Зачастую она приходит тогда, когда ее ждешь меньше всего. Наибольшие страдания – насколько это вообще возможно – она приносит, появляясь в периоды от холодной середины октября до последней недели марта. Для нее нет исключений, как нет и правил. Нет границ, нет и атмосферы. Нет ее самой. Есть лишь ее последствия. О ней сложено множество легенд, стихов, песен, ее стремились победить тысячелетиями. Безрезультатно. Такова природа, дающая когда-то жизнь и отнимающая ее.
Смерть.
***
Я помню первое свое знакомство с ней. Дедушкина мама, баба Соня, тихо отошла в мир иной, когда мне было семь лет. Тогда я не понимал, куда она ушла, и спрашивал у дедушки: «Деда, а бабушка Соня скоро вернется?» Лишь теперь я понимаю, каких трудов стоило дедушке не показать все свои переживания. Тогда он взял меня на руки и что-то прошептал. Что-то успокаивающее. Что-то, о чем знал точно: все не так.
…а потом я еще долго – на протяжении полугода, если не больше – все ходил вокруг почерневшего дома, не решаясь зайти в отсутствие хозяйки. Дом стоял почти в конце переулка, впуская свет в выбитые поселковой шантрапой окна. От дома, в котором мы жили, до пристанища Софьи Павловны было километра полтора. Я часто забегал к ней и наблюдал простую картинку из жизни деревенской избы: баба Соня сидела на скамейке, кормила кур, весело гоняла рыжего кота, который, казалось, жил у нее уже целую вечность, стремившегося полакомиться свежей курятинкой, наливала воду в миску дворовому псу Полкану. Мужа она схоронила еще до моего рождения и сама справлялась со всем нехитрым хозяйством. Крепко запал в память факт, что не раз мы сидели на крылечке, она рассказывала что-то про войну, в которой принимала участие, а я жадно слушал. Впитывал в себя информацию об ином мире, не похожем на нашу тихую обитель.
Так непривычно было переглядываться с пустыми ставнями, сломанными рамами, смотреть на обветшавшую конуру, в которой уже никогда не будет того Полкана. Пес сбежал сразу же после смерти хозяйки.
Не помню, в какой момент я осознал, что никогда больше не увижу это сохранившее гладкость даже после восьмого десятка лет лицо, выбивавшиеся из-под платка пряди седых волос… Не услышу немного дребезжащего голоса, подзывающего кур или пса, рассказывавшего мне очередную историю и предлагавшего остаться на ночь, так как я часто засиживался здесь допоздна. Помню лишь, что я зарыдал прямо на проселочной дороге, потом открыл калитку и бросился внутрь дома, дергаными движениями распахивая двойные двери со сломанными замками. Больше я ничего не помню. Дальнейшая судьба дома так и осталась для меня неизвестной. Скорее всего, он до сих пор гниет в своей тихой обители, не в силах противостоять натиску мародеров и простой шантрапы.
***
А потом смерти поплыли чередой. Соседи, братья и сестры троюродных дядей и теть, родственники знакомых. Кто-то умирал сам, кого-то убивали, кто-то сводил счеты с жизнью самоубийством. Следующая смерть, потрясшая меня до глубины души, оборвала жизнь моего троюродного брата. Случилось это, когда мне было четырнадцать лет.
С Ромкой Зимиревым, абсолютным чемпионом Хабаровского края, а также Владивостока, Биробиджана и соседних областей и краев, по различным видам борьбы и боевых искусств, нас связывало не так уж и много. Более того, до начала шестого класса я даже не подозревал о том, какую силу несет в себе этот человек. Позже я узнал, что был случай, когда он один разобрался с группой людей, вооруженных палками и ножами. Но для меня он оставался лишь троюродным братом, поставившим себе цель научить хоть чему-то меня. Именно по его настоянию я стал ходить в секцию Греко-римской борьбы, тренер которой был лучшим другом Ромы. И я не знал, что этот молодой человек, которому недавно исполнилось 19 лет, скоро погибнет. Глупо и ненужно отдаст свою жизнь.
Однажды он увидел у меня на руке и на груди синяки, доставшиеся мне от ударов старшеклассника, стремившегося забрать деньги у меня и еще пары пацанов нашего класса. А когда мы отказались, он просто схватил одного из нас, швырнул его об стенку затылком, наградив оставшихся двоих (включая меня) рядом довольно болезненных зуботычин. Когда мы, скорчившись, протянули ему деньги, он схватил их и исчез, уверенный в своей безнаказанности.
Не зная того, КЕМ является мой собеседник, я рассказал ему эту историю. По описанию он узнал того, кто это сделал. Рассмеялся, потрепал меня за плечо и сказал, чтобы я не переживал.
…а на следующий день он учинил самосуд. При всем народе, при свидетелях, в состав которых входили и мы (наш класс), и класс обидчика, и даже пара преподавателей школы, в классном кабинете №9 он, человеку, на целых полтора десятка сантиметров выше него, сломал обе руки с легкостью, будто разламывая пополам хлебный батон. Даже одноклассники парня не рискнули вмешиваться, так как большинство из них знало Рому, дружило с ним и понимало, что если он бьет, значит, за дело. А уж если калечит…
Вот тогда впервые я и узнал, с кем имею дело. И от вопросов «Кем он тебе приходится?» устал отмахиваться уже на второй неделе после происшествия. Троюродный брат – было слишком протокольно, неизящно, но ничего иного я сказать о нем не мог.
А через год…
До сих пор никто не знает, КАК это случилось. До сих пор уголовное дело находится в архиве среди незакрытых. И до сих пор на Ромину могилу приходят люди. Они хотят знать правду, но сомневаюсь, что когда-нибудь можно будет со стопроцентной уверенностью сказать: это было так. Не иначе.
Я помню тот ужас, который охватил меня, цапанул за горло, когда к нам в дом буквально вломилась плачущая Наталья – Ромина мать, опустившаяся алкоголичка, можно было даже сказать, бичиха. А уж то, что бабушке с дедушкой, Тане и мне пришлось выслушать, задыхаясь от перегара и вони лоскутов одежды, не лезло ни в какие ворота.
Наталья выла. Буквально. Без всяких преувеличений. Она стенала, грязными ногтями вспарывая себе кожу на желто-синем лице, но не замечала этого. Несмотря на то, что Рома много раз устраивал ее в клиники, она не переставала пить. Она не любила Ромку полноценной материнской любовью, это было известно всем, он был для нее лишь кошельком, выдававшим деньги на опохмелки и иные запои. Его спортивных успехов вполне хватало, чтобы не помереть с голоду, он готовился поступать на следующий год в спецназ, а там уже, если получится, уйти в какую-нибудь службу безопасности.
…и чья-то бита прервала все планы, оставив бесчувственное тело лежать на мостовой. Когда примчались врачи на Скорой, он уже почти не дышал. Но медики все-таки откачали его, стараясь не смотреть на ужасную рану на ползатылка: мощный удар вдавил почти всю теменную часть головы внутрь. Он был обречен.
Мощный организм боролся как мог. Спортивная закалка пыталась творить чудеса. Но чуда не произошло. Роман Зимирев умер, не приходя в сознание, спустя чуть меньше двух месяцев после помещения в реанимацию.
Эти два месяца менты, многочисленные Ромины друзья со всего Хабаровского края пытались найти убийц. Но никого не нашли. Кто-то в драке нанес сильнейший удар битой по голове. Не было никаких подозрений, ничего, что прояснило было сцену убийства. Одно говорили точно – хотели убить. Не покалечить, а именно навсегда заставить уйти.
На похоронах собралось очень много народу, вся наша школа вышла во двор, прервав занятия. Я выбрался из микроавтобуса, одного из более пяти десятков средств передвижений, следующих за грузовиком с гробом, и подошел к своему классу. Ощутил на плечах чьи-то руки, мигом замерзшие уши улавливали чье-то горячее дыхание, кто-то хлопал по груди, по спине. У меня в глазах стояли слезы.
Два месяца потребовалось сердцу, чтобы устать перекачивать кровь, даже под напором мощных дефибрилляторов…
Два месяца понадобилось мозгу, чтобы окончательно позволить себя ранить тупым осколкам костей, попавшим внутрь…
Два месяца понадобилось пульсу, чтобы перестать биться…
…а мне понадобилось всего три дня, чтобы понять, как сильно я любил своего брата.
Рому помнили все учителя нашей школы. А директриса и вовсе получала за него благодарности от различных бонз спортивного мира в виде грамот школе, дипломов, каких-то иных наград…
Как мне потом рассказывали, еще долго не расходились по кабинетам школьники, глядя на торжественный кортеж из проезжающих машин.
Вполне ожидаемо на могиле с Роминой мамой случилась истерика. Она не хотела отпускать гроб, цеплялась в него ногтями, целуя и обнимая лицо с застывшей восковой маской. Ее еле оттащили от гроба. Там же, на кладбище, вкололи успокоительное.
А народу все прибывало и прибывало…
Шесть лет прошло, а я помню, как вся территория могилы, огороженная оградкой, была усыпана венками. Не было ни одного просвета, везде был лишь зеленый цвет веток и черные с золотом нашивки… От друзей… От любящих родных… От Биробиджана… Каким-то диссонансом смотрелись прилегающие могилы – лишь пороша снега покрывала их пространство, да небольшой гранитный крест в лучшем случае выделялся вверх…
***
Сегодня утром я проснулся в квартире один: матери не было, хотя еще вчера мы говорили, что проведем этот день дома, никуда не выходя. Я позвонил ей…
- Я сегодня на Хор поеду… Там теть Люба умерла…
«Ромина бабушка… Бабушкина сестра… Единственная сестра при восьми родных братьях… Двое из которых погибли в раннем детстве… Война… Жестокость…» - пролетали обрывки мыслей в голове.
- Ты домой-то хоть приедешь?
- Да, заеду на пару минут, тебе, беспомощному, инструкции дам…
Я не общался с Любовью Александровной вот уже больше трех лет. Моя память о ней хранит всего лишь то, что она довольно часто сидела со мной в раннем детстве и пекла вкусные пирожки с яблоками. То, что я приносил ей пару раз лекарства и продукты в общежитие… То, что у нее обнаружили какую-то странную болезнь, почти полностью парализующую опорно-двигательную систему нижних конечностей. Поэтому она очень медленно ходила. Когда я проходил к ней в комнату в общежитии, меня всегда удивляло: как можно жить в такой обстановке? Комната походила на склеп. Узкий пенал, по бокам которого кровать и стол, в углу шкаф, а единственное окно зарешечено и ветви огромного дерева не пропускают в комнату дневной солнечный свет. Тусклость. Висящая над кроватью лампочка без абажура мощностью явно не на сто ватт усиливала это сквозящее впечатление. Словно романы Достоевского дошли до наших времен. Такие у меня были ассоциации…
Ее будут хоронить завтра. Не знаю, будет ли являться это нарушением церковных канонов или нет… Я не поехал. Ненавижу похороны. Незнание как себя вести, траур, прощальные речи. Не мое, наверное.
Спокойным движением руки я поставил еще один крестик на листе с семейным древом. Однажды составленное по заказу Махарадзе, преподавательницы Римского, Гражданского, Трудового и Семейного права, оно меня немного увлекло.
…а когда-нибудь чья-то рука поставит такой же крестик на моем имени. Но мне уже будет все равно.
Momento mori…
***
Я себя абсолютно нормально чувствую. Кажущаяся депрессивность записи не несет моих чувств на момент помещения. Я спокойно научился относиться к смерти. Как к юридическому факту. И здесь речь не идет о циничности…