Автор статьи: Вера Ореховая. Источник

Психологическая защита – что это? Защита от боли или сопротивление переменам?

Сейчас очень популярно говорить о психологических защитах и сопротивлениях. Мнения звучат самые разные, особенно среди «околопсихологов», как назвала моя коллега людей, активно интересующихся психологией, жадно поглощающий всякий научный и псевдонаучный материал, при этом не особо вникая в его содержание. Мне бы хотелось внести ясность в этот вопрос и разобраться с тем, что же такое психологическая защита и чем она отличается от психологического сопротивления.

Для начала, разберемся с терминами.

Психологическое сопротивление – это импульсивное, неосознанное или частично осознанное действие (или бездействие), которое мешает человеку осознавать свою потребность и/или ее реализовывать. Сопротивление прерывает или блокирует процесс реализации желаемого, лишая человека энергии к действию или ставя барьеры, которые кажутся ему непреодолимыми. По сути, именно сопротивления мешают человеку ориентироваться в окружающем мире, а, подчас, и в себе самом. Они подменяют настоящее предыдущим болезненным опытом, они заставляют тратить все силы на внутреннюю борьбу с самим собой вместо того, чтобы начать наконец двигаться в сторону реализации своей цели. Сопротивления прорастают из жизненного опыта человека – они настолько же уникальны и разноообразны, насколько уникален и разнообразен жизненный опыт каждого из нас.

Мы, гештальтисты, верим в то, что любое поведение человека когда-то было адаптивным, принесло много пользы и помогло приспособиться к усовиям внешней среды, выжить (в широком смысле слова). Сыграв свою положительную роль в становлении личности, поведение стало «тиражироваться», то есть, использоваться в ситуациях, часто сильно отличных от тех, в которых оно изначально «прокатывало». С течением времени этот способ поведения становится привычным, человек перестает думать о нем, использует автоматически, по привычке. Случается, что реакция перестает подходить к тем ситуациям, в которых используется, и из изначально адаптивной превращается в совершенно противоположное – не адаптивное, «странное» поведение. Чем больше человек в своей жизни успел накопить таких моделей поведения, «вышедших в тираж», тем в более жесткие рамки он себя загоняет, делает свою жизнь все более блеклой и тусклой, а страдания все более и более ощутимыми.

При этом, сопротивления не всегда дают знать о себе с одинаковой силой. В привычной, комфортной обстановке они обычно затихают, пробуждаясь в трудных, стрессовых ситуациях, мешая быстро адаптироваться к меняющимся условиям жизни, отбрасывая назад, иногда делая человека совершенно беспомощным. Говоря о стрессовых ситуациях, я имею в виду не только неприятности. Порой бывает так, что стрессовой оборачиваеся ситуация потенциально сулящая много удовольствий и радости. Например, девочка, выросшая в семье, где периодически допускалось рукоприкладство, насилие, привыкла всегда быть «начеку», у нее постоянно напряжены мышцы, она готова «отразить удар» в любую минуту. Во взрослой жизни она, скорее всего, столкнется с невозможностью расслабиться и быть открытой с близким и любимым человеком, даже в интимной обстановке. Когда-то такое постоянное напряжение, в прямом смысле, спасало ей жизнь, а сейчас оно мешает ее близости с любимым мужчиной.

Что же такое психологическая защита? Мне очень нравится следующее определение защиты: психологическая защита – это осознанное использование психологического сопротивления. Если девочка из предыдущего примера идет по темной улице, то ее осознанное напряжение, воспоминания о страшном прошлом и усиленное внимание к окружающему миру, могут помочь избежать опасности. Она способна заметить мельчашие тревожные сигналы из вне и дать им отпор или убежать. В этом случае мы имеем дело с защитной реакцией. Один и тот же поведенческий паттерн (модель поведения) может выступать как защита – в ситуации на темной улице, так и как сопротивление – в момент встречи с любимым.

Конечно, вышеприведенный пример несколько утрирован. Хотя, и такое в нашей практике случается. Чаще сопростивления менее яркие. Например, невозможность сказать о своих предпочтениях и мыслях близким, чрезмерная сдержанность. Или привычка решать за других, что они думают и чувствуют по отношению к нему, при этом ехидные замечания со стороны «а ты не пробовал спросить у меня перед тем как это решать/делать?», повергают нашего клиента в абсолютный шок – он же был уверен в том, что знает, что в голове у другого человека! Или делание другому того, что очень хотелось бы получить от него для себя: к примеру, женщине очень хочется внимания и заботы, но она об этом не говорит своему мужчине, искусно скрывает свои желания так, чтобы он даже не заподозрил, и изо всех сил начинает заботиться о нем – и ужин приготовит, и массаж сделает, и выслушает… Все бы хорошо, только у нее остается ощущение постоянной неудовлетворенности – ведь она ему все, а он ей нет… Хотя она сама никогда неосознанно не позволит ему проявить заботу о себе.

Сопротивления являются важной фигурой терапии. Терапевты бережно тянут за ниточку сопротивления, распутывая целый клубок устаревших, «жестких», переставших быть адаптивными моделей поведения. Работая с сопротивлениями терапевты прежде всего хотят, чтобы клиент сам обратил на них внимание, заметил несоответствие между своей потребностью, условиями внешней среды и теми действиями, которые он предпринимает (или не предпринимает) для удовлетворения своей потребности. Терапевтам важно, чтобы клиент самостоятельно оценил плюсы и минусы своего поведения в предъявляемой на терапию ситуации, и в следующий раз сделал осознанный выбор, соответствующей условиям среды – продолжать так же, чтобы защититься или попробовать иначе, чтобы не мешать самому себе удовлетворять свои потребности и получать удовольствие от жизни.

Автор статьи: Анастасия Исаева. Источник

А также тем матерям, которые постоянно чувствуют
свою внутреннюю боль, то есть являются травмированными.

Мама, мне было так больно рядом с тобой, что я предпочел забыть и себя и ту боль.
И я создал нового себя, так далеко спрятав того, первого, но он все равно
снова стучится ко мне. А мне так страшно. Как страшно было тебе рядом со мной...

Травмированные люди не могут переносить сильные чувства.
Потому что сильные чувства - любые - соединяют их с их травмой, а это может быть очень небезопасно, вплоть до впадения в травматические переживания и психического разрушения.
Поэтому они должны либо избегать таких чувств - как своих, так и чужих, либо самостоятельно их дозировать, например, склонность к безответной любви одна из таких "дозировок", когда боль хоть немного контролируется, находится в поле зрения, но не зашкаливает.

Но вот если у травмированной женщины появляется ребенок, то избегать чувств становится сложнее. Ребенок изначально не способен скрывать свои аффекты и переживает их телесно и вполне явно.
Есть матери, которые не в состоянии перенести своего ребенка недовольным, злобным, требовательным и раздраженным или страдающим. Если ребенок так и не получит того, что ему было нужно, то сначала он будет горевать, плакать и грустить. Потом "отложит" потребность (по принципу "зелен виноград") и будет жить дальше. Вообще связка фрустрация - попытка все же получить - и при невозможности получить отказаться, перегоревать и жить дальше, очень важная для психического здоровья человека. Работа горя - это та самая работа, которая помогает пережить любую потерю и жить дальше.
Пережить потерю, а не заменить потерянное чем-то другим.
Ребенок в силу незрелости пережить отсутствие чего-то очень важного не может, он просто откладывает потребность на "лучшие времена".
Иногда и взрослый человек сталкивается с тем, что не имеет права на что-то, что этого буквально "не может быть" и тогда, даже если это (и особенно, если это) как никогда возможно, откладывает, не пользуется возможностью.

Например, если ребенок не получает любви (именно любви, а не функциональной заботы) матери, то он потребует-потребует, а потом начнет горевать. Естественно, в детстве пережить такое горе невозможно и ребенок отложит работу горя до попозже, такие дети выглядят безжизненными и их обычно диагностируют как депрессивных, детская депрессия (или анаклитическая депрессия) - это депрессия потери.

Но вообще - когда все же возможна такая работа - пережить то, что мама не такая, какой хотелось, и жить дальше?
Не искать заменитель мамы, не пытаться получить безусловную любовь и принятие у других людей, а если не получилось этого, то не пытаться получить одобрение или стать нужным.
Остаться с верой, что в принципе любовь возможна, это просто мама не все могла. Но вообще-то я любви достоин и любить меня можно.

Такое возможно тогда, когда мать не может дать чего-то ребенку, но может встретиться с его сильными чувствами по этому поводу и поддерживать его в их переживании.
Например, ребенку очень больно и мама не может изменить ситуацию (ну, какая-то травма уже произошла и вспять ситуацию не повернешь). Что она может сделать для ребенка, так это остаться устойчивой к его боли и дать ему понять, что она пройдет, при этом важно не давать ребенку ощущения, что он несчастный, жертва и очень страдает.
Потому что если ребенка этому не научить, то он будет просто переживать боль, а не будет несчастным страдальцем.

То есть здесь главное - не сделать ребенка жертвой и остаться с ним в эмоциональном контакте.
Для этого мать должна быть устойчивой к боли, то есть не иметь никакой внутренней неисцеленной собственной. То есть либо не подвергаться травме, либо иметь исцеленную травму.
В этом случае она будет способной дать ему такую связь, когда ребенок будет чувствовать, что то, что с ним случилось не смертельно, можно пережить, что мама его любит, и что она с ним.

Если же мать сама имеет свою травму, то она имеет свою постоянную внутреннюю боль.
И её ресурсов, возможно, хватает на то, чтобы её просто выносить. Если рядом появляется кто-то страдающий, то её ресурсов вряд ли хватит на то, чтобы выносить двух страдающих одновременно - себя и ребенка (или другого близкого человека).
Тогда она либо отвергнет ребенка (прервет контакт с ним) с помощью ухода от своих чувств (прервет связь со своей внутренней болью) либо разрушится - уйдет в свое страдание, попадет в свою травму и тогда эмоциональный контакт с ребенком все равно прерывается. Она станет просто функциональной, но не эмоциональной, и ребенок это внутренне чувствует, как то, что мама больше его не любит. Хотя на самом деле мама старается удержать себя от ухода в открывшуюся травму.
А переживать чувства она не может, как мы помним, и страдание ребенка для неё - острый нож.
Она будет стараться заменить отсутствующие эмоции на что-то другое, более доступное, например гиперзаботу, опеку и прочие материальные радости.
Дети обычно это чувствуют так, как будто бы мама не дает чего-то важного, но все же дает хоть что-то. И потому очаще всего такие дети не сепарируются от матерей, в надежде, что рано или поздно те им дадут и недостающее, ведь мама такая отзывчивая, так много для меня делает и так сильно заботится.
Ну, или зависимо от контекста её травмы, возможно будет злиться и наказывать ребенка за его страдания. Обесценивать его чувства - у тебя и так все есть, чего тебе еще нужно. Прекрати требовать.
И фактически запрещать переживать боль и горе.

И в первом - гиперзаботы, и во втором случае - отвержения и наказания, ребенку фактически запрещено чувствовать то, что он чувствует. Постепенно ребенок начинает верить что то, что он чувствует неправильно, неадекватно и самое главное - вредит маме.
Потому как если все же переживать, то поддержки не будет, и маму невозможно будет сохранить, она не выдержит переживаний ребенка. И в таком случае ребенок оказывается в одиночку не только перед лицом своей боли и отчаяния, но и вины за то,что он что-то сделал с мамой и теперь она разрушена и сама стала жертвой. Мало кто из взрослых зрелых людей справится с задачей поддержать другого человека в тот момент, когда сам он переживает не лучшие времена. Ребенок с этим не справится априори.

Чтобы маму не потерять, а для ребенка - она залог выживания, он жертвует своими чувствами и каким-нибудь образом научается их не чувствовать.
Обычно с помощью игнорирования, обесценивания, вытеснения, подавления и прочих психических защит. Психические защиты, собственно и образуются, как ответ психики на запрос - как не чувствовать того, что я чувствую, как обезболиться.
Им ребенок тоже обучается у родителей. Часто в случае подавления возникает депрессия (та самая анаклитическая), в случае вытеснения - параноидные страхи и фобии, в случае обесценивания - нарциссическая пустота.
Но чаще, конечно, эти механизмы тесно переплетены и в чистом виде существуют крайне редко.
А далее, вырастая, такой ребенок будет искать себя. Он будет смутно или явно чувствовать, что с ним что-то не так, ему чего-то не хватает.
Он будет искать себя - живого, настоящего, способного чувствовать и переживать жизнь. И возможно найдет.
Но для этого он должен разрешить себя переживать свои отчаяние, горе, неразделенную любовь.
Ему снова придется пережить ту боль, которую он когда-то себе запретил.
Но тогда тот запрет был чтобы не потерять, а это разрешение - чтобы обрести

Автор статьи: Алина Шумак. Источник


Понятия "инфантила" (или же инфантилизма, как характеристики) и "кидалта"(сокращение от англ. kid — ребёнок и англ. adult — взрослый) на слуху уже несколько десятков лет. Первое, конечно, гораздо более старое, следственно - изученное, впервые было названо Эрнестом Ласегом в 1864 году, гораздо позже "инфантильность" Ласега трансформировалось в уже известный нам "психологический инфантилизм". Термин "кидалт" стал узнаваем вовсе не благодаря в психологическим или психиатрическим публикациям, а вышел из под пера журналиста в журнале The New York Times в 1985 году.

Первейшим различием того, что скрывается за этими понятиями является разные области их употребления. Сложно назвать "кидалта" отдельным феноменом, так как он не обладает достаточным количеством специфических характеристик психики. "Кидалт" - явление, что относится скорее к области работы социологов и маркетологов, в то время как инфантилизм даже внесен в МКБ-10 в раздел расстройств личности (F60.8х Другие специфические расстройства личности).

С точки зрения психиатрии, психический инфантилизм — незрелость личности с преимущественным отставанием в развитии эмоционально-волевой сферы и сохранением детских качеств личности. Обычно под этим термином понимают достаточно грубые изменения личности, что находятся в компетенции психиатра и рассматриваются в рамках различных психических заболеваний. Используя "инфантильность" в психологии, мы говорим скорее о социально приемлемых ее проявлениях, тех, что не дезадаптируют, а вносят коррективы в образ жизни и взгляды. Для сравнения с "кидалтами" приведу сокращенные характеристики инфантильных черт личности в понимании психологии:
1) Стремление манипулировать. Это здорово для ребенка, не умеющего четко и обосновано выражать свои потребности и желания. Ребенок эгоистичен, он требует всего и безотлагательно и не считается с возможностями взрослого ибо банально не понимает их. Взрослый манипулятор, если намерен влиять на другого, в первую очередь учитывает желания и возможности другого, что бы порождать в нем намерения и действия, что могут реализовать его планы. Схемы сложнее, цели те же...
2) Зависимость, несамостоятельность. Мы можем понять 15-ти летнего подростка, что живет со своей семьей, а вот 35-ти летний дядя, что делит жилплощадь с родителями, выглядит уже как минимум странно. Так же не следует забывать и о моральной и эмоциональной зависимости. Это те примеры, когда территориальная сепарация все же произошла (каким-то чудом), а вот психологическая - нет.
3) Социальное сравнение. В процессе развития ребенок подвергается сравнению, сталкиваясь с завистью или же гордостью. Постепенно сравнение перемещается внутрь и мы уже не сравниваем себя с другими, а сравниваем себя с собой прошлым. Все же периодически мы встречаемся и с завистью, и гордостью, но до тех пор пока они являются мотивацией или наградой и не отравляют существование - в них нет ничего ужасного.
4) Беспощадность и жестокость к другим, неспособность к сочувствию, к пониманию состояния другого. Дети первое время плохо понимают взрослых, их эгоизм свиреп, они осознают только свои потребности. Увлечься игрой и игнорировать просьбу родителя/близкого о помощи - вполне естественно, до тех пор, пока ты не застрял за компьютером на десяток часов или же не пропал на тусовке на пару суток.
5) Страх ответственности. Ребенок просто не способен отвечать за другого человека, так же и взрослый инфантил не может справится со столь сложной задачей, а при встрече с такой ситуацией переживает всю гамму ужаса и поспешно ретируется.

Говоря о кидалтах, невозможно не вспомнить героя Джеймса Барри - Питера Пена, а так же "мужчину в самом расцвете сил", что любил лопать варенье и шалить - Карлсона. Чаще всего кидалты встречаются среди мужчин, что перешагнули 30-ти летний рубеж, однако какой-то частью остались в детстве, той частью, что отвечает за увлечения, выбор хобби.
Встречаясь с психологическими описаниями кидалтов, я с многим была вынуждена не согласиться. Собирание моделей самолетов в свободное время - это не избегание смерти; кидалты все же заводят отношения и строят семьи, с оглядкой на то, что партнер разделяет их увлечения и уважает личное пространство, понимает чем же особенно 4е мая. В целом эти люди более чем самодостаточны, они не прячутся за юбками сильных, контролирующих "взрослых", это люди успешны в своих сферах (IT, художники, дизайнеры, фотографы, музыканты), а работа над проектами, что их по настоящему увлекают может приносить феноменальный результат. Ведь для покупки, обычно дорогостоящих, игрушек необходим достаточный доход. Это как один из недостатков кидалтизма - дорого... А другой - это все же избегание ответственности, но это как проявление общественного стремления к максимальному комфорту. Сложно встретить настоящего кидалта, занимающего организационно-руководящий пост или же имеющего собственный бизнес. Официальной статистики по насыщенности кидалтами общества не существует, но в сети встречаются данные, что приблизительно каждый пятый мужчина - кидалт. Следует заметить, что нет никакой гарантии, что остальные четыре представителя сильного пола будут зрелыми и гармоничными личностями, тут достаточно обратиться к статистике алкоголизма.

Резюмируя все вышенаписанное, я хочу сказать, что два этих понятия, хоть и относятся к разным сферам изучения, встречаются в жизни достаточно часто. Сформулировать четкую схему дифференциации инфантила от кидалта, я не смогла, разница заметна только в динамике. Если же вам все же удалось распознать в своем партнере/друге кидалта - задумайтесь, а стоит ли об этом беспокоится? Меня такие люди притягивают своей творческой стороной и непосредственностью, ее я не променяю на расчетливость или же брутальность обычного мужчины, в то время как инфантилов действительно стоило бы обходить стороной, только если нет желания стать для него щитом от внешнего мира, потакая его капризам и желаниям.

Отношения в паре предполагают сопереживание партнеру. Понимая чувства другого, мы сохраняем эмоциональную близость, без которой отношения не существуют.

Наши способности симпатизировать, одобрять и эмпатировать (сопереживать) другим, казалось бы, должны поддерживать наши отношения со значимыми для нас людьми, но в реальности, все оказывается иначе.

Часто сопереживание партнеру, эмоциональное слияние с ним приводит отношения к тупику.

Например, жена ждет мужа с работы. Он входит злой. Все его мысли о несправедливом обращении к нему начальника.

Жена, видя его злость, не осознавая своей эмпатии с ним, начинает расстраиваться, полагая, что ее ожидания провести с ним долгожданный приятный вечер рушатся на глазах.

Это ее мысли. Но на уровне нейробиологии ее зеркальные нейроны копируют поведение мужа и начинают воспроизводить в ней его эмоциональное состояние.

Она думает, что злится из-за того, что он весь вечер будет мрачным, но на самом деле, из-за эмоционального слияния с ним, она не может избежать принятия его злости в себя.

Муж и жена — одна сатана. Его опыт становится ее реальностью.

Он тоже в слиянии с ней, и увидев, что ей плохо, расстраивается окончательно, думая, что, блин, и на работе кошмар и дома караул.

Её состояние становится его трагедией. То, что сначала их объединяло, теперь их обоих разрушает.

Что же последует дальше? На уровне инстинктов, чтобы защититься от пагубной эмпатии, они начнут ссориться.

Ссора поможет им на время отключить передачу негативных эмоций друг другу.

Они успокоятся и через некоторое время помирятся.

Не все. Некоторые пары не дойдут до мира и посчитают, что такая эмпатия с партнером невыносима. И примут решение о разрыве отношений навсегда.

Правило: то, что сближает — эмпатия — то и разъединяет.

Вывод напрашивается сам собой: для сохранения отношений, необходимо осознанно отсоединяться от другого и быть собой, позволяя партнеру проживать свои чувства, а себе свои.

Сказать это легче, чем сделать. Почему? Дело в том, что с самого детства благодаря способности переживать, мы чувствовали себя едиными со своей семьей, с мамой, папой, их родителями, братьями и сестрами.

Где-то в глубине подсознания мы считаем, что быть собой равносильно отделению и предательству от близких и любимых.

Слишком сильны детские привычки, из-за которых сейчас мы не то, что не можем быть собой, мы наших близких теряем и ссоримся.

Если человек не умеет дифференцироваться, отделяться самостоятельно, то единственным решением подсознания будет спасти своего хозяина через разрыв отношений.

И знаете, что удивительно? Человек, умеющий дифференцироваться отнюдь не выглядит для партнера бездушным, холодным и воплощением равнодушия.

Благодаря сохранению спокойствия в себе, а также по той причине, что второй находится с ним в эмоциональном слиянии, зеркальные нейроны мозга дают команду копировать спокойствие.

Состояние у второго улучшается и даже если он не говорит слов благодарности за свое самочувствие, он понимает для себя ценность своего более дифференцированного партнера.

Если этот партнер женщина, он считает ее более женственной или если это мужчина, то находит его более мужественным мужчиной.

В его глазах привлекательность и желанность партнера растет.

Правило: чем больше у вас самообладания, веры в себя, способности позволить в своем присутствии быть другому другим, тем выше ваша ценность для него.

И для себя, конечно. Вы уверенны в себе, вы не тратите энергию на ненужные переживания. И вы хорошо понимаете, что любовь — это не тревога за других, а позволение им быть сейчас не такими, как вы, а такими, какими они сейчас являются.

Позволь другому быть другим, оставаясь самим собой и , как говорится, народ к тебе потянется. Никто еще не отменял действие зеркальных нейронов, которые, в любом случае, заставляют людей копировать ваше эмоциональное состояние.

Марк Ифраимов

Женщины лучше нас. Они умнее, красивее, ловчее, и лучше к жизни приспосабливаются. К тому же еще ухитряются и жить дольше.

Любой мужчина - льготник. И льгот у нас уйма, мы просто над этим не задумываемся. Нам, к примеру, не надо вставать на час раньше, чтоб нарисовать физиономию лица, и собрать детей в школу. Нам можно за угол зайти, а ей же надо туалет искать.

Нам разрешается официально не брить ноги и подмышки, не нужно проверять каждые пять минут, как мы выглядим. Нам разрешается потеть, ругаться матом, храпеть, спать в автобусе.

Две женщины приходят в театр или на концерт - обычное дело. Вы часто видите в концертном зале пару мужиков, если они не "голубые"? В концертных залах, в театрах, на лекциях большинство - женщины. А большинство мужиков где? На футболе, в тюрьме, в психушке, в вытрезвителе, в больнице с инфарктом. Женщинам этими глупостями некогда заниматься.

Мужчины - слабый пол. Они больше пьют, курят, употребляют наркотики, раньше умирают, более подвержены инфарктам и инсультам, депрессиям. Нам, ребята, календарь - повод для выпивки, а им?. Представьте - ждать, каждый месяц, когда оно еще придет, неделю мучаться, а никому ж не скажешь и не пожалуешься. Когда-нибудь будет установлен мудрый закон - каждый месяц женщине дополнительно три выходных без объяснения причин. И сокращенный рабочий день. Ведь у них все равно два рабочих дня - дома и на работе. Женщины выполняют в мире 70% всей работы и получают 30% всей зарплаты. А ведь, им, если честно, надо в два раза больше.. тут на одну косметику, за колготки и прочее я уже молчу. Мужики, вы когда нибудь пробовали бежать за троллейбусом на шпильках в узкой юбке?

Пацаны, не сочтите меня предателем мужского дела, но ведь кроме народной мудрости, есть еще и народная глупость. А придумывают ее мужики. Взять индийский народный обычай сожжения вдов. А мужик, если у него жена умерла, тоже должен сжечься? - Хрена, - отвечают мудрецы, - он просто должен взять другую жену.

Калечение ног девочкам в Китае, женское обрезание в Африке, чадры и чачваны - все эти издевательства над женщинами мужики придумали. А кто придумал обидную поговорку - "мужчина в 60 - парень, а женщина в 60 - старуха"?

Мужик с утра натянул джинсы, прокантовался в них целый день на работе, вечером в них же - в ресторан, ночью - к любовнице. В случае чего, в них же он и 15 суток отсидит, выйдет и на работу пойдет. В них же его и похоронить можно. А ей же надо домой зайти, обувь сменить, переодеться, и еще кучу всего, о чем мы даже не догадываемся.

А постоянный страх подзалететь? Нам же пофигу, как мы выглядим сбоку, сзади, снизу, а им нет. А насчет ума? Мужик при первой встрече с женщиной обращает внимание на ее задницу, а она - на то, что у него в голове. Так кто умнее? Ни одна женщина не станет бегать за мужиком только из-за того, что у него ноги красивые. Им от нас чего-то посущественнее надо. Денег, положения в обществе, интеллекта. За каждым преуспевающим мужчиной стоит женщина, которая этот успех создала. Так кто умнее? Легенду о глупости блондинок придумали мужики, которым они не давали.

"- Она тебе дала?
- Нет.
- А тебе?
- Тоже нет.
- Вот блядь!"

А взять эмиграцию. Пока еврейский муж размышляет, зачем его сюда привезла русская жена, она уже выучила язык, устроилась на работу, купила квартиру себе и родителям, устроила детей в школу, и нашла себе мужа из местных, который не ноет каждый день - как там было хорошо и как здесь плохо.

А уж юмористу чего говорить. На сцене из зала слышен только женский смех. Это вам любой артист подтвердит. До мужиков то ли позже доходит, то ли не доходит вообще.

Мир без женщин существовать не может. А вот без мужчин? Ребята, они ведь рано или поздно додумаются, как без нас обходиться.

Так что цените их, пока не поздно, любите, на руках носите.

За дам! Мужчины пьют стоя
Михаил Жванецкий

Махатма Ганди был добрым человеком. И его часто приводят в пример. Особенно -
когда хотят навязать нам полное смирение. Или оправдать свое бездействие и
равнодушие к чужим страданиям.
Дескать, надо быть как Ганди. Не сопротивляться. Со всем соглашаться. И с
улыбкой смотреть на злобные выходки. В юности Ганди поехал работать в
Южную Африку, где царил апартеид. Он изначально сомневался, стоит ли
ехать. Он же был индиец, а не белый. Но поехал - ему место адвоката
предложили. Купил билет первого класса. Все-таки, адвокат. Но его
моментально пересадили в багажный вагон. Что было неудобно и
унизительно, мягко говоря. Он стал мягко протестовать и билет
показывать. Тогда его из поезда вышвырнули. Махатма Ганди решил ехать в
дилижансе. Но его сначала посадили рядом с кучером. Он же индиец. А на
полдороге спохватились, что для кучера это обидное соседство. И
пересадили Ганди назад, на запятки. Грубо говоря, опять в багажное
отделение. Где удержаться чрезвычайно трудно - как на заднем бампере. И в
город назначения Ганди приехал несколько изменившимся. И начал в суде
защищать цветное население с такими упорством и пылом, что стал
чрезвычайно известным и востребованным адвокатом. Он остался добрым и
гуманным, конечно. Но робость и ненужное соглашательство оставили его
навсегда. И те, кто любят приводить в пример этого прекрасного человека,
просто не читали его работы. Он говорил так: не ищите врагов. Не
спорьте по пустякам. Но никогда - никогда! - не уступайте в главном.
Действительно. А то так и будем путешествовать в багажном вагоне. Или в
ящике для собак. Психолог Анна Кирьянова.

Автор статьи: Макс Пестов. Источник

Ментализация это процесс, отвечающий за состояние репрезентаций, то есть того, как происходящее с нами получает свое представительство в психическом аппарате. При дефиците ментализации описываемые события либо не наполняются эмоциональным содержанием, либо наоборот, эмоциональным процессам не придается никакая концептуальная формула. В этом случае вспомнить, фактически означает прожить заново, потому что эмоциональный компонент деятельности существует только связанный с поведением и не имеет репрезентации в памяти. В противоположном варианте репрезентаций так много, что они не увязываются в целостную картину, создавая впечатление недостаточной ассимиляции происходящего.

Ментализация выполняет следующие важные функции. Во-первых, с помощью ментализации происходит связывание биологического и психического, то есть сведение телесных, эмоционально-чувственных и когнитивных измерений в одну целостную картину. “Ментализировать” фактически означает совершать работу по выделению фигуры осознанной потребности из недифференцированного фона телесного возбуждения. Происходящее становится доступным для символизации (я понимаю, что со мной) и передачи этой информации другому (я могу о себе рассказать). Ментализация делает меня более ясным для себя самого и для другого.

Во-вторых, благодаря ментализации мы приходим к выводу, что другой человек имеет достаточно собственных оснований для поведения и его реальность может сильно отличаться от той, в которой привыкли находиться мы. Это снижает предубежденность в отношении другого и позволяет сохранять готовность встретиться с возможным в форме непривычного. Развитая ментализация сохраняет неопределенность в понимании Другого достаточной для того, чтобы перестать рассматривать собственные проекции как единственный ориентир в его внутреннем мире. Развитая ментализация поддерживает стабильность саморепрезентации, поскольку в этом случае становится вполне возможно подумать чужую мысль и затем вернуться к своим собственным.

Еще одна важная особенность ментализации - она признаетнеобходимость Другого в качестве мета-потребности, которую невозможно удовлетворить до конца. Ментализация обращает внимание на то, что жажда признания со стороны Другого является движущей силой всех наших желаний. Благодаря ментализации Другой способен выступать в качестве субъекта Я-Ты отношений, а не только быть функцией для снижения интенсивности влечений. Вокруг этой потребности организуется диалог, в том числе и как пространство для терапевтических изменений. Потому что самосознание является результатом взаимодействия.

При нарушении ментализации клиент останавливается в возможностиговорить о своем состоянии. То есть, он страдает от того, что переживает тяжелые эмоции, но не может сделать шаг вперед и сделать заключение о том, из-за чего это происходит. Погружается в переживания, не имея возможности их назвать и тем самым присвоить, ввести этот элемент жизни в психическую реальность. В результате он как будто оказывается на необитаемом острове, не помня, откуда он пришел и куда направляется. Эта растерянность, эта прореха в созидании собственной жизни, является наиболее мучительной компонентой переживаний, поскольку любую трудность легче пережить, помещая ее в контекст общей жизненной ситуации. Итак, растерянность, возникающая из непонимания того, что происходит, как увеличительное стекло многократно усиливает страдание. Второй важной составляющей является переживание одиночества.

Под одиночеством здесь имеется в виду переживание эмоциональной недоступности себя для другого и наоборот. Это выражается в невозможности поверить в то, что терапевт действительно может сочувствовать и поэтому его поведение излишне рационализируется. Например, фразы “ты говоришь это всем” или “ты говоришь только потому, что не желаешь причинять мне страдание правдой” содержат в себе и высокую потребность в заботе и интенсивное сопротивление этому обнаружению. Складывается впечатление, что клиент сильно сдерживает в себе потребность в другом, потому что в глубине своего естества не верит в отклик с той стороны. Таким образом, становится непонятно как то, из-за чего происходит страдание, так и то, что будет полезным для исцеления. И переживания закрываются двойной печатью.

Клиент легко соглашается с тем, что соотносится с хорошо освоенным полюсом собственной неполноценности и испытывает трудности в ассимиляции опыта, подтверждающим его значимость для другого. Онисключает себя из пространства диалога так, как будто совместная деятельность невозможна и ничего не происходит “между”. Он объясняет происходящее или тем, что во всем виноват сам или тем, что другой имеет подозрительные мотивы, которым нельзя доверять. Соответственно, страдание, которое распознается, почти невозможно развернуть наружу, в просьбу о поддержке. Другими словами, для того, чтобы узнать себя, необходимо попасть в отношения - видеть себя глазами другого и тем самым видеть другого как “себя”.

Отсутствие диалога приводит к невозможности обмена репрезентациямимежду терапевтом и клиентом, когда последний не способен увидеть себя как элемент чужого восприятия и интегрировать эту перспективу в собственное представление о себе. Дефицит ментализации формирует серьезные трудности в течении терапевтического процесса, поскольку клиент “отказывается” интроецировать даже не столько репрезентацию, сколько паттерн эмоционально более богатых отношений. Доступ к собственной психической реальности формируется через разделение ее с другим, иначе существует возможность навсегда остаться в своей болезненной версии происходящего. Поскольку интерес терапевта воспринимается как издевательство, а его выжидательная позиция - как избегание.

Можно предположить, что подобное ощущение является результатом более раннего опыта, в котором произошла фиксация на дефицитарном аспекте объектных отношений. Нарушение ментализации возникают вследствие ненадежной привязанности. Значимый взрослый, недостаточно внимательный к эмоциональным потребностям ребенка, лишает его его возможности комфортно присутствовать в своем внутреннем пространстве, тем самым делая это место пустым и пугающим. Ребенок воспринимает отвергающее поведение родителя как следствие того, что он сам является плохим и эта атрибуция остается единственной и непоколебимой. Недостаточное контейнирование отрицательных аффектов со стороны взрослого в дальнейшем приводит к тому, что повзрослевший ребенок обучается их игнорировать, а не переживать. Таким образом, пугающее измерение эмоций становится стерильным, функционирующим в строго среднем диапазоне. Ментализация начинает с отсутствия границ между фантазиями и реальностью у ребенка и заканчивается слишком жесткими границами между фантазиями партнеров по диалогу, когда во внутренний мир ничего не способно проникнуть извне.

“Когда я чувствую, что ты можешь проникнуть в мой внутренний мир, я чувствую тошноту” - так может говорит клиент, ощущая опасное приближение другого. Отвращение в данном случае является более архаическим чувством, чем стыд, который регулирует возбуждение, когда что то становится явным для взгляда другого. Стыд возникает на границе взглядов, тогда как отвращение символизирует нарушение границ, проникновение под кожу, извлечение ужасного, когда не только другому, но и мне самому становится ясным то, что так долго удерживалось. В этом состоянии клиент ощущает свое внутренне пространство как ядовитое и пугающее. В его фантазиях терапевтические отношения пронизаны отвращением к нему и любые действия терапевта объясняются исходя из этой перспективы.

Можно предложить такую метафору: при нарушении ментализация мембрана, которая поддерживает разницу в психическом содержании внутреннего и внешнего мира, практически перестает функционировать и тогда их составы перемешиваются, становятся эквивалентными друг другу. В начале функцию подобной мембраны выполняет опекающий взрослый, который может или отражать аффект ребенка без изменений (например, впадая в ярость), или защищаться от него. И то и другое является вредным, делая реальность эквивалентной аффекту или замыкая аффект во внутреннем пространстве. Ментализация развивается благодаря способности родителя к хорошему контейнированию, то есть изменению аффекта и его символической переработке. Если родитель вместо адекватного отражения ощущений ребенка возвращает ему свои собственные реакции, тогда это формирует в последнем разрывы в идентичности, несоответствие между состоянием и его символом. Это приводит к нарастанию уровня тревоги как неспособности доверять собственным ощущениям.

В клинической практике нарушение ментализации часто встречается в форме пограничного личностного расстройства, постттавматического состояния, психосоматических заболеваний, эссенциальной депрессии. Дефицит метализации способствует формированию отношений зависимого спектра, при котором опыт заботы о себе, достраивающий собственную идентичность, располагается в другом человеке и не может быть окончательно присвоен. В этом случае контейнирование, как функция опекуна, не становится ментализацией, как собственной способностью к самоуспокоению. Вместо этого также не простраивается граница, но уже не между внешним и внутренним, а между собой и другим. В результате, Другой имеет власть над моими чувствами и наоборот, я ответственен за то, что происходит с ним. Переживания как будто существуют как предмет мебели, которыми можно манипулировать за пределами тела. В этом месте или контроль за переживаниями теряется или появляется власть контролировать переживания другого.

Другая метафора: до тех пор, пока клиент не способен доверить свою игру в “Я -плохой” другому человеку, он будет неспособен перекинуть мостик через пропасть между собственным воображением и воображением другого, которое обладает корригирующим потенциалом. Ментализация поддерживает баланс между следующими состояниями: когда между психической и фактической реальностью границ нет совсем и когда границы абсолютно непроницаемы; ментализация делает психическую реальность имеющей отношение к реальности фактической, но не определяемой ею полностью.

Открытость психической реальности к воздействию снаружи приводит к нереалистическим ожиданиям в отношении терапии. Клиент желает от своего терапевта немедленного утешения, тогда как последний, являясь фигурой переходного пространства, может утешать только символически. То есть находиться рядом с клиентом в тот момент, когда он переживает и приглашать его не только испытывать аффект, но и говорить о нем. Задача терапевта в том, чтобы не впадать в психоз клиента, сохранять трезвость тогда, когда от него ждут поддержки в отреагировании. Терапевт приглашает клиента в метапозицию по отношению к происходящему, делая его своеобразным “третьим” в диалоге, тем, кто наблюдает за взаимодействием двух.

Рискну предположить, что терапия так или иначе направлена навосстановление функции ментализации, которая в какой то период времени была локально потеряна, но эхо подобного срыва звучит в жизни клиента до сих пор. Когда мать хронически не угадывает потребности ребенка, то это фиксируется не как сложность матери, которая не способна на эмпатию, а как проблема ребенка, который не заслуживает хорошего отношения. Ментализация не справляется со своей работой, а именно - разделить мотив и результат - просто потому, что на этом этапе развития подобная задача оказывается слишком сложной. Но искажение идентичности сохраняется и в дальнейшем приводит к разным специфическим механизмам для ее компенсации. Например, личность формирует параноидную установку и начинает нападать и обвинять вместо того, чтобы признавать нужду и просить. В данном случае ментализация отвечает на вопрос - какой я в контакте с Другим сейчас?

Если однажды срыв ментализации приводит к ощущению себя жалким, ненужным и никчемным, то есть к таким переживаниям, которые маркируют невозможность хорошей привязанности и угрожают изоляцией, то в терапии клиент пытается ответить на вопрос - как я сейчас могу регулировать отношения и получать от них удовлетворение? В этом месте для настройки ментализации хорошо подходитфеноменологическая редукция, а именно, вынесение за скобки всего предыдущего опыта, ожиданий, обобщений и так далее. Остаются только я, ты и какой-то очень конкретный процесс между, который поддерживает взаимодействие и, таким образом, признание. Таким образом, глобальная задача по изменению саморепрезенаций решается очень маленькими шажками. Разумеется, восстановление способности к ментализации в терапевтических отношениях является первым этапом работы, за которым дальше следует признание реальности где с одной стороны, любви от родителей было достаточно для выживания, а с другой - ее кажущийся дефицит можно оплакать и жить дальше.

Следует признать, что провал в ментализации может случаться и со стороны терапевта. Такое случается, когда клиент атакует мощнымипроективными идентификациями и реальность терапевта, в которой он является поддерживающим и присутствующим для, теряет свое основание. В этом случае мы можем говорить о потере терапевтической позиции. Это нарушает равные Я-Ты отношения и делает терапевта внешним экспертом по внутреннему миру клиента, без опоры на опыт происходящего с ним. Эта ситуация избегания терапевтом собственных сложных переживаний тем не менее может быть полезна с точки зрения исследования процессов, предшествующих подобному состоянию.

Развитая ментализация у терапевта поддерживает напряжение интереса к клиенту, поскольку говорит о том, что опыт нельзя символизировать окончательно, так, чтобы в нем не осталось загадки. Что всегда остается некоторая тайна, которая будет доступна только клиенту и ему никогда не получится сказать: “ну вот, теперь я понял тебя до конца”. Можно сказать, что терапевическая работа происходит где-то посредине между двумя субъективностями - терапевт искажает эмоциональный опыт клиента для того, чтобы дать возможность в этом разрыве между “моим” и “не моим” развернуться новым перспективам осознавания; однако делает это в рамках диалога, который поддерживает связность контакта.

Обобщая вышесказанное, можно сделать вывод о том, что дефицит ментализации возникает в виде нарастания аффекта при угрозе текущей и значимой привязанности. Когда отношения по каким то причинам становятся слишком опасными в плане сохранения собственных границ, тогда сбой в ментализации останавливает надвигающуюся катастрофу. Благодаря этому человек как бы сохраняет себя в шизоидном домике, защищаясь, тем самым, от исчезновения в присутствии Другого. Дефицит ментализации становится способом остановить пугающую динамику отношений, поскольку в этом случае аффект изолируется от переживаний и, не смотря на бурные проявления, не приводит к появлению угрожающего опыта. Нарушение ментализация, как способности пробрасывать мостик между собой и Другим, становится формой побега из отношений, если диалог нельзя прекратить физически. Дефицит ментализации является проявлением нежелания что-либо решать прямо сейчас посредством лишения себя инструментария для подобного решений.