Так часто в жизни и в консультативной практики я сталкиваюсь с тем, что родители очень тяжело переносят или даже совсем не переносят детских «хочу!».

Хорошие, умные, заботливые родители просто из кожи вон лезут, чтобы переубедить ребёнка в том, что он на самом деле не хочет того, чего хочет, а хочет чего-то другого.

Мне стало интересно, а почему собственно так трудно перенести какие-то детские желания?

Что происходит с родителем, который не в состоянии принять и пережить без попытки что-то переделывать какое-то детское «хочу!»?

Проанализировав свой клинический, да что греха таить, и личный родительский опыт, у меня получился такой список.

Причины непереносимости детского «хочу!»

Первая и довольно частая причина – потребности самого родителей в детстве игнорировались или высмеивались.

Конечно, у родителей родителей были веские и уважительные причины для такого невнимательного отношения. Возможно, они были заняты выживанием, и им было «не до бусиков». А может быть они так много работали, что дома постоянно находились в состоянии раздражительной слабости от усталости и срывались на любое самопредъявление ребёнка.

Получив такой, грубо скажем, травматической детский опыт, такой мальчик или девочка, вырастая, поневоле переносит на своего ребёнка известный по детству способ воспитания.

Травматик очень часто воспроизводит травму, иногда просто принимая другую роль. Почему это происходит, пожалуй, тема отдельного разговора. Скажем пока только то, что «травмированный» родитель, не переносящий детское «хочу!» также тотально и жестоко подавляет свои собственные желания, стремления и потребности во имя великого «надо» или «правильно». Так успешно подавляет, что в определенный момент способен их уже совсем перестать чувствовать, и энергичное требование «хочу!» рядом воспринимается как нечто очень странное, чуждое и опасное.

Следующая частая причина – родитель может быть настроен, сознательно или неосознавая этого, на то, чтобы удовлетворять все потребности ребёнка.

У такой настроенности удовлетворять потребности ребёнка может быть вполне здоровый источник, но потом «что-то пошло не так» и здоровое ощущение превращается в ригидную установку.

Здоровой такая установка является по отношению к совсем маленьким детям, чье выживание напрямую зависит от стараний родителя удовлетворять потребности ребёнка (в пище, сне, тепле, активности, заботе, защите).

Пока ребёнок очень маленький (до двух примерно лет), то он идеализирует родителей, наделяя их чертами всемогущества. Так ребёнок справляется с ужасом и беспомощностью: «Пусть я маленький и слабый, но рядом со мной великая и доброжелательная сила: мама и папа». Быть таким идеальным всемогущим защитником в глазах ребенка – одновременно и благо и проклятие родительства. Мы находим очень удобным, когда наше магическое: «у кошки заболи…» помогает от ушиба, но когда дети ожидают от нас, что мы остановим дождь, чтобы пойти гулять, или воскресим домашнего любимца, мы можем чувствовать себя беспомощными и несостоятельными. Это очень неприятное чувство.

Если родитель «застрял» в такой идеально-всемогущей позиции, он с ужасом встречает все более невыполнимые желания подрастающего ребёнка.

По моим наблюдениям, в такую ловушку чаще попадают родители, которые с детства воспитывались «удобными», «дополняющими» или «оправдывающими ожидания». В своем детстве такой родитель усвоил – чтобы быть любимым или принятым, надо соответствовать ожиданиям и угадывать-удовлетворять потребности окружающих людей, надо чтобы мной были довольны.

Родитель, который не может перенести детское «хочу!», – зачастую жертва страха стыда.

Это чувство иллюстрирует любимая студентами успокоительная мантра перед защитой диплома: «Пять минут позора и диплом в кармане». Бояться попасть в ситуацию застыживания человек начинает уже лет с полутора-двух. Школа, увы, обычно добавляет этому страху оснований (помните детский стишок: « и у доски краснеть-молчать, не зная, что там отвечать…»?)

В психоанализе есть такое понятие: нарциссическая уязвимость. Оно описывает свойство человека реагировать болезненно на любую критику в свой адрес, и постоянно ожидать эту критику от окружающих. Многие из нас нарциссически уязвимы в большей или меньшей степени. Принятие на себя родительской роли, особенно материнство, усиливает эту уязвимость в вопросах воспитания, потому что общество чаще дает новоиспеченным родителям понять, что они делают неправильно, нежели признает родительскую состоятельность.

Если ребёнок делает что-то не так, как кажется правильным окружающим людям, то вина за это сразу ложится на родителя. К этому добавим неумение многих наших соотечественников соблюдать личные границы семьи и других людей.

Нападение на родителя через ребёнка – очень острая тема, о нее ранится огромное количество мам и пап (на пап чуть реже нападают, но и им достается, причем чем лучше папа: заботливее, участливее, умелее, тем чаще ему достается от общества). В родителя с нарциссической уязвимостью эти критические замечания и обвинения проникают сразу очень глубоко.

Детское громкое «хочу!» привлекает нежелательное внимание окружающих, а если желание еще и «странное», «неуместное», то за него тем более стыдно

Другая группа причин – непереносимость детского недовольства.

Действительно, если ребёнок чего-то хочет, и этого не получит (по разным причинам), то непременно будет недоволен. Эта нехитрая логическая цепочка довольно быстро и легко приживается у любого родителя. А удовлетворить все потребности ребёнка невозможно. И тут у некоторых родителей начинаются трудности.

У родителя может быть непереносимость отдельности/неодинаковости с ребёнком.

Непонятное родителю желание ребёнка очень ясно и недвусмысленно показывает: «Мы с тобой, мамочка, совершенно разные люди. Ты хочешь этого, а я хочу совершенно другого».

Ощутить свою отдельность для некоторых родителей очень страшно или непривычно.

Таких родителей легко угадать по «мы-формулировкам»: «мы сегодня капризничали», «мы плохо кушаем», «мы вчера получили двойку».

С одной стороны, каждому родителю знакомо и, на мой взгляд, совершенно естественно желание общности со своими собственными детьми. Вообще чувство общности важно любому представителю биологического вида homo sapiens. Мы с вами —социальные животные.

Ребёнок первого полугодия-года жизни нуждается в способности мамы чувствовать его как самоё себя, нуждается в том, что называют симбиотические отношения или слияние. Быть единым целым удобно и ребёнку и маме, которая может опираться только на свои ощущения и это чувство соединенности с ребёнком: мама действительно чувствует, что происходи с младенцем.

Но в некоторых случаях такая соединенность остается и тогда, когда ребёнок вполне готов отделяться от мамы. Ребёнок начинает отделяться довольно рано (на уровне физическом прямо с рождения, потом в течении жизни будут и другие яркие моменты активного отделения от матери и самый знаменитый – это подростковый кризис). В развитии ребёнка есть периоды, когда ребёнок активно осваивает внешний мир и «уходит» от мамы и периоды, когда нуждается в том, чтобы на время вернуться в тихую гавань материнских объятий.

В ситуации непереносимости детских желаний, отличных от желаний и потребностей матери, именно мама не готова или «тормозит» отделение ребёнка.

Эта неготовность к отделению иногда основана на идее, что надо быть жизненно нужной, чтобы быть любимой.

Иногда отделение тормозит стремление мамы контролировать ребенка, основанное на недоверии матери миру и естественным силам развития. Проблемы контроля и отделения часто возникают у мам, выросших в хаотически устроенных или созависимых семьях (дочерей алкоголиков, например). По мере взросления ребёнка физические меры контроля (остановить ползущего младенца, взять на руки расшалившегося малыша) перестают работать, в этот момент начинают применяться психологические средства контроля, привязывающие ребенка к матери. Хотеть одного и того же – что может быть лучшим основанием для единства?

Что дает маме единство с ребенком? От ощущения стабильности созданного ими союза до ощущения собственной востребованности. От возможности постоянно проявлять заботу до ощущения структурированности своей жизни.

Вот такой получился внушительный список. В то же время, наверное неполный. А вам как кажется, почему еще родители могут не переносить или болезненно переносить наличие у их детей желаний и потребностей?

© [id2678514|Наталья Гусева], кандидат психологических наук, практикующий психолог-консультант, супервизор для психологов

Источник: http://mamyvmeste.ru/zelania/

Дети не всегда доброжелательны к тем, кто отличается от них. Понятно, что нужно воспитывать в детях толерантность и учить не обзывать и не унижать тех, кто хромает, носит очки или неуклюжие ортопедические ботинки… Не в нашей власти сделать всех детей (и их родителей) принимающими. Но мы можем помочь своему ребенку, если он «другой», то есть, чем-то отличается от общей массы.
С чего начинаем? С доверия к собственным родителям, то есть к нам с вами. Если для ребенка (а мы сейчас говорим о дошкольниках) родители – главный авторитет, то ему будет относительно не сложно пережить негативные высказывания посторонних. На первом этапе я предлагаю показать ребенку широкий диапазон людей. Разных. С ограниченными возможностями и нет. Толстых и худых. Белых и чернокожих. Важно объяснить малышу, что все люди разные. Кто-то ходит с палочкой, а у кого-то нет ноги. Кто-то плохо слышит и носит слуховой аппарат. Такое принятие разных людей не поставит самого ребенка в исключительное положение. И это очень важно.
Чаще всего подвергаются насмешкам полные дети и дети в очках. Остановимся на последних. Каждому, кто носил в детстве очки знакомо прозвище «очкарик». Избежать этого прозвища вряд ли получится. Но можно смягчить принятие ребенком того, что он «очкарик». Как правило, первый раз ребенок сталкивает с прозвищем, когда еще не понимает его значения. Поэтому он не обижается и просто спрашивает у родителей, что это за слово. Я предлагаю объяснить ребенку, что иногда так называют людей, которые носят очки. И обратить внимание, что считается, что это слово не очень вежливое, но так говорят. Иногда родители объясняют детям, что это очень плохое слово и тот, кто его говорит, очень плохой человек. Я бы поостереглась давать такое объяснение ребенку. Потому что в какой-то момент в окружении ребенка могут оказаться преимущественно ужасные дети. А это сложно понять и пережить.
То, что ребенка обзывают, он начинает понимать примерно в 5-6 лет. К этому возрасту стоит научить его адекватно реагировать. Как? Во-первых, не обижаться и не реветь. Мы, взрослые, прекрасно понимаем, что это именно то, чего добивался обидчик и скорее всего ответной реакцией будет еще одна порция обзываний. Но как научить ребенка не обижаться на то, что обидно? Читаем снова предыдущий абзац. Если мы объясним ребенку 3-4 лет (когда он еще не обижается на прозвище), то так иногда называют тех, кто носит очки, то ему будет легче принять эти слова в свой адрес. Важно, чтобы ребенок не отрицал факта ношения очков. Понятно, что если человечек дрожащими губами говорит: «Я не очкарик», то шанс того, что его перестанут дразнить – минимален. Поэтому заранее придумываем подходящую фразу, с помощью которой ребенок сможет осадить обидчика. Например: «Да, я ношу очки, а еще я в бассейне с трамплина прыгаю и на горных лыжах с горы катаюсь. А ты что умеешь?». Что мы делаем этой фразой? Во-первых, не отрицаем факт дефекта зрения. Во-вторых, обозначаем достоинства носителя дефекта. В-третьих, перенаправляем внимание на того, кто начал обзываться. Теперь уже его задачей будет что-то сказать, рассказать о том, что он умеет делать.
(с) [club46984547|Юлия Гусева, психолог]

Автор статьи: Татьяна Сарапина.. Источник

Созависимость – это потребность в другом человеке и характеристика своего самочувствия через отношение к нам.
К примеру: «Я жить без него не могу», «Мне не хватает тебя», «Я умру, если он не вернется». Люди часто говорят о своих эмоциональных потребностях. На деле, эти самые потребности слишком часто драматизируются. Все, что нам критически нужно – это вода, воздух, пища, тепло и время от времени дружеские объятия. Все остальное – это желания.
Давайте пойдем глубже Мы создаем действительность вокруг нас своим решением, на что обращать внимание. Если вы голодны, то вам на глаза будут попадаться магазины, если вы не можете завести ребенка, то вокруг будете видеть младенцев. Это избирательное внимание особенно остро проявляется в отношении близких людей. Ваши привычки определяют, что замечать, что ощущать и слышать. Если внутри эмоциональная дыра, то подсознательно человек будет стремиться заполнить ее. Легче всего это сделать при помощи другого человека.

Это ловушка стереотипа о том, что спасение приходит через что-то, что вне нас самих. Если заболел – нужно принять лекарство. И пусть часто лекарство горькое и неприятное, но оно снимает боль и облегчает страдания. В человеческих отношениях волшебная таблетка обладает характеристиками «эффекта плацебо»: мы сами наделяем других людей сверхспособностями, сверхзначимостью, и верим в это.
Налицо – созависимость. Все, на чем вы заостряете внимание, начинает расти и увеличиваться. Мы делаем то, что мы делаем, потому что нам это приятно. Внешние действия совершаются ради внутренних целей. Нас никто не учил любить себя, слушать свои желания, поэтому любовь мы ищем во внешнем мире. Наверняка вы часто в детстве слышали фразы типа: «Много хочешь, мало получишь», «Губу раскатал», «Дурак мыслью богатеет».

Созависимость встречается в отношении супругов, родителей и детей, коллег по работе и т.д. Это повсеместное явление, суррогат любви, привязки, которые не имеют ничего общего с истинной любовью. Как распознать созависимую связь? Если вы, находясь в отношениях, постоянно чего-то ждете от партнера и настроены на потребление, а не на отдачу – то это явный признак созависимости. И зачастую она завуалирована под жертвенность. К примеру, жена, которая окружила мужа гиперопекой и которой кажется, что она всю себя приносит в жертву семье, на самом деле ждет, что муж будет испытывать по этому случаю большую благодарность и никогда не оставит ее.

Или пример родителей, которые записывают своего любимого ребенка на всевозможные секции и водят к репетиторам и говорят, что все это на благо ребенка, на самом деле хотят выглядеть в глазах окружающих этакими правильными родителями, испытывая гордость за свой «продукт воспитания». Может быть это и неплохо, но когда ребенку не интересна вся эта чехарда с обучением и развитием, то можно уверенно сказать, что речь идет о родительских амбициях.

Почему возникает созависимость?

Незнание смысла своей жизни и, как следствие, нарушение системы ценностей. Наличие подобных отношений в семье родителей. Моральные установки и традиции общества. Чувство жалости. Чувство собственности.

Проанализируйте свои отношения. Возьмите листок бумаги и составьте список: «От чего я испытываю радость в этих отношениях?» «Чего в них больше: вклада или потребления?» Только честно.
От того, насколько честны вы будете сами с собой, зависит, насколько трезво вы посмотрите на ваши отношения. Вы не сможете улучшить что-либо до тех пор, пока не признаете, что то, как есть сейчас, не работает или ведет вас в неверном направлении.
Что делать, если вы обнаружили созависимость в своих отношениях?

Откорректируйте вашу систему ценностей. Это ошибка отдавать всего себя другому человеку в жертву, забыв о других сферах жизни. Дети, супруги, коллеги, родители - это лишь часть ваших интересов, но не все на свете. У вас должна быть своя личная территория, хобби, увлечения, желания и т.д. Иначе потом будет классическое: "Я на тебя лучшие годы, а ты..." Живи своей жизнью!

Нам никто, никогда не рассказывал о правильной системе ценностей: на первом месте ты сам, на втором – твой партнер, на третьем месте – дети, четвертое место принадлежит родным и друзьям, на пятом - работа и творчество, на шестом - все остальное. Развивайтесь и совершенствуйтесь.

Ошибка перестать развиваться, узнавать новое, самосовершенстоваться. Наш мир постоянно меняется, и если вы остановились, то найдутся те, кто окажется впереди вас. Нужно быть интересным для окружающих, а самый лучший для этого способ - всегда узнавать новое, жить с интересом и т.д. Что не растет и не развивается – то умирает.
Создайте свое личное пространство. Ошибка привязывать человека, лишая его личного пространства и навешивая на него свои ожидания. Каждый человек должен развиваться, а все остальное - вынужден. Вам нужно иметь определенную свободу и жить своей жизнью, а не только отношениями. Человек интересуется жизнью других, когда в своей жизни нет ничего интересного.

Наполненный и счастливый человек вибрирует энергией изобилия и любви. Человек с внутренней пустотой и без личного пространства вибрирует на низкочастотных вибрациях и энергиях скудности. Чем тише у человека внутри, тем яснее снаружи. Научитесь слышать себя, радоваться одиночеству, в конце концов, только один человек вас не предаст и в поступках которого вы можете быть уверенны на 100% – это вы сами. Каждое действие, которое мы совершаем в этом мире, нацелено на создание внутреннего равновесия. Мы хотим ощущать красоту внутри и ищем ее снаружи. Мы хотим ощущать покой, поэтому стремимся построить спокойный мир.

Когда вы поймете, что все, над чем нужно постоянно работать - это вы сами, тогда вы начнете с легкостью относиться к жизненным взлетам и падениям.
Закончить статью хочу цитатой из книги Роберта Киосаки: «Мне вспоминается рассказ о парне, сидящем с дровами в руках. в холодную, морозную ночь, который кричит на большую печь: «Когда ты дашь мне чуточку тепла, тогда я положу в тебя немного дров». Когда доходит до денег, любви, счастья, торговых сделок и контактов, всё, что вам нужно помнить – это отдать сначала то, что вы желаете получить, и к вам вернётся во сто крат больше...»

Школы не являются общностью, так же, как и школьная подготовка не есть образование. Завладевая 50% от всего времени на юность, изолируя молодых людей с молодыми людьми точно такого же возраста, призывая звонком начать и окончить работу, призывая людей думать об одном и том же одновременно и одинаково, оценивая людей так, как мы оцениваем овощи — и имеется ещё множество других мерзких и глупых способов «образования» — школьная система тем самым ворует жизнеспособность общины и заменяет её уродливым механизмом. Никто не способен пережить подобное место без ущерба для своей человечности: ни дети, ни учителя, ни родители.

Джон Гатто — Фабрика марионеток. Исповедь школьного учителя

Слышать от родного человека слова “я живу только ради тебя” – непросто. Мы слышим эти слова, и тут же на нас падает огромная ноша чужих несбывшихся желаний, неудовлетворенных потребностей, нереализованных планов.

Часто родитель, воспринимающий свою жизнь как неудачную, неполную, неудержимо стремится вырастить своего ребенка успешным, благополучным или даже выдающимся. По сути, он пытается расширить границы своей личности за счет своего ребенка. А иногда и за счет внуков.

Часто в таких детско-родительских отношениях почти отсутствует граница между ребенком и его родителем. Желания и переживания мамы воспринимаются дочерью, уже взрослым человеком, как свои. Мама грустит, и дочь впадает в депрессию. Маме разонравился зять, и у дочери начались ссоры с мужем.

В этом случае получается, что обе стороны, а не только дети, “живут за двоих”. Дочь живет за себя и за маму, но и мама живет за себя и за дочь. Такая “двойная жизнь” не приносит счастья.

Представьте, что вы приходите в кафе, делаете заказ, а официант вперемежку с тем, что вы заказали приносит еще что-то, что заказали за другим столиком. И все это вам обязательно надо съесть. Потому что, во-первых – за другим столиком “лучше знают, что вам нужно”, а во-вторых, точно обидятся, если есть не станете!

Перестать “жить за двоих” в такой истории не всегда удается сразу. Иногда для этого требуется долго и тщательно перебирать мешок с желаниями, мечтами и планами своей жизни и производить сортировку – “это мое, а это ваш размерчик”. Сохранять близкие отношения при этом конечно можно и нужно, но только не стоит забывать о том, что психологическая граница между двумя людьми всегда строится из “сопротивления”, из способности тактично, но твердо сказать ”я – это я, а ты – это ты”.

Главное, что могут сделать родители для того, чтобы их дети были счастливы, – это самим стать счастливыми. Верно и обратное - главное, что мы можем сделать для счастья наших родителей, – это стать счастливыми. Своим собственным, а не “родительским” счастьем.

(с) Федор Коноров

Взрослые живут, как придётся, на основе бессознательных автоматизмов реакции на обстоятельства и других людей: лгут, подворовывают; гадят — если не дома, то в подъездах, на улицах, в иных общественных местах; грубы, раздражительны; не способны держать себя в руках в разного рода нестандартных обстоятельствах; в ситуациях конфликта или в ситуациях, чреватых конфликтом, не умеют и не желают думать созидательно по отношению к возможностям разрешения конфликта и т.п. Плюс к этому распущены в сексе, сквернословят, выпивают, курят. И главное — этого не стыдятся, а считают все пороки нормой жизни: дескать, «все так живут». Такого рода автоматизмы поведения дети воспринимают легко, а, став взрослым, искоренить порок, воспринятый в детстве (тем более в раннем) — ох как трудно…

Нам нужна иная школа...

Автор: Немиринский О.В.

Пациентка, назовем ее Светланой, - женщина 43 лет, замужем, имеет двоих детей (сыновья 19 и 14 лет), работает инженером. Первоначально обратилась за помощью к психиатру в связи с невротической депрессией (сниженный фон настроения» плохой сон, повышенная утомляемость). Лекарственная терапия дала позитивный эффект, редуцировав симптоматику. На фоне состояния, которое можно было обозначить как субдепрессивное, пациентка поделилась с врачом своими трудностями в семейных отношениях и, кроме того, призналась, что не хочет "всю жизнь сидеть на таблетках", спросив о возможности психологической работы. Врач, согласившись с необходимостью психотерапии, рекомендовала пациентке обратиться ко мне.

1. Пациентская стадия: восстановление жизненности. В ходе первой встречи обсуждались как проблемы в е взаимоотношениях в семье и на работе, так и клинические особенности её состояния . На первый план выступила массивная интроекция фигуры покойной матери (оба родителя Светланы уже умерли), проявлявшей довольно высокий контроль по отношению к дочери. Одновременно в отношениях с мужем и сыновьями она сама стояла в довольно контролирующей позиции, будучи фактически главой семьи, расплачиваясь за это сексуальными проблемами в отношениях с мужем и плохим пониманием детей. И то, и другое ее, человека хорошо воспитанного, интеллегентного и деятельного, беспокоило. С другой стороны, очевидным было наличие субдепрессивного состояния, проявлявшегося в плохом настроении по утрам ("нет удовольствия от предчувствия начинающегося дня"), общего "недостатка радости жизни". Кроме того, на основании краткого, по ходу беседа, экспресс-тестирования ее контакта со своими чувствами, можно было предположить наличие характерного для депрессивных пациентов подавления своего волнения.

О последнем "симптоме", о взаимосвязи волнения и депрессии, стоит сказать подробнее.

В физиологическом плане переживание волнения есть не что иное как отражение волн возбуждения, волн дыхания, волн кровообращения, волнообразности метаболических процессов.. Волнение - признак бодрствования, жизненности организма. В психологическом же плане волнение являет собой базу любого эмоционального процесса. Волнение, если можно так выразиться, - самый простой уровень психологического анализа. Далее идут уже физиологические механизмы. Любая эмоция стоит на фундаменте волнения. Это касается и таких чувств как страх, тревога, тоска. Более того, это касается указанных чувств в первую очередь, потому что они есть не что иное, как результат обращения волнения в форме затруднения волнения (тревога), подавления волнения (тоска) и т.п. Если волнение тем и ни иным образом связывается, не может проявляться в свободной форме, и это касается не сиюминутных , а устойчивых особенностей человека, то можно смело предполагать наличие депрессивной тенденции.

Итак, депрессия есть подавление жизненности. Стержнем депрессии, ее центральным психофизиологическим механизмом является подавление волнения. Конечно, стопроцентного подавления, как справедливо замечал Ф Перлp (Perls, 1969), не происходит, приближение к этому мы можем видеть лишь при апатической депрессии в рамках шизофрении и при некоторых формах дефекта. Чаще мы имеем дело с блокировкой свободного течения и выражения волнения, со связыванием его, в результате чего происходит трансформация качества эмоционального фона душевной жизни (тревожные, тоскливые и т.д. депрессии).

В связи со всем сказанным фасилитация свободного волнения играет весьма важную роль в работе с депрессивными пациентами. Однако, гештальт терапия, в отличие от множества телесно-ориентированных подходов не ограничивается контактом пациента со своим телом, со своими ощущениями. Она всегда движется в двух плоскостях одновременно: в плоскости контакта со своими переживаниями и в плоскости контакта с внешним миром. Гештальт терапия - это совмещение двух линий контакта. Поэтому чисто технологические средства фасилитации свободного волнения (работа о дыханием, сознавание телесных ощущений и пр.) могут привести к красивым эффектам, но не к устойчивому терапевтическому результату. Для достижения последнего необходима интеграция контакта с телом и контакта со внешним миром, с теми его сферами, которые касаются важнейших и актуальных потребностей пациента.

Попытаюсь на примере нескольких сессий продемонстрировать, как в этом направлении шла работа с пациенткой.

Вскоре после начала пятой сессии я заметил, что выражение лица Светланы, до этого спокойное и "деловое", изменялось. На вопрос о том, что с ней происходит, она ответила: "Я немного волнуюсь. Но ничего... Сейчас пройдет. Я предложил ей осознать, как она собирается гасить свое волнение, где, в какой часта тела она чувствует мышечное напряжение, как она дышит. Мы легко выяснили, что она сдавливает грудь и сдерживает амплитуду дыхания. Я предложил ей не спешить с подавлением своего волнения, а выяснить, как она относиться к нему, и выразить это фразой, интонацией, жестом, обращенным к своему волнению. Она сказала:

«Я тебя презираю... и хочу спрятать!" - "Так вы относитесь к своему волнению.. Есть кто-то в Вашей жизни, кто так относиться или относился к вам?» "Светлана" озадаченно посмотрела на меня, но вскоре с грустью

• сказала "Мне приходит на ум, то, что моя мама всегда была недовольна, если видела меня взволнованной... и - "Но сейчас, в этой комнате мы вдвоем ее здесь нет, а я не хотел бы, чтобы Вы скрывали свое волнение» - "Ее вообще нет на свете, но я не могу прогнать ее даже из этого кабинета.» Как же? Нет... хотя, конечно, я была бы рада видеть себя волнующейся ..."

Расшепление и замешательство, _
Я предложил ей несколько раз повторить "Я хочу волноваться" и "Я боюсь маминого недовольства", и посмотреть на то, как меняется ее состояние. Диалог двух позиций обнаружил и Диалог двух ощущений в области грудной клетки: тепла и тяжести. Убедившись, что мы действительно имеем дело с актуальной потребностью в прояснении отношений с интроектом я предложил ей поработать в технике "двух стульев", проведя
диалог с мамой. Не буду подробно его описывать; отмечу лишь, что окончился он словами: "Мама, я сама пришла к психологу, и мне надо побыть одной Пожалуйста, оставь меня... Оставь", Сессия закончилась
потеплением в области грудной клетки и несколько приподнятым состоянием пациентки. Теплота в груди сочеталась с небольшой дрожью в ногах

На следующую встречу Светлана пришла не столько взволнованной, сколько встревоженной. Тем не менее, выглядела она свежее, чем в первые наши встречи. Она сразу повела светские и деловые разговоры, а в ответ на мой вопрос о том» как прошла неделя, начала издалека. Я немного послушал ее, а затем попросил связать свой рассказ с содержанием предыдущей встречи.

Из рассказа Светланы: "В четверг, после встречи, было хорошо и спокойно. А в пятницу утром - страх, захватывающий страх, и мысль: "Как же я так подставила, предала свою маму? Вот когда она так тяжело вставала и уходила из своего кресла напротив..." Думала позвонить Вам, но не решалась так рано. Это было в шесть утра.,. В конце концов, взяла свой страх за руку и пошла с ним на работу. А там стало понемногу отпускать, рассеялось..."

"Как Вы думаете, почему я так боюсь свою маму?" - спросила у меня Светлана. "Попробуйте задать этот вопрос себе. Может быть, Вы обнаружите какой-то интуитивный ответ..." - (После паузы) "Нет... Нет ответа... " - "Может быть, Вы и Ваша мама - все-таки разные люди... " Светлана опешила. "Но мы с ней так похожи..."

В ответ на мою осторожную попытку дефлуенции (дефлуенция - разрушение конфлуенции (Smith.1990)) Светлана отреагировала растерянностью. На этом чувстве растерянности от идеи о существовании двух разных, людей - ее и ее мамы - и закончилась шестая наша встреча.

Между шестой и двенадцатой сессиями фигура мамы продолжала занимать довольно значительное место. Как можно было видеть, для успешной работы с интроективными и проективными тенденциями необходимо было преодолеть, к счастью, несильно выраженные, остатки конфлуенции отношений. На следующей сессии Светлана заговорила о своих сексуальных переживаниях. Ей с трудом давалась открытость в этой теме, и я не возражал, когда она перемежала эту тему с анализом проблем на работе, во взаимоотношениях с сослуживцами и начальником. Тем более, что как в том, так и в другом случае акцент в терапевтической работе делался на стиле ее взаимоотношений с людьми.

В начале двенадцатой сессии Светлана сказала, что какой-то отрезок работы, по-видимому, близится к концу. "Мое состояние улучшилось, а проблемы остались, - сказала она. Мы достигли минимума, а что дальше?"

Опрос-оценка клинического состояния действительно показал, что с психиатрической точки зрения ее можно считать здоровой. Да и выглядела она уже по-другому: исчезла бледность, появился блеск в глазах, оживилась мимика и пластика, более звонким стал тембр голоса и отчетливей запах духов.

Светлана была настроена на работу с сексуальными проблемами, но в тот день, опираясь на свое актуальное состояние, она захотела рассказать мне свой сон, который вызыезл у не смутную тревогу.

Во сне она видела голый мужской торс, без рук и без ног. Он лежал на животе, на чем-то вроде операционного стола в больнице, Врачи подняли его за нос и стали вырезать что-то в области копчика. Она отчетливо слышала хруст. Сон сопровождался ощущением страха и как будто предвосхищения боли.

Я попытался поработать с этим сном в технике "двух стульев" (возможно, я оказался в плену клише или своего очарования от Перлзовской техники работы со сновидениями), но, честно говоря, добился весьма немногого. Этот образ стал ей чуть ближе, но вряд ли можно было говорить об "обращении проекции". В ходе диалога пациентка связала этот сон с перенесенной некогда гинекологической операцией. Можно было бы фантазировать в психоаналитическом духе о связи этого сновидения с психотерапевтическим процессом и т.п. Но я не стал этого делать. Вскоре значение этого сновидения, значение образа безрукого и безногого, да к тому же мужского, существа стало очевидным. Прояснение произошло не в результате "свободного ассоциирования" и не в результате применения техники «двух стульев». Оказавшись неожиданным и простым, и в об­щем-то очевидным, оно было связано.с особенностями межличностного контакта , присущими пациентке.

II. Клиентская стадия: фасилитация контакта .

Вначале четырнадцатой встречи Светлана призналась, что два последних дня и сейчас находиться в состоянии ярости. Это проявилось и на работе, и дома, в отношениях с сыном и с мужем. Говоря о своем состоянии, она охарактеризовала его как "слепую ярость". "Я разъярена и не вижу никого перед собой".

Я попросил ее сконцентрироваться на тех чувствах и ощущениях, которые она испытывает в данный момент.

"Ноги дрожат... Ярость... Щеки напряжены…. Светлана говорила вслух, но как будто в себя, никому. "Попробуйте сказать это мне. Скажите, что Ваши ноги дрожат, что Вы разъярены". Она боязливо, мельком посмотрела на меня. Налицо был шанс поработать со "слепым чувством", вернее с такой ситуацией, когда чувства актуально сознаются, но не выражаться другому человеку, теряют свою межличностную обращенность.

В ходе работы была сконструирована техника одновременного говорения – из – себя – о - своих чувствах и видения другого человека - в его зримой конкретности. В качестве вспомогательного средства я предложил ей образ траектории ("я говорю из себя» из своего тела к поверхности тела другого человека; .мои слова рождаются в моем теле, отдаются в нем и достигают другого человека").

Когда Светлана уже достигла некоторых успехов в ощущении телесной укорененности своего голоса, я почувствовал, что чего-то не хватает, и предложил ей начинать фразу с моего имени. Это озадачило ее . "Я очень редко обращаюсь к людям по имени", - призналась она .

Мы вместе конструировали процесс межличностного контакта, акцентируя наиболее важные его моменты, в окончательном виде каждый акт контакта был раздел н на четыре части:

погружение в себя и осознание своих чувств, желаний, ощущений;
обращение к терапевту по имени и тем самым подтверждение его присутствия, его зримой конкретности;
возврат к своим чувствам и ощущениям;
говорение из них изнутри к другому человеку.
При этом наша задача состояла не столько в том, чтобы добиться технически безупречного выполнения четырех звенной операции, сколько в том, чтобы на основании сознавания своих чувств и живого присутствия другого человека восстановить способность к межличностному контакту, что включает в себя целостное переживание всего богатства каждого акта общения с другим человеком.

Когда Светлана первый раз без сбоев прошла все четыре звена, она, в ответ на вопрос о своем самочувствии, сообщила, о сдавленности в груди и о том, что голос скорее идет из горла. Одновременно она облегченно улыбнулась и почувствовала как исчезает напряжение в щеках.

Наше общение продолжалось с прежним вниманием к процессу контакта. Под конец она отметила у себя состояние "мягкой грусти". "Я даже сестру не называю по имени, говорю "сестра", - призналась Светлана. "Как Вам в этой "мягкой грусти?" .- "Хорошо. Это не неприятное чувство".

Впоследствии мы еще неоднократно возвращались к структуре контакта, к тому, в какой мере он является подлинно межличностным в ее поведении.

Любопытно, что вслед за этой сессией началась будто новая фаза работы, отличающаяся по содержанию от предыдущей. Во-первых, появилась фигура удовольствия. Светлана стала уделять своему удовольствию больше внимания и, я бы сказал заботы. Получила широкое развитие тема сексуальных проблем и сексуальных переживаний. Во-вторых в ретроспекциях место матери, об оглядке на которую Светлана говорила раньше столь часто, заняла фигура отца. Если в отношениях с матерью Светлана была вовлечена в сплав конфлуентных, интроективных и проективных тенденций, то в отношениях с отцом больший вес приобретала ретрофлексия. Нельзя, конечно же, говорить о полном изчезновении одного ряда искажений контакта и совершенном преобладании второго. Но тенденция была налицо, и это - третий из замеченных мною параметров изменений. Начали всплывать и активно прорабатываться ретрофлексивные и эготические механизмы.

В последующей работе с клиенткой хочется выделить два отрезка. Первый - это довольно длительный (несколько месяцев) период работы в основном с ее сексуальными переживаниями. Второй - закрепление достигнутых в предыдущие фазы результатов в ходе интенсивной терапевтической группы.

II. Особая стадия: разблокирование сексуальности.

На фоне оппозиции удовольствия и долга все больше места в работе стали занимать сексуальные проблемы Светланы. С одной стороны, было очевидно, что она дискредитирует своего мужа, сохраняя, таким образом, высокую степень контроля, препятствующую освобождения сексуальности. С другой стороны, контроль доходил до того, что она не допускала пиковых эмоциональных переживаний и была весьма близка к аноргазмическому статусу . Как-то вспомнив свой сон о безруком-безногом существе, она вдруг сказала: "Может быть, я больше похожа на мужчину, чем на женщину...?" - ? - "Я не отдаюсь мужчинам....» Эта "пиррова победа" независимости подкреплялась отголосками фрагментарных дисморфофобических тенденций из подросткового возраста.

Вначале больший акцент в ее работе приходился на отношение Светланы к своему телу, на ее разрешение себе получать удовольствие от тела и признавать его как несомненную базу своей женственности. Однако главную роль здесь сыграло совершенно другое, а именно процесс принятия чувства стыда.

К тому времени Светлана уже была способна к таким переживаниям, как волнение и страх. Страх, как правило, уже не парализовывал ее, и, принимая чувство страха, она часто возвращалась к свободному волнению от встречи с новым опытом. Но переживание стыда было еще за кулисами.

Однажды Светлана призналась, что ей стыдно говорить со мной о своей женственности. При этом она покраснела и за ерзала на стуле. С уважением относясь к психоаналитическим концептам я отметил про себя, что это могло бы называться "манифестацией трансференции". Я так же понимал, что терапевту в подобных ситуациях нужно пройти между невольным "запретом" на демонстрируемое поведение и невольным "соблазнением" пациентки. Эти соображения, однако, остались на втором плане, а главной моей заботой была возможность поддержки/реабилитации свободного выражения чувства стыда. Это работа, опять же, шла по двум направлениям. Одна линия - это мое принятие ее стыда, Я отметил, что, испытывая сейчас чувство стыда, она выглядит весьма женственно и привлекательно (Конечно, это была чистая правда!). Вторая линия - исследование того, какие ощущения несет с собой это чувство. Оказалось, что по мере принятия стыда и освобождения своего дыхания, сдавленность в груди заменяется приятной теплотой, которая затем разливается по всему телу.

В дальнейшем еще несколько встреч начиналось с того, что Светлана сообщала о своем присутствующем здесь-и-теперь (как только мы усаживались друг напротив друга) состоянии, включающем в себя "немного страха, но больше волнения и стыда".

По ходу описания хочу заметить, что в своей практике я неоднократно встречался с тем, какую важную роль играет чувство стыда в преодолении трудностей сближения вообще и сексуальных проблем в частности. Стыд - это сигнал о сближении. Можно сказать, что это чувство возникает тогда, когда степень близости не соответствует степени любви. Оно побуждает человека соизмерить внешнюю близость и свое отношение к другому человеку. Подавление чувства стыда (в противоположность его снятию в акте любви) часто приводит к тому, что сближение носит механический характер и оборачивается причудливой смесью слияния и отчуждения.

Еще одна важная особенность чувства стыда состоит в том, что, то ли под влиянием воспитательного поведения взрослых по отношению к ребенку ("как тебе не стыдно!.." и т.п.), то ли по каким-то другим причинам чувство стыда часто оказывается смешанным с виной. Это предопределяет субъективное отнесение его к классу "неприятных переживаний". Однако принятие этого чувства, очищенное от самообвинений и подавления, показывает, что его непосредственное и "непредвзятое" переживание оказывается скорее приятным. Довольно часто в таких случаях можно наблюдать переход от ощущения сдавленности к ошущению тепла или жара в груди и других частях тела, как то было с нашей клиенткой.)

Адаптировавшись к чувству стыда» Светлана сделала следующий шаг: она рискнула выразить свое восхищение мной. Однажды она даже попросила разрешения встать передо мной на колени и подержать мою руку. Секунду поколебавшись , я согласился. С одной стороны, я видел ее неподдельное желание оставить чрезмерный контроль и подтвердить свою способность к открытому выражению симпатии. С другой стороны, в моей голове мелькнуло напоминание о необходимости быть осмотрительным в ситуации переноса, мысль о «невротической зависимости» и т.п. Я все же решил подстраховаться и, после 30-40 секунд 8 стояния на коленях мягко сказал ей, что я надеюсь, что в своем восхищении она ощущает себя равной мне. Она отреагировала на это как на банальность, "Конечно. - Сказала Светлана. - Просто мне важно это сделать. . . убедиться, что я способна на это".

В ходе этой работы заметно росла степень ее самопринятия. Это касалось и отношения к своей женственности и к своему телу, и некоторому смягчению в отношениях с сослуживцами, и дальнейшему улучшению взаимопонимания в отношениях с сыном. Вскоре, однако, Светлана вернулась к дискредитации своего мужа. И тогда я спросил у нее о том, испытывала ж она когда-нибудь чувство стыда по отношению к нему. Ее ответ сводился к тому, что она в свое время выбрала именно такого мужчину, перед которым она не испытывала этого чувства. Не вдаваясь в детали терапевтической технологии, отмечу, что теперь мы сфокусировались на том, как она избегает чувства стыда в отношениях с мужем.

После означенной сессии нам пришлось прервать работу на три недели (я уезжал в отпуск). Когда после перерыва Светлана пришла ко мне, она с радостью и смущением рассказала, что провела с мужем на даче прекрасное время.

iv. Участник группы: индивидуальная и групповая динамика

К тому моменту, когда я предложил Светлане принять участие в работе группы , она была в терапии уже около года . Группа была довольно интенсивной (30 рабочих часов в течении 5 дней). Любопытно, как в течение групповой работы вновь актуализировались различные ее проблемы, и как она вновь разрешала их в связи с различными задачами, стоящими перед группой в целом в ее динамическом развитии.

Оказалось, что содержание различных стадий индивидуальной терапевтической работы с клиенткой отразилось в ее поведении - на различных стадиях групповой динамики.

На первой стадии, стадии знакомства, формирования взаимного доверия и первичной общности, перед Светланой стоял вопрос о расширении ее I жизненности в общении с другими людьми, о том, насколько она готовавпустить в свои переживания других людей, допустить свою эмоциональную связанность с другими. Я был озабочен тем, что в самом начале работы группы она демонстрировала нечто близкое к формальному самопредъявлению, весьма прохладно реагируя на вопросы и реплики других участников. Однако, спустя некоторое время (не без помощи ведущих) она с удавлением обнаружила черты сходства ее проблем с проблемами и переживаниями других людей. Светлана стала внимательнее смотреть на других людей, ее взгляд перестал казаться безадресным, а речи - направленными в пространство, а не "к поверхности тела другого человека".

На второй стадии групповой динамики (стадия конфронтации) Светлана решилась на открытое выражение своих агрессивных чувств. Но любопытным оказалось, то, что хотя она громко и взволнованно говорила другой участнице: "Я ненавижу тебя!", она (вновь !) не смотрела на нее, будучи больше занятой своими чувствами, чем живым взаимодействием. Так как я уже "привык" к тому, что, когда Светлана перестает смотреть на другого человека, это - сигнал о страхе перед новым опытом, то я предложил ей назвать другую участницу по имени и не отводить взгляда. Она повторяла: "Галя, я ненавижу тебя!". Потом посмотрела на других. "Ты не забыла, как нас всех зовут?" - спросил я. "Да. . .Я помню..." ~ отве­тила Светлана, и вдруг стала обращаться по имени к другим участникам.

Когда группа подошла к третьей стадии (стадии подлинной близости), Светлана вдруг изменилась и почти выключилась из взаимодействий. Царственная гордость и независимость читались на ее лице. Эпизодические атаки оставляли ее невозмутимой. Я несколько раз обращался к ней, задавая по сути два вопроса. Я спрашивал» что происходит в ее груди, и как долго она собирается бороться с собой. Кажется, у меня было мало возможностей для продолжения работы с ней, так как ее отклик был весьма вялым. В последний день работы группы, на фоне атмосферы любви и эмоциональной наполненности, Светлана вдруг сказала "мне стыдно... Потому что я не с вами". - "Значит, тебе хочется к нам?"- с интересом спросил один из участников. Она покраснела как маленькая девочка. "Да..." - "Как в груди?" - спросил я. - "Тепло... Боже, наконец-то тепло..."

Таким образом, в ходе группы Светлана последовательно возвращалась к различным этапам своего психотерапевтического пути. Характерные для нее трудности сначала реактуализировались, а затем преодолевались в ходе групповой работы.

После окончания группы она была у меня два раза, причем вторую из
этих двух встреч она начала с сообщения о том, что эта сессия будет
последней. "Я теперь могу и без Вас", - сказала Светлана. Мы подвели
итоги. "Я не со всем согласна из того, что Вы говорили, сказала она, -
но благодарна за все, что было". "Кажется, она обменяла долю своей реактивной независимости на кусочек аутентичности", - подумал я и поделился с ней этим соображением, мы договорились, что она позвонит через
месяц. Ока действительно позвонила ровно через месяц и подтвердила
что может жить свою жизнь сама. „ '



***

В заключение хотелось бы еще раз вернуться к одной из идей, высказанных в данной статье.

В настоящее время в нашей стране весьма популярным стало словосочетание "телесно-ориентированная гештальт-терапия". В некоторых случаях речь идет о телесно-ориентированных техниках, вспомогательных средствах, могущих продуктивно использоваться в терапии. Порой, однако, подразумевается существование некоей "телесно-ориентированной гештальт-терапии", весьма близкой к различным формам медитативной практики. В таких случаях гештальт-терапия рискует потерять свое человеческое (то есть обращенное не только внутрь, но и к другому человеку) лицо. Здесь мне хочется напомнить известный тезис Фрица Перлза: "Переживание происходит на границе между организмом и его окружением…Переживание является функцией этой границы, и психологически реальными являются "целостные" конфигурации этого функционирования, некий обретенный смысл, некое завершенное действие. "Целостности" переживания включают не "все"., а лишь определенные объединенные структуры; на психологическом уровне все остальные характеристики организма и окружения являются либо абстракцией,... либо потенциально содержащимся в переживании нам ком на другое переживание. Мы говорим об организме, контактирующем с окружающим миром, но именно сам контакт есть простейшая и первейшая реальность…" (Perls, Hefferline, Coodman, 1951, р.227)

Гештальт-терапия практически всегда является телесно-ориентированной, но она практически всегда является не только телесно-ориентированной. Она, прежде всего, ориентирована на контакт. Гештальт-терапия представляется совмещением двух плоскостей контакта - контакта со своими переживаниями (при фасилитации которых часто незаменима опора на телесные ощущения) и контакта с внешним миром, прежде всего, с другими людьми.