская борьба, для другого может быть больно. Это может найти отражение в таком, например, правиле. «Если я вижу, что невольно задел и обидел человека, я прекращу делать то, что я делаю немедленно». Но слишком много, тонко и сложно не надо, по крайней мере для начала.
Правила выписываются на большом листе и за них все голосуют. Еще лучше — чтобы каждый поставил подпись, что обязуется их выполнять. Этот прием называется «заключение контракта», он прекрасно работает в терапевтических и тренинговых группах для взрослых, и с детьми тоже вполне эффективен.
Если правила кто-то нарушает, ему могут просто молча указать на плакат с его собственной подписью.
6. Мониторинг и поддержка позитивных изменений.
Это очень важно. В нашем случае это была главная ошибка: я поговорила с директором, та кого-то приструнила, вроде стало лучше и мы не стали дожимать, надеясь, что все постепенно выправится. А оно притихло, но тлело, как торфяное болото.
Очень важно чтобы взрослый, который взялся разруливать ситуацию, не бросал группу. Он должен регулярно спрашивать, как дела, что удается, что трудно, чем помочь.
Можно сделать «счетчик травли», какой-нибудь сосуд или доску, куда каждый, кому сегодня досталось или кто видел что-то, что было похожее на насилие, может положить камешек или воткнуть кнопку. По количеству камешков определяется, хороший ли сегодня был день, лучше ли на этой неделе, чем на прошлой и т. д.
Да множество есть всяких фишек, тренеры и игротехники их знают. Можно ставить спектакли, сочинять сказки и делать коллажи про «хронику выздоровления», сделать «график температуры! и т.д.
Суть в том, что группа постоянно получает заинтересованный интерес от авторитетного взрослого и по-прежнему считает победу над травлей своим общим делом.
7. Гармонизировать иерархию.
Вот теперь пора думать про популярность. Про то, чтобы каждый имел признание в чем-то своем, мог предъявить себя группе, быть полезным и ценным в ней. Праздники, конкурсы, смотры талантов, походы, экспедиции, игры на командообразование — арсенал богатый, гуляй-не хочу. Чем дольше группе предстоит прожить в этом составе, тем этот этап важнее.
Признак гармоничной групповой иерархии — отсутствие жестко закрепленных ролей «альф», «бет» и «омег», гибкое перетекание ролей: в этой ситуации лидером становится тот, в той — другой.
Один лучше всех рисует, другой хохмит, третий забивает голы, четвертый придумывает игры. Чем больше разнообразной и осмысленной деятельности, тем здоровее группа.
Ну, это уже из серии «совсем хорошо». Даже если так прям не получается, достаточно мирного, спокойного сосуществования, а реализовываться дети могут в других местах.
Как-то так. Никакой тут нет Америки и непонятно, почему учителей чему-то такому не учат. Конечно, есть множество осложненных ситуаций, например, агрессивное поведение жертвы, или устойчивая виктимность, или поддержка травли родителями. Но это уже надо вникать и думать, как быть в данном случае. А общую стратегию я примерно описала.
Людмила Петрановская
Семейный психолог

Сегодня дочка узнала, что ее школьного приятеля сильно избили одноклассники. Его давно травят, и ее заодно. Очень необычный мальчик, одаренный и «не такой, как все». Они уже притерпелись, что дразнят и гадости говорят. Пытались игнорировать, Алиса в последнее время начала отвечать «так, что они закипают». Научилась.

И вот перешло от слов к делу. Четвертый класс. Понтовая прогимназия, «отобранные дети», конкурс был 400 чел. на 90 мест. Две трети класса книги в руки не берут. Элита...

Это длится давно. Я предупреждала учительницу, она упорно делала вид, что это не ее дело. Ее дело учить, ага. Я вместо нее пыталась что-то с детьми делать, командообразованием заниматься и еще по-всякому. Бесполезно, через голову-то.

Каждый раз учительница давала понять, что это те, кого травят, должны измениться. Или научиться не раздражать. Слиться с пейзажем. А они не сливаются при всем желании. Да это и не помогло бы, см. «Гадкий утенок» Бардина. Там все подробненько показано про то, какие стратегии НЕ работают в ситуации травли.

Слиться, измениться, понравиться, подражать, веселить, помогать. Против группы, сплоченной негативом, это не фурычит. А то, что фурычит, должны делать взрослые, по крайней мере, в начальной школе. Сами дети смогут не раньше 12-13.

Такой стандартный ход детских книг и фильмов — герой-аутсайдер, а потом он оказывается прям крутым. В жизни совсем не прикольно.

Самое большое зло в подобной ситуации — психологические бредни про «в конфликте две стороны», и «надо начать с себя», и «надо попробовать конструктивно».

Да, я боялась незаметно для себя оказаться в ситуации «ах, мой ребенок такой необычный и тонкий, а все вокруг просто звери». Наблюдала не раз и знаю, как родители при этом бывают слепы. И всегда находилось кому на это намекнуть — мол, ну, конечно, конечно. Она у вас и в сад не ходила, избалованная и вообще «слишком чувствительная».

Она и правда чувствительная. Ее не обижали дома. Она была в шоке от агрессивности детей, оттого, что они не останавливаются, когда плачешь. Никак не могла этого понять — что смешного, когда человек плачет.

«Недостаточно социализирована», как это назвала школьный психолог. Потому что «достаточно» — это когда уже в семь лет все чувства отрезаны и никому не веришь.

А наша из-за каждого дождевого червя раздавленного расстраивается. И непросто расстраивается, а лезет в грязь их «спасать».

Даже сейчас, после всего, если с любым из этих «деток в клетке» что-то плохое случается, говорит с большим сочувствием о них и готова помочь. Ну, такая она. Так вот избаловали. На мой взгляд, все это немного чересчур, но это отдельная задача, которую ей еще решать: установить границы своей готовности понять и помочь.

Конечно, до ярости можно довести любого. И у нее внутри это есть, мы-то знаем. Но не в восемь же лет Евпатия Коловрата изображать. Да и страшно это, ярость.

Весь второй класс мы «начинали с себя». С учительницей беседовали. И с директором говорили. И детей пытались перенастроить. И своего ребенка к психологу водили. И вроде оно становилось лучше, и почти хорошо, и придраться конкретно не к чему.

И она не жаловалась особо, не отказывалась ходить. Как-то философски стала настроена: «Я в нашем классе аутсайдер, но это только в классе. В других местах все хорошо». Направили усилия на обеспечение «других мест», достаточно качественных. Ребенок там счастлив.

Школу вроде глупо сейчас менять — там прогимназия, через полгода все кончится. Вроде было терпимо. И тут эта драка.

Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать одно: идиоты. Надо было делать то, чего требовал родительский инстинкт и чего хотелось больше всего — устроить такое, чтобы мало не показалось никому. Тогда еще, сразу, как стало понятно, что происходит.

Из-за всех этих «конструктивов» и «начать с себя» испортили ребенку детство. А самооценка в результате у нее такая, что не знаю, как она будет в этом году в хорошую школу поступать. Вернуть веру в себя теперь — большая задача. В общем, не делайте так никогда.

Если ребенок мал, а однозначной поддержки со стороны учителя нет, и даже есть прямая или косвенная поддержка травли, надо не в себе и в ребенке копаться, а вступать в конфронтацию. Называть вещи своими именами. Это — эмоциональное насилие.

Это нужно прекращать. Желательно, конечно, не под лестницей, и не доской с гвоздем. Но как?

По обе стороны баррикад
Много слышу разных мнений, кто побывал с той и с другой стороны. Волосы дыбом. Особенно пробили воспоминания тех, кто участвовал в травле, чтобы самому не стать козлом отпущения. Кто боролся изо всех детских сил, чтобы удержаться на предпоследнем месте и не попасть на последнее.

Многие отмечают, что их самих не защищали, поэтому сейчас они порвут за детей. Такая компенсация межпоколенческая. Оно и понятно, но все равно страшновато. Тут вспоминали уже нападения на учителей. К этому идет, что ли?

Или ребенка чужого пойти треснуть... Чем это лучше исходной ситуации? Чтобы с синяком не только мой, но и тот? И где, кстати, гарантия, что он потом не треснет моего или вообще не прирежет? «Жалеть своего, не жалеть чужих».

Шантажировать школу пожарными и СЭСом... Перенаправить травлю с этого ребенка на другого. Все это продолжение той же безумной реальности, принятие этих правил игры.

Самому ребенку дать команду «гасить»? И? Знаете, сколько случаев, когда в результате он же и оказывался виноват? Или покалечен?

Кроме того, это ведь все то же: «изменись сам». Моей, например, для того, чтобы начать стульями кидаться, надо было бы измениться внутренне. И тогда смысл?

Ну, уйти — понятный совет. Не знаю, правы ли мы были, что не ушли сразу. Мы предлагали ребенку все время. Дочка не хотела бросать друга. А может, боялась, что в статусе новенькой снова огребет. Может, надо было настоять. Не знаю.

Я предлагаю все же исходить из того, что и ребенок, и семья, имеют право сохранить в этой ситуации свою систему ценностей.

И, кстати, именно поэтому рассматриваю вариант ухода как крайний. Потому что непонятно, почему уходить должен тот, кто никого не трогал и ничего плохого не делал. Конечно, кроме случаев, когда ребенку явно невмоготу и он просит уйти. Или просто опасно. Тут уже не до принципов.

Почему возникает травля?
Потому что такова потребность возраста. Детям надо быть в стае, надо осознавать себя через противопоставление другим, надо полностью ощущать принадлежность. Это как раз возраст предподростковый, но сейчас все раньше становится, сдвигается в 8-9 годам.

Им жизненно нужно чувство групповой сплоченности. Всем, кроме особо ярких индивидуалистов. Если есть какие-то позитивные основания, чтобы эту сплоченность чувствовать, все хорошо, травля не нужна. Если дети чем-то заняты, общая цель у них, общие интересы. В современной школе этого нет совсем. Все автомизировано: пришли — отучились — разошлись.

А оно надо.

И рано или поздно случается открытие: можно сплотиться ПРОТИВ кого-то. Тогда наступает счастье. Многие отмечали особое упоение, удаль, веселье, эйфорию, которые охватывают участников травли. Потому что они — ВМЕСТЕ. И они — ХОРОШИЕ.

Не так важно, что в это вкладывается, высокие или красивые, или умные, или модные, или, наоборот, бравые двоечники. Важно, что с ними все ОК, потому что еще уверенности в себе нет, собственной сформированной самооценки нет, а быть ОК очень хочется. И тут такая возможность.

Чем больше ребенок неуверен в себе, чем больше зависит от оценки окружающих, тем более вероятно, что он будет активно участвовать в травле. Зачинщики нередко имеют нарциссические черты.

То есть на самом деле они так панически боятся, что кто-то догадается об их несовершенстве, что из кожи вон лезут, заранее перенаправляя огонь на кого-то.

Само выражение «козел отпущения» пошло от древнего иудейского обычая раз в год навешивать на бедное животное все свои грехи и зафигачивать его в пустыню, на съедение демону. Удобно. Меняться не надо, делать ничего не надо, перекинул на козла — свободен. Подобные механизмы существовали и существуют во всех культурах. Старо как мир.

Часто объясняют травлю с позиций этологии, мол, есть альфа-особи, есть омега-особи, и т.д. Все это, конечно, есть. Но люди все же посложней обезьян будут, и к этому все не сводится.

Как минимум, эта теория не объясняет, почему есть группы без травли. Да, со своими звездами, среднячками и «особыми», но при этом без насилия. Поэтому меня этот подход не устраивает. Можно объявить, что это, мол, у них такое распределение, и просто он омега, и все. Всем расслабиться.

Между тем вопрос, на мой взгляд, именно в этом. Почему некоторые детские коллективы оказываются беззащитны перед групповой иерархией, вшитой от природы, а другие-то нет. Живут по-человечески. Мое убеждение, что до подросткового возраста это полностью зависит от взрослых. Если есть авторитетный взрослый, который насилия не приемлет, его не будет.

А мы что имеем? Учителя сплошь и рядом считают атмосферу в классе не своим делом. Или хотели бы что-то сделать, да не могут. Этому, кстати, учат где-нибудь? В программе педвузов хоть говорят о таком феномене, как травля?

Есть и такие, что сами провоцируют, им это кажется очень классным способом управлять детским коллективом. Иногда невольно провоцируют.

Например, любимый учителями физкультуры способ скоротать урок — эстафета. Всем весело, учителю легко. Плохо неспортивным детям, которым достается за то, что «подвели команду». Если учитель никак это не отслеживает и не работает с этим, а, наоборот, подогревает азарт, травля неизбежна.

Ну, а дальше вступает в силу действие системных законов. После того как группа назначила «козла отпущения» и сложилась как дисфункциональная, то есть замешанная в насилии, она такой и останется без сильных причин измениться.

Распробовав вкус насилия, детский коллектив остановиться сам не может. Если дети оказываются предоставлены сами себе — дело может далеко зайти. «Повелитель мух» или «Чучело» — там все подробненько описано.

Плюс общий высокий уровень разлитой агрессии. Когда перекрыты каналы для направления агрессии по адресу, к источнику унижения и попрания прав — в нашем случае наверх, к властям — агрессия расползается вширь, лезет во все дыры, проникает в щели. Она в воздухе разлита, а уж форма найдется.

Типичные ошибки, неверные убеждения и стратегии, которые только усугубляют травлю:
1. Ждать, что само пройдет.
Само не проходит. У детей до подросткового возраста — точно, позже есть небольшой шанс. Если в группе найдутся достаточно авторитетные дети (необязательно лидеры), которые вдруг увидят эту ситуацию иначе и решатся заявить о своем видении. Возможно, не полностью прекратить, но сильно уменьшить травлю это может.

Я такое несколько раз наблюдала, и сама когда-то участвовала. В нашем классе сильно травили мальчика из не очень благополучной семьи, очень жестоко, он считался «вонючим» (был энурез, как я теперь понимаю). Били, обзывали, отнимали портфель, в общем, по полной программе. Жалко его было всегда, но это воспринималось как данность, неизбежность — ведь «он такой».

Учителя тоже в основном пытались давить на жалость, что дела не улучшало. А потом, классе в 6, вдруг накрыло осознание, что так нельзя. Что просто нельзя и все, независимо от того, какой он. Ощущение холода между лопаток от 30 взглядов, когда я иду через весь класс и сажусь рядом с ним (на это место НИКТО и НИКОГДА добровольно не садился), я не забуду всю жизнь. И шепот «С вонючкой села! Сама провоняет!».

В общем, это было почти социальное самоубийство с моей стороны. Но внутри было это новое чувство, и выбора не было. Как бы я теперь назвала, мораль проклюнулась. Как раз в 12. И ничего, обошлось. Поудивлялись и приняли как факт. Видимо, мораль начала не только у меня уже прорезаться, дети были умные.

А мальчик потом приходил ко мне домой, я его по русскому подтягивала, очень интересный оказался, вежливый и читал много. Как-то потише стало вскоре с травлей. Не полюбили его, конечно, но обижали меньше.

Но до 12 лет с собственной моралью у детей слабовато (еще и мозг не созрел). И задавать им моральные ориентиры обязаны взрослые. Дети в этом возрасте очень готовы их услышать и принять. И наоборот, в подростковой группе взрослый может и не справиться, если там уже сложилась, так сказать, «антимораль». По крайней мере, ему будет гораздо труднее.

2. Оправдывать, объясняя.
Объяснений, почему возникает травля — воз и маленькая тележка. Здесь и потребность возраста, и давление закрытой системы (школа, тюрьма, армия), и групповая иерархия (альфы-омеги), и личные особенности детей. Например, пережитый опыт насилия, приведший к виктимности или агрессивности.

(Прим. виктимность от лат. victima - жертва — особенности личности и поведения индивида, навлекающие на него агрессию со стороны других людей, такие, как покорность, внушаемость,неумение постоять за себя, неосторожность, доверчивость, легкомыслие, недифференцированная общительность, а также психические расстройства).

Все это очень важно и интересно, и безусловно, стоит изучать и понимать.

Но. Если из всего этого делается вывод: «так что же вы хотите, вот ведь сколько причин, потому и травят», это и есть оправдывать, объясняя.

Травля в конкретном классе, от которой страдают прямо сейчас конкретные дети — не вопрос научных изысканий, это вопрос морали и прав человека. С этой точки зрения пофиг, кто какая буква.

Будь ты хоть трижды альфа, будь он хоть сто раз странный и «не такой», травить не смей!

Если в голове взрослого такого твердого убеждения нет, и он в упоении от собственной проницательности «анализирует причины», вместо того, чтобы дать определенную оценку и выдвинуть требования, остановить травлю он не сможет.

Это как раз было в нашем случае, когда учительница на все мои разговоры приводила примеры, как дети, которых травят, отличаются от других детей в классе и вот, мол, все поэтому. И мне не хватало твердости четко сформулировать, что все это очень интересно и, может быть, и правда, только никакого отношения не имеет к вопросу обеспечения психологической безопасности детей во вверенном ей классе.

И когда она прибегала к излюбленному ходу «Нет, а вот скажите, а со своего ребенка Вы, значит, совсем снимаете ответственность за эту ситуацию?» мне давно надо было сказать: «Совсем. Она никого не била и не травила, а такой, как все, быть не обязана».

Кроме того, причины часто столь глобальные, что устранить их невозможно, Скажем, агрессию в обществе или насильственность и закрытость школьной системы. Или вот дети, обделенные любовью родителей и потому самоутверждающиеся за счет других, всегда были, есть и будут. Это не значит, что надо терпеть травлю.

Надо ставить цели скромнее: нет задачи изменить причины, есть задача изменить ПОВЕДЕНИЕ конкретной группы детей.

3. Путать травлю и непопулярность.
Подмена проблемы. Никто никому не обязан, чтобы его все любили. Не могут быть все одинаково популярны.

Суть травли — не в том, что кто-то кого-то не любит. Суть травли — НАСИЛИЕ. Это групповое насилие, эмоциональное и/или физическое. И именно за это отвечает взрослый, которому доверена группа детей. За их защищенность от насилия.

Многим детям, кстати, и не нужна особая популярность в классе, они вполне без нее проживут. Они могут быть от природы интровертны, застенчивы или просто душой принадлежать не к этой, случайно собранной по административному признаку, а совсем к другой группе. Они хотят одного — безопасности. И имеют на нее полное право.

Педагоги, сводящие все к непопулярности, часто искренне стараются исправить дело. Они обращают внимание группы на достоинства жертвы, пытаются повысить ее рейтинг особыми поручениями и т. д. И это все очень мило и действенно, при одном условии: травля как насилие УЖЕ прекращена. Тогда да, можно грамоты на стенку вешать.

Если нет — все и любые достоинства жертвы в глазах группы, захваченной азартом травли, будут мгновенно превращены в недостатки. Выиграл олимпиаду — «ботан». Помог кому-то — «подлиза». Нарисовал хорошо — «художник-мазила-мочи Левитана». Все в таком духе. В грязной атмосфере насилия не пробьются ростки интереса и уважения. Сначала надо провести дезинфекцию.

Эту ошибку, кстати, нередко поддерживают детские книжки и фильмы. Типа, соверши подвиг, впечатли всех, и жизнь наладится. Если дело только в непопулярности — может быть. Если идет травля — нет. И даже может быть наоборот.

Как-то я общалась с девицей, со смаком вспоминавшей, как они в лагере для детей-мажоров травили Яну Поплавскую, которая вип-родителей не имела, а путевку получила после успеха фильма про Красную Шапочку. Травили «чтобы знала, что она все равно не нашего круга, хоть и артистка». Сама девица была похожа на крысу, если честно.

4. Считать травлю проблемой жертвы.
Конечно, явственно страдает именно жертва. Те, кто травит, прямо сейчас могут выглядеть очень довольными собой.

Однако важно понимать, что страдают в результате все.

Страдает жертва, получившая опыт унижения, отвержения и незащищенности, травму самооценки, а то и нарушения эмоционального развития из-за долгого и сильного стресса.

Страдают свидетели, те, кто стоял в стороне и делал вид, что ничего особенного не происходит, и в это самое время получал опыт бессилия перед властью толпы и стыда за свое слабодушие, поскольку не решился вступиться и поддерживал травлю из страха самому оказаться жертвой.

Этот опыт иногда может быть полезен для подростка, у которого уже есть достаточно сил для морального выбора. Приводили примеры, как испытанный острый стыд заставлял что-то делать.

Но для ребенка младшего возраста такой опыт всегда травматичен и разрушителен, стыд загоняет его в угол, и все. Это все равно как насильно ставить ребенка на ноги до того, как они достаточно окрепли. Будет искривление костей.

Страдают преследователи, получая опыт шакалов в стае, или опыт кукловода, опыт безнаказанности, иллюзию своей силы и правоты.

Этот опыт приводит к огрублению чувств, отрезанию возможностей для тонких и близких отношений, в конечном итоге — к деструктивным, асоциальным чертам личности.

Пиррова победа, которая потом обернется одиночеством и положением изгоя во взрослом коллективе, где никто уже не станет особо бояться такого «булли», а вот общаться с ним особо не захочет. Даже если он будет успешен и станет начальником, счастья в его жизни будет немного, носи он хоть сплошное «Прада», как известно.

Наконец, это все плохо для группы в целом, для ее эффективности, способности справляться с трудностями.

Насилие — страшный пожиратель энергии, ни на что другое сил у группы уже не остается. В том числе и на учебу.

Так что если это не вашего ребенка травят — не думайте, что лично у вас нет повода для беспокойства.

Не говоря уже о том, что тлеющая подолгу травля всегда прорывается вспышками настоящего насилия, как это было в случае с дочкиным другом. И тогда абсолютно любой — в том числе и ваш — ребенок может оказаться «назначен» группой исполнить ее волю и «дать ему как следует». Он сам потом не сможет объяснить, почему так озверел и почему сделал то, что ему вовсе не свойственно.

Ну, а дальше варианты. Либо он сам рискует совершить серьезное преступление, либо доведенная до отчаяния жертва даст отпор и…

5. Считать травлю проблемой личностей, а не группы.
Это подход типа «все дело в том, что они такие».

Чаще всего приходится слышать, что жертва — «такая». Причем неважно, в негативном ключе: глупая, некрасивая, конфликтная или в позитивном: одаренная, нестандартная, «индиго» и т.д.

«Козлом отпущения» может стать каждый. Это иллюзия, что для этого надо быть каким-то особо ненормальным.

Да, иногда и так бывает. А иногда и вовсе наоборот. И вообще как угодно. Очки (веснушки), толщина (худоба), национальность, бедная одежда — все пойдет.

Да, есть качества, которые способствуют закреплению этой роли — чувствительность, обидчивость, просто повышенная ранимость в этот период. Есть и особый случай детей виктимных, переживших насилие и так привлекающих внимание к себе.

Но в целом причина травли — не в особенностях жертвы, а в особенностях ГРУППЫ. Один и тот же ребенок может быть изгоем в одной группе и своим в другой. Или перестать быть изгоем в той же самой за короткий срок, скажем, после смены классного руководителя.

Также не имеет смысла сводить причину травли к качествам тех, кто травит: они «звери, гаденыши, быдло, наглые отпрыски нуворишей» и т.п. Опять-таки, конечно, роль инициаторов травли часто берут на себя дети не самые благополучные внутренне. Но одних только их качеств недостаточно.

Я много раз наблюдала, как самые отъявленные травители, случайно оказавшись с дочкой вдвоем, например, на продленке, мирно с ней играли. И опять-таки, при смене взрослого лидера или позиции этого лидера по отношению к происходящему нередко «эти сволочи» поразительно быстро меняют свое поведение, хотя, конечно, не могут так стремительно решить свои внутренние проблемы или повысить свой культурный уровень.

Эта ошибка лежит в основе попыток преодолеть травлю путем «разговоров по душам» или «индивидуальной работы с психологом». С жертвой ли, с агрессорами ли.

Травля, как любое застревание в деструктивной динамике — болезнь группы. И работать надо с группой в целом.

То же относится к попыткам «взять за грудки». Это может защитить конкретного ребенка, но группа, вкусившая «крови», тут же выберет другую жертву.

Просто убрать жертву или зачинщика, все сведя к их личным особенностям, тоже не поможет — действо вполне может продолжиться с другими исполнителями главных ролей.

Пытаться решить проблему травли, решая личные проблемы действующих лиц — все равно что пытаться решить проблему аварий на дорогах не разумными ПДД и контролем за их исполнением, а развитием у каждого отдельного водителя скорости реакции, вежливости и любви к ближнему.

Конечно, помогать детям решать внутренние проблемы тоже нужно, но это работа долгая и в ситуации актуальной травли невозможная обычно. Надо сначала прекратить травмирующее воздействие, а потом уж лечить.

6. Давить на жалость.
Пытаться объяснить агрессорам, как жертве плохо и призывать посочувствовать. Не поможет чаще всего. Только укрепит их в позиции сильного, который хочет казнит, хочет милует. А жертву обидит, унизит или подкрепит ее беспомощность. Особенно если это мальчик. Я про это писала в книжке «В класс пришел приемный ребенок». Очень частая ошибка.

7. Принимать правила игры.
Это самое важное, пожалуй.

Ошибка — выбирать между виктимностью и агрессией. Любая ситуация насилия провоцирует именно этот выбор. Либо «меня бьют, потому что я слабый, и всегда будут бить». Либо «меня бить не будут ни за что, я сильный и бить буду я».

При всей кажущейся разнице обе эти позиции сходны. Они обе базируются на одном и том же убеждении о том, как устроен мир. А именно: «сильный бьет слабого».

Поэтому если взрослый идентифицируется или подталкивает ребенка идентифицироваться с одной из этих позиций, он тем самым подкрепляет эту картину мира.

Подталкивать ребенка — это значит говорить ему «подумай, в чем ты сам виноват» или «дай ему, чтоб неповадно было».

В том и другом случае ребенок получает от взрослого такой месседж: «Мир, знаешь ли, устроен так и другого мира у нас для тебя нет. Ты можешь капитулировать перед насилием, предать себя и измениться так, как от тебя требуют. Им виднее, каким ты должен быть, они сильны, а значит — правы.

Или можешь наплевать на собственную безопасность (не бойся!), и озвереть, тогда тебя не тронут. Еще вариант: отрезать от себя чувства (не обращай внимания!) и научиться изображать лицом не то, что происходит внутри. Выбирай, детка!».

По сути, взрослый в этом случае солидаризируется с травлей как явлением и оставляет ребенка один на один с ней. Ребенок за всеми этими «Учись налаживать отношения» или «Дай сдачи» слышит: «Тебя никто не защитит, даже не надейся. Справляйся сам, как знаешь».

Собственно, оно, может, и ничего, если, опять же, мы имеем дело с подростком, которому уже пора обретать самостоятельность и рассчитывать на себя. Если до этого у него было достаточно поддержки и если даже сейчас он все же застрахован от совсем крайних проявлений насилия, он может справиться.

Тогда это будет инициация, опыт болезненный, но ведущий к развитию. Заодно подросток сможет принять собственное решение о том, так или не так устроен мир и готов ли он с этим мироустройством согласиться. Это тоже зависит от того, была ли ему прежде взрослыми предъявлена иная система ценностей и есть ли у него тыл в семье.

Если же ребенок младше, такое поведение взрослых лишает его защищенности и обрекает на преждевременную инициацию. Которую да, сильный ребенок может пройти, но всегда дорого за это платит. А слабый так и вообще ломается. И начинает верить, что «мир устроен так».

Когда я писала, что нужно идти на конфронтацию, я именно это имела в виду.

Идти на конфронтацию не с конкретными глупыми детьми, а с правилами игры по которым «сильный имеет право бить слабого». С травлей как насилием, как болезнью, отравой, моральной ржавчиной. С тем, чего не должно быть. Что нельзя оправдывать, от чего ЛЮБОЙ ребенок должен быть защищен — и точка.

Этот тот самый главный вывод, о котором я уже писала. Без конфронтации здесь невозможно, уговоры не помогут, «командообразование» тоже. Идти на конфронтацию неохота, неловко, нет опыта, потому что сами мы почти все имеем опыт жертвы и/или опыт травящего, и сами мечемся между виктимностью и агрессивностью. А надо.

О том, что можно и нужно сделать в ситуации травли в статье Детки в клетке-2: как прекратить детскую травлю.

Людмила Петрановская
Семейный психолог

«Ну, вот я и снова в рабочем мире. Нашёл себе хорошо оплачиваемое место в машиностроительной отрасли и жизнь, наконец, возвращается в нормальное русло после девяти месяцев путешествий.

Поскольку раньше я вёл совсем другой образ жизни, внезапный переход к графику с 9 до 17 навёл меня на мысли о таких вещах, которые прежде я упускал из виду.

С того момента как мне предложили работу, я стал заметно небрежнее обращаться со своими деньгами. Не бездумно, но слегка расточительно. Например, снова покупаю дорогие сорта кофе.

Речь не идёт о крупных и экстравагантных покупках. Я говорю о мелких, случайных, бесконтрольных тратах на вещи, которые на самом деле не так важны в моей жизни.

Оглядываясь назад, думаю, я всегда делал это, когда хорошо зарабатывал. Но девять месяцев я путешествовал, занимался альпинизмом и вёл совсем другой образ жизни, без доходов.

Полагаю, дополнительные расходы продиктованы моим ощущением собственного роста. Я снова высокооплачиваемый профессионал, что вроде даёт мне право на определённый уровень расточительности. Возникает любопытное ощущение собственной влиятельности, когда вы выкладываете пару двадцатидолларовых купюр, минуя критическое мышление. Приятно использовать силу доллара, когда вы знаете, что довольно скоро траты восстановятся.

В том, что я делаю, нет ничего необычного. Кажется, все остальные делают то же самое. Я всего лишь вернулся к обычному потребительскому менталитету, проведя некоторое время вдали от него.

Одно из самых удивительных открытий, которое я совершил за время своего путешествия, состоит в том, что путешествуя за рубежом, я тратил гораздо меньше за месяц (включая страны более дорогие, чем Канада), чем когда находился дома и постоянно работал. У меня появилось гораздо больше свободного времени, я посещал красивейшие места в мире, постоянно встречал новых людей, ни о чём не волновался, незабываемо проводил время, и всё это обходилось мне в меньшую сумму, чем моя скромная жизнь при графике с 9 до 17 в одном из наименее дорогих городов Канады.

Похоже, на свои деньги я получал гораздо больше, когда путешествовал. Но почему?

ФОРМИРОВАНИЕ КУЛЬТУРЫ ПОТРЕБЛЕНИЯ НЕНУЖНЫХ ТОВАРОВ/УСЛУГ

Здесь, на Западе, крупный бизнес намеренно культивировал образ жизни, ориентированный на ненужные расходы. Компании всех отраслей промышленности сыграли важную роль в воспитании в обществе небрежного обращения с деньгами. Они поощряют привычку трать деньги случайно или без важной необходимости.

В документальном фильме «Корпорация» маркетинговый психолог обсудила один из методов, который она использовала для увеличения продаж. Её сотрудники исследовали, насколько эффективно детское нытьё увеличивает вероятность того, что родителя купят желанную игрушку. Они обнаружили, что от 20% до 40% игрушек остались бы в магазине, если бы ребёнок не изводил родителей капризами. Так же не состоялся бы один из четырёх визитов в тематический парк. Результаты исследования использовали, чтобы продавать продукцию непосредственно детям, подстрекая их к выпрашиванию у своих родителей покупки.

Одна лишь эта маркетинговая кампания в одиночку привела к тому, что покупатели расстались с миллионами долларов из-за искусственно вызванного спроса.

«Вы можете манипулировать покупателями, заставить их захотеть – и, следовательно, купить – ваши товары». Люси Хьюз, один из создателей «The Nag Factor».

Это всего один маленький пример того, что продолжается уже очень долгое время. Крупные компании сколачивают миллионы не на том, что искренне нахваливают достоинства своей продукции, а на том, что создают культуру сотен миллионов людей, которые покупают намного больше, чем им нужно, и пытаются деньгами развеять неудовлетворённость жизнью.

Мы покупаем вещи, чтобы подбодрить себя, чтобы быть не хуже других, чтобы воплотить свои детские представления о будущей взрослой жизни, чтобы показать миру свой статус и ещё по многим другим психологическим причинам, которые очень мало связаны с действительной полезностью продукта. Сколько вещей лежит у вас в подвале или в гараже, которыми вы не пользовались в прошлом году?

Реальная причина сорокачасовой рабочей недели
Чтобы поддержать культуру подобного рода, корпорации упразднили 40-часовую рабочую неделю как норму жизни. При таких условиях трудящиеся вынуждены устраивать жизнь по вечерам и в выходные дни. Это располагает нас больше тратиться на развлечения и удобства, так как свободного времени мало.

Я вернулся на работу всего несколько дней назад, а уже заметил, как много полезных дел исчезло из моей жизни: пешие прогулки, физические упражнения, чтение, медитации и дополнительное писательство.

У всех перечисленных занятий есть кое-что общее: они бесплатны либо требуют небольших затрат, но для этих требуется время.

Вдруг у меня появилось намного больше денег и гораздо меньше времени. Это означает, что я стал превращаться в типичного работающего североамериканца, чего не наблюдалось несколько месяцев назад. Пока я был за границей, меня не посещали так часто мысли о расходах, я гулял по национальному парку или часами читал книгу на пляже. Теперь о подобных вещах не может быть и речи, ведь на такое занятие можно потерять драгоценный выходной!

Последнее, чего мне хочется, приходя домой, это делать упражнения. Оно же последнее чем я хочу заняться после обеда или перед сном, или сразу после пробуждения. И так каждый будний день.

Очевидно, что у этой проблемы есть простое решение: меньше работать, чтобы появилось больше свободного времени. Я уже убедился, что могу вести полноценный образ жизни с меньшим доходом, чем у меня есть сейчас. К сожалению, в моей отрасли и большинстве других это практически невозможно. Вы либо работаете 40 с лишним часов, либо вообще не работаете. Мои клиенты и подрядчики придерживаются стандартного рабочего распорядка, поэтому я не могу просить их не задавать мне ничего после 13:00.

Восьмичасовой рабочий день разработали в 19 веке, в период промышленной революции в Англии. До того заводских рабочих эксплуатировали по 14-16 часов в день.

Благодаря передовым технологиям и методам работники всех отраслей промышленности обрели способность производить гораздо больший объём работ в короткий промежуток времени. Логично было бы ожидать, что это приведёт к укорачиванию трудодня.

Но 8-часовой рабочий день приносит слишком большую выгоду крупному бизнесу. Польза не в том, что за это время люди выполняют громадную массу дел – среднестатистический офисный служащий за эти 8 часов проделывает три часа реальной работы. Но острый дефицит свободного времени подталкивает людей к тому, что они с большей готовностью платят за удобства, удовольствия и любые доступные радости. Это удерживает их у телевизора с рекламой. Это лишает амбиций в нерабочее время.

Мы пришли к культуре, которую разработали, чтобы сохранять в нас состояние усталости, голода, готовность потакать своим желанием и много платить за удобства и развлечения. А самое главное – сохраняется смутное недовольство своей жизнью, поэтому мы постоянно желаем того, чего не имеем. Мы покупаем так много, потому что всегда кажется, что ещё чего-то не хватает.

Западные страны, особенно США, построены с расчётом на удовлетворение желаний, на привыкание и необязательные расходы. Мы тратим деньги, чтобы поднять себе настроение, чтобы вознаградить себя, чтобы отпраздновать, чтобы решить проблемы, чтобы поднять свой статус, чтобы развеять скуку.

Можете себе представить, что бы произошло, если бы вся Америка перестала покупать так много ненужных вещей, не приносящих существенной и долгосрочной пользы в нашу жизнь?

Экономика бы рухнула и уже никогда бы не восстановилась.

Все широко распространённые проблемы Америки, в том числе ожирение, депрессия, загрязнение окружающей среды и коррупция – это цена, которую заплатили за создание и поддержание экономики в триллион долларов. Чтобы экономика была «здоровой», Америка должна оставаться нездоровой.

Здоровые, счастливые люди не чувствуют, что им нужно очень многое из того, чего у них ещё нет. Это означает, что они не покупают так много хлама, им не нужно так много развлечений, и они не засматриваются на рекламные ролики.

Культура восьмичасового рабочего дня – это самый мощный инструмент крупного бизнеса для поддержания людей в таком состоянии, когда ответом на все проблемы становится покупка чего-либо.

Возможно, вы слышали о законе Паркинсона: «Работа заполняет время, отпущенное на неё». За двадцать минут вы можете сделать на удивление много. Но только когда у вас на выполнение действий есть всего двадцать минут. Если же у вас есть весь день, то, вероятнее всего, это займёт больше времени.

Большинство из нас так относится к своим деньгам. Чем больше мы зарабатываем, тем больше тратим. Это происходит не потому, что мы вдруг должны покупать больше. Мы тратим больше просто потому, что можем себе это позволить. В действительности людям довольно сложно избежать роста уровня жизни (или, по крайней мере, сдержать уровень расходов), когда происходит прибавка в доходах.

Я не думаю, что нужно скрыться от уродливой системы, поселиться в лесу и прикинуться глухонемым как предлагал символ нонконформизма, Холден Коулфилд. Но нам полезно понимать, какими нас хотят видеть крупные корпорации. Они работали в течение многих десятилетий, чтобы создать миллионы идеальных потребителей, и они преуспели. Если вы – не настоящая аномалия, то ваш образ жизни давно распланирован.

Идеальный клиент постоянно недоволен, но полон надежд, не заинтересован в серьёзном личном развитии, очень привязан к телевизору, работает полный рабочий день, неплохо зарабатывает, потакает себе в свободное время и просто плывёт по течению.

Никого не напоминает?

Две недели назад я бы сказал, что это точно не про меня. Но если бы все мои недели стали похожими на прошедшие семь дней, то такой ответ был бы самообманом».

Автор: Дэвид Кейн

«Уничтожение африканцев, австралийских аборигенов, китайцев, алжирцев, корейцев, вьетнамцев, иракцев, афганцев... заполняют “самые славные” страницы истории капитализма. На хлопковых плантациях США, где рабство практиковалось в течение 200 лет, миллионы африканцев умерли от голода и от измождения. У пытавшихся бежать рабов отсекались ступни, их кастрировали, забивали до смерти плетками и на деревьях вешали их детей... История развития капитализма – самая тяжелая история бесчеловечных преступлений, когда-либо свершенных на этой земле»

(Л.Симонович, «Капиталистический крематорий и обреченное поколение»).

Нежеланная дочь…та, которую так не хотели,
Поняла эту жизнь, не родившись ещё, От и До…
Хоть родили её, но любить всей душой не сумели…
И печаль умножалась на десять, на двадцать, на сто…

Нежеланная дочь… часто слышала в детстве от мамы,
Что её появленье испортило мамину жизнь…
А для девочки это была безысходная драма…
Только небо шептало ночами «Малышка, держись…»

И малышка держалась… Старалась понравиться людям,
Чтоб её полюбили, хоть капельку… детства мечта…
Только вслед доносилось недоброе: «Что с неё будет?
Доведёт до греха, без сомненья, её красота»…

Нежеланную дочь столько раз ни за что проклинали,
Что душа постарела от слёз бесконечных стеной…
И уроки судьбы закалили и крылья сломали…
Крест она понесёт, становясь нежеланной женой…

Нежеланная дочь так хотела семью и ребёнка,
Чтобы им отдавать то тепло, что не отдано ей…
Вышла замуж она, родила и стирала пелёнки,
Не спала по ночам у кроватки малютки своей…

И могли бы родители ею сегодня гордиться…
Нежеланную дочь полюбили другие сердца…
А в семье у неё детский смех и любимые лица…
Нужно маме понять, что не дочь выбирала отца…

Нежеланную дочь очень любят желанные дети,
А она вспоминает тот голос «Малышка, держись!»
Любит деток своих и дороже они всех на свете…
А для мамы… от любящей дочки: «Спасибо за жизнь…»


© Copyright: Ирина Самарина-Лабиринт

Наливка из терна готовится из сладких плодов с добавлением сахара, в конце приготовления обязательно выставляется на солнце (наливаться). Традиционная наливка не делается слишком крепкой. Терновка получается густой, на вкус — сладкой. Готовность настойки определяется при её наливании в рюмку: её консистенция должна напоминать сироп, на стекле должны оставаться густые потеки.

Для приготовления терновки понадобятся:
сахар
плоды терна.

Рецепт приготовления терновки:

1. Тёрн промыть, перебрать, накрыть сверху плёнкой и слегка прибавить скалкой, чтобы плоды немного треснули.
2. В чистую ёмкость поместить ягоды слоем в 2-3 сантиметра.
3. Поверх слоя ягод насыпать сахар так, чтобы он полностью закрыл первый слой.
4. Слои плодов и сахара чередовать друг с другом до тех пор, пока не будет заполнено 3/4 банки.
5. Ёмкость необходимо закрыть крышкой либо надеть сверху резиновую перчатку. Поместить банку в тёплое место или на солнце на пять дней.
6. По истечении пяти дней снять перчатку и процедить сок через марлю. Должен чувствоваться явный запах брожения.
7. Мякоть плодов залить полученным соком. Сложить в пять слоёв марлю и закрыть ей ёмкость. Разместить её на солнце и оставить бродить ещё на 20 дней. Пока наливка будет бродить, на её поверхности должна появляться пена. Ёмкость можно встряхивать.
8. Спустя 20 дней наливку необходимо процедить через сложенную в несколько слоёв марлю три раза. Марлю необходимо каждый раз менять на новую.
9. Готовая наливка подаётся в качестве десертного напитка к столу.
10. Оставшуюся мякоть плодов терна можно залить водкой и убирать в тёмное сухое место. Спустя три-четыре месяца можно получить вторичную настойку. Она не будет такой ароматной, как первичная, но её крепость будет значительно выше. Сахар в настойку не добавляется — в неё кладут только травы. Если добавить сахар, то из настойки получится бальзам.

Наливка из терна считается одной из самых полезных. Готовится она из плодов терна, которые обладают большой пищевой ценностью и эффективна при лечении разнообразных заболеваний.

Плоды терна содержат такие полезные вещества, как минералы, органические кислоты, пектин, витамин С, клетчатка и многие другие. Терновка, как и ягоды терна, широко используется в народной медицине. Поскольку плоды отличаются вязкостью и терпкостью, в натуральном виде их редко употребляют в пищу. Поэтому их используют для приготовления компотов, настоев, чаёв, которые помогают справиться с колёсными заболеваниями и оказывают успокаивающее воздействие на нервную систему.

Наливка из терна будет обладать целебными качествами и полезными свойствами только в том случае, если её готовить только из спелых мягких плодов, которые отличаются большей питательной ценностью.

Терновка считается одним из наиболее ценных напитков, применяемых в народной медицине благодаря ярко выраженным лечебным свойствам. Сами плоды терна обладают терпким вкусом, темно-синего цвета с белесым налётом. Кисло-сладкий вкус ягода приобретает только после полного созревания, когда становится мягкой.

Соответственно, готовить наливку лучше всего из созревших ягод. В этом случае наливка получит все качества — как целебные, так и вкусовые — терна. Как же говорилось выше, полезных свойств у ягод много, они содержат в себе витамины, макро- и микроэлементы, дубильные вещества.

Благодаря этому тёрн и настои, чаи, компоты на его основе широко применяются в народной медицине для улучшения иммунитета, успокаивающего воздействия на нервную систему и целебного — на желудочно-кишечный тракт.

Бывает дефицит финансов,
Железа дефицит - в крови,
Бывает мало в жизни шансов,
Но хуже - дефицит любви.
Тем, кто женился по "залёту",
Хочу сказать: ваш брак не плох.
"Залёт" подобен самолёту,
В котором двигатель заглох.
Тем, кто женился по привычке,
Хочу открыть один секрет:
Ваш брак большой подобен спичке,
В которой, правда, серы нет.
И быт уютливо-угрюмый
Не разожжёт огня в крови.
Поверьте мне, что даже юмор
Не лечит дефицит любви.
Тем, кто женился по расчёту,
Возможно, больше повезло
И не сводя друг с другом счёты
Живут они "друзьям" назло,
Подобно вложенным банкнотам:
Жизнь - долгосрочный депозит.
Они в любви давно банкроты -
Не ощущают дефицит.
Те, кто женат на голом теле
И только телом дорожит,
Покуда нет проблем в постели,



Не испытают дефицит.
Но стоит телу "разрыхлиться"
И потерять "товарный вид" -
Захочется пережениться.
Наступит "телодефицит".
И чтоб семья могла сложиться,
Нам пары нужно создавать
Не с тем, с кем хочется ложиться,
А с тем, с кем хочется вставать.

***

Тревожным расстройством страдает каждый десятый ребенок. Такие дети особенно остро нуждаются в поддержке близких. Какие слова могут помочь ребенку справиться со стрессом и страхом?
1. «Что ты чувствуешь? Можешь нарисовать это?»
Дети часто не могут выразить свое состояние в словах, и эта невысказанность делает ее еще более тягостной. С помощью красок или карандашей ребенок сможет не только выразить то, что терзает его, но и взглянуть на свою тревогу со стороны, сделать ее осязаемой и чуть менее страшной.
2. «Я люблю тебя. Ты в безопасности»
Тревога заставляет ребенка чувствовать себя беззащитным. Ваши слова о том, что ему нечего бояться, особенно важны в этой ситуации.
3. «Давай представим, что мы надуваем воздушный шар. Сделай глубокий вдох и дуй, пока я не сосчитаю до пяти»
Один из верных способов справиться с тревогой – выровнять дыхание. Но если вы предложите ребенку сделать глубокий вдох посреди панической атаки, вы можете услышать в ответ: «Я не могу». Вам будет легче, если вы представите это в форме игры.
4. «Я хочу, чтобы ты повторил за мной: «Я смогу». Сделай это десять раз»
Этот способ используют марафонские бегуны, чтобы преодолеть «стену» – чувство бессилия, которое возникает после преодоления большей части дистанции, когда ресурсы организма оказываются на пределе.
5. «Почему ты так думаешь?»
Этот вопрос помогает ребенку разложить темный и пугающий образ своего беспокойства на более простые и ясные детали. Этот прием особенно полезен для уже подросших детей, которые уже способны анализировать свои мысли и чувства.
6. «Мы вместе! Нам никто не страшен»
Ощущение одиночества и отделенности – мощный источник тревоги. Покажите ребенку, что в мыслях вы всегда будете с ним, даже если физически будете далеко.
7. «Если бы твои переживания были монстрами (покемонами), как бы они выглядели?»
Придавая переживаниям конкретный образ, мы делаем их более конкретными и ощутимыми. Предложите ребенку придумать своему «грустику» историю, поговорить с ним. Подумайте вместе над тем, как отпугнуть его.
8. «Давай положим твою тревогу на полку и займемся чем-нибудь. Если хочешь, потом мы опять возьмем ее»
Тревожные дети часто думают, что их беспокойство будет с ними все время. Попытки убедить ребенка не думать о своем состоянии приведут к обратному эффекту. Вместо этого предложите ему ненадолго отделить себя от своего переживания, отойти и рассмотреть его с безопасного расстояния. Это очень действенная методика.
9. «Это чувство пройдет. Давай устроимся поудобнее и подождем»
Когда наше тело находится в удобном положении, это состояние передается и разуму. Обычное одеяло и плед могут быть прекрасным «успокоительным».
10. «Давай узнаем об этом побольше»
Тревога подобна темному подземелью, в каждом углу которого таится что-то пугающее. Дайте ребенку исследовать его, но будьте рядом. Задавайте ему вопросы, направляйте его. Ваше присутствие поможет ему осознать на собственном опыте, что «у страха глаза велики».
11. «Давай сосчитаем до десяти»
Эта простая техника помогает отвлечься от тревожных мыслей. Предложите ребенку сосчитать что угодно – часы на руках у прохожих, зашторенные окна в доме напротив или родинки на руке.
12. «Закрой глаза. Представь...»
Визуализация – мощная техника, которая используется спортсменами для уменьшения боли и волнения. Предложите ребенку пройтись по волшебному лесу из Властелина колец, Хогвартсу или космической станции. Спрашивайте, что он видит, – побуждайте его фантазировать.
13. «Засеки две минуты и скажи мне, когда они пройдут»
Концентрация на времени также хорошо помогает справиться с тревогой. Наблюдая за движением секундной стрелки, песочными часами или электронным таймером, ребенок перестает концентрироваться на своих переживаниях.
14. «Мне тоже иногда бывает страшно/тревожно. Это не очень-то весело»
Эмпатия – сильнейшее средство против страха и чувства неопределенности. Вы также можете поделиться своими собственными воспоминаниями и переживаниями с ребенком, рассказать, как вы переживали тревогу, как учились справляться с ней.
15. «Давай запишем на этом листке все хорошее, что приходит тебе в голову»
Тревога создает «короткое замыкание» в областях мозга, ответственных за логику. Списки помогают навести порядок в мыслях, а позитивные воспоминания воодушевляют и придают сил.
16. «Скажи мне: что самое худшее из того, что может случиться?»
Цель этого упражнения – помочь ребенку более осознанно представить, чего он боится и почему. Обсудите, какие могут быть последствия, как можно ответить на них. Вместо смутно-ужасного образа будущего у ребенка будет четкое представление о том, что случится нечто неприятное, но поправимое.
17. «Что написано в твоем «мысленном облаке»?»
Если ваши дети читают комиксы, они знакомы с белыми облачками, в которые художники помещают слова героев. Такой необычный способ рассуждения помогает им отстраниться от своих переживаний и понаблюдать за своим состоянием с ?

1. Любите и уважайте ее маму. Не стесняйтесь проявлять свои чувства на людях. Когда ваша девочка вырастет, велики шансы, что она будет влюбляться в тех, кто относится к ней так, как вы относились к ее маме.
2. Всегда будьте рядом. Проводя время с ребенком важно, как качество этого времени, так и его количество. Будьте искренне заинтересованы в вещах, которые ее волнуют. Участвуйте в каждом этапе ее жизни — малышка нуждается в вас.
3. Будьте героем. Спасайте и выручайте ее каждый день, каждую минуту. Красный плащ и синее трико обязательны :)
4. Смакуйте каждый момент, проведенный вместе. Сегодня она ползает по дому в подгузниках, а завтра вы вручаете ей ключи от автомобиля, и, прежде чем вы осознаете это, вы поведете ее к алтарю. Жизнь проходит довольно быстро. Берегите минуты.
5. Купите ей перчатку и научите играть в бейсбол. Она будет испытывать гордость и ощущать преимущество перед другими девчонками.
6. Она будет ругаться с матерью. Грамотно выбирайте, на чьей вы стороне.
7. Да, вы выглядите глупо, когда играете в прятки. Но это необходимо. Ку-ку :)
8. Купите ей то, что она просит. Да, и эти жемчужины тоже. Настанет день, когда она попросит щенка. Просто скажите: «Да» и все.
9. Отложите книгу или планшет и наслаждайтесь общением, во время того, когда она принимает ванну.
10. Научите ее обращаться с деньгами.
11. Купите ей такие же кеды, как у вас, как только она научится ходить.
12. Танцуйте с ней, не дожидаясь дня ее свадьбы.
13. Говорите ей, что она красивая. Снова и снова. Каждый день. Когда она вырастет, телевидение и журналы начнут убеждать ее в обратном.
14. Научите ее менять колесо на машине. Проколотая шина не должна вызывать паники. Но будьте уверены, когда это произойдет впервые — она позвонит вам в слезах.
15. Возьмите ее в поход. На природе очень много удивительного и интересного — гораздо больше чем в городе и тем более, в квартире.
16. Посадите ее на колени за руль.
17. Она также умна, как любой мальчик. Убедитесь в этом.
18. Знание о том, как есть семечки, не поможет ей поступить в институт. И все же научите ее :)
19. Носите ее как можно больше на руках и на плечах. Пока у вас еще сильная спина, а она еще совсем крошка.
20. Она будет с нетерпением ждать вашего возвращения домой с работы. Не опаздывайте.
21. Если мама ходит с ней в бассейн, ходите тоже! Не пугайтесь, если там нет других пап. Это их потеря.
22. Никогда не пропускайте ее день рождения и всегда сдерживайте свои обещания.
23. Научите ее кататься на роликах.
24. В жизни нет ничего более утешительного, чем поплакать папе в плечо.
25. Качая ее на качелях в парке, помните, что ее «быстрее и выше», немного отличается о вашего.
26. Пусть она знает, что всегда может вернуться домой. Неважно когда.
27. Помните, что в какой-то момент она расправит крылья и улетит от вас прекрасной бабочкой. Наслаждайтесь, пока она гусеничка.
28. Пишите ей письма от руки каждый год на ее день рождения. Отдайте их ей, когда она пойдет в институт, станет мамой или когда вы подумаете, что она нуждается в них больше всего.
29. Научитесь доверять ей. Давайте ей больше свободы, когда она становится старше.
30. Мороженое способно творить чудеса. Знайте ее любимый вкус