Настроение сейчас - Какое, к черту, настроение…

Через шесть часов я уеду на Хор. Как всегда, абсолютно ничего не решив.
У написанной пару месяцев назад страницы данного рассказа лишь месяц назад появилось продолжение, а сегодня и полностью устроивший меня конец. Да, я пересмотрелся и перечитался детективов, ну и что? Это разве плохо?.. Плохо другое, плохо то, что таким людям, как в этом рассказе, приходится вообще существовать…


Человек шел по улицам ночного города… Ему казалось, что он видит не Луну, но сияние фонарей, не звезды, но свет из множества окон, не редкий в последнее время снег, но серебряное конфетти, вылетающее из хлопушки. Человек подменял понятия: он прекрасно знал, что видит на самом деле, но ему хотелось лицезреть суррогаты, техническое оборудование, необходимое людям для полноценной жизни. Слабый ветер шевелил волосы как всегда неприкрытой головы, а вспоминался домашний вентилятор, жужжащий и нагоняющий тоску. Пролетавшие вдалеке машины сверху, наверное, напоминали две реки, текущие в разных направлениях… Опять подмена понятий. Природное, вечное, неуловимо притягивающее заменялось обыденным, механическим, нереально миражирующим. Где-то ругались люди, стараясь обвинить друг друга в том, что спустя некоторое время покажется таким смешным поводом… Где-то лаяли в ночи собаки, стремясь показать свою храбрость и готовность броситься на любого врага. Человек не был врагом никому. К этому стремились многие, а добиться смогли единицы. Человек шел спокойно, не торопясь, не перепрыгивая через завалы, а старательно перешагивая, не бегая на мигающий в это время суток желтый свет светофора перед машинами, а спокойно дожидаясь, когда очередной лихач докажет своей подружке, что он умеет водить машину на двух колесах. Человек никуда не торопился. Пусть торопятся другие, разве он им запрещает? На тот свет успеют все, но вон тот водитель, рискнувший проскочить мимо многотонного КАМАЗа, определенно, раньше иных-некоторых.

Он извлек из кармана куртки сигареты, попутно заметив, что в пачке осталось чуть меньше половины, достал спички. Зажигалок он не признавал, воспитанный в спартанских условиях. Чиркнув деревяшкой о разлохмаченный бортик коробка, закрывая «лодочкой» из ладоней тлеющий в темноте огонек, человек поднес его к губам. Вдохнув горьковатый дым, мгновенно прочистивший легкие, забитые шлаками от автомобилей, он присел на корточки. Затем резко встал, словно что-то вспомнив, отбросил окурок, рассеянно проследив взглядом его траекторию, и пошел вперед, не замечая резкой тишины, наступившей внезапно. Пройдя сто метров, он машинально повторил процедуру и закурил снова… Машинально, ибо его память сейчас была занята другим...

Он вспомнил о причинах, заставивших его закурить в первый раз в жизни. Это было давно, больше двадцати лет назад. Тогда погибла его неродившаяся сестра, мать и отец… Сколько лет ему тогда было? Пятнадцать? Шестнадцать? Или все же даже меньше? О том, что послужило причиной этому, он старался не вспоминать, но… Опять вмешивалась эта чертова подмена понятий!.. Когда не хочешь вспоминать, но не можешь себя заставить сделать это, стараешься заменить объект воспоминаний. Только не в данном случае.

Его лицо исказило ощущение боли. КАК можно привыкнуть к этому? Как осознать, что в юношеском возрасте остался один на всем белом свете?

Своих родителей он почти не помнил, их образ так и остался на могильных плитах. Боясь за свою психику, мальчик выкинул все фотоальбомы, дабы не растравливать память. Его мать умерла при родах, а отец… Отец так хотел второго ребенка, что настоял на родах, хотя и знал, что проходить они будут очень тяжело, возможно, с кесаревым сечением. А когда ему сообщили о смерти жены, он лишь тихо прошептал: «Простите меня…» И вышел. А на следующий день он выбросился из окна, оставив записку. Что в ней было – никому не известно. Или никто не хотел вспоминать? Как можно было оставить ребенка одного в такой ситуации? Все знакомые боялись, что мальчик повторит поступок отца: слишком многое на него свалилось… Но подросток знал тогда только одно: теперь он в ответе лишь сам за себя, и как бы ни был суров этот мир, он должен быть в нем победителем. И не поддаваться слабостям, какими бы горькими причинами они не были вызваны…

Губы мужчины тронула едва заметная улыбка. Оттенок горечи, такой же, как сигареты без фильтра, несла она. Победителем… Он не стал победителем, но и проигравшим его до сегодняшнего дня назвать было нельзя. Слишком многое он потерял, раздавая самого себя без остатка, полагая, что это окупится ему сторицей… Но лишь крупицы из десятков его знакомых были честными и играли по правилам. В основном, эти люди-исключения тоже на что-то рассчитывали. Холодный расчет. Дьявол, как же в последнее время стало модным бравировать этим качеством. Расчет был во всем: в браках, в договорах, даже в любовной страсти… И никто не понимал, какое тлетворное влияние оказывает эта хитроумная система, заставляя нас самих опасаться лжи и коварства, наблюдая за поступками людей, видеть умысел на вред твоим интересам даже там, где его по определению не могло быть.

Попытки изменить этот мир к лучшему никому не удавались. Политики, воины, журналисты, врачи, учителя… Во всех категориях были свои «волки», которые отнюдь не были санитарами… Которые радели не за общественный интерес, а за собственный карман. Иллюзия борьбы с ними хорошо описывалась в рыцарском романе Сервантеса о дон Кихоте. Борьба с ветряными мельницами. И мужчина, как мог, старался искоренить зло. Пока не понял, что Лернейская Гидра, умирая, передала свой секрет бессмертия витающему в тлетворном воздухе злу, породившему ее и теперь наблюдающему за агонией своего дитяти. И зло пронесло этот секрет через века, породив миллионы и миллиарды преступников, хищников, уродов…

Вернувшись из пустынь и гор Афганистана, мужчина, увидевший на никому не нужной войне горечь и страдания, сам не раз приносивший их своим врагам, их женам, детям, поклялся, что попытается хоть ненамного, но избавить свою страну от пакости. От насильников. От наркоторговцев. От убийц. Но для этого ему пришлось немного сломить себя: самому стать убийцей. Он не признавал модного западного слова «киллер». Это для профессионалов и для юных романтиков с неподсохшими кровавыми соплями. Он никак не называл себя, разве что, засыпая на стареньком топчане – памяти о матери и об отце – он проводил аналогии себя с Робин Гудом.

Мужчине легко было вспоминать свою первую жертву: маньяк, на счету которого более десятка юных девушек, а значит, более десятка семейных трагедий, инфарктов, смертей близких… Однажды, стоя на остановке, он услышал разговор, из которого понял, что из-за смерти дочери от рук чудовища отец семейства выбросился из окна, не в силах совладать с осознанием ситуации. Это напомнило ему о собственной утрате. Больнее всего было осознавать, что даже в случае поимки чудовище останется жить и даже не предстанет перед судом: невменяемость. Навыки, полученные в Афгане, помогли найти маньяка, а пуля из пистолета из привезенного с войны арсенала, как своего, так и вражеского, завершила дело. После этого был звонок в милицию и оставление весомых доказательств на месте «возмездия». Это был далеко не последний случай, когда он, в случае удачно завершенного дела, «отдавал» труп очередного подонка милиции.

Вскоре так получилось, что он стал брать заказы от убитых горем людей. Система связи была хорошо продумана и не афишировалась. Денег он не брал. Его основного заработка с лихвой хватало на его скромные потребности. Но всегда он ставил одно условие: человек, который был «приговорен», должен быть нелюдем, оборотнем, выходящим по ночам для кровавых развлечений, наркоторговцем…
За двенадцать лет он избавил мир от нескольких десятков чудовищ с человекообразными фигурами. Но тринадцатый год должен был стать последним в его списке. И последнюю запись в несуществующем личном деле должна была составить его собственная жизнь.
Он получил заказ на самого себя.

Мужчина докурил вторую сигарету и выбросил окурок. Он думал о том, что своей никому на самом деле не нужной местью, со своими попытками восстановить справедливость, он сам не заметил, как стал маньяком. Своеобразным, но все же маньяком. И когда по отшлифованной годами системе связи пришел очередной заказ, он не усмотрел в нем ничего подозрительного: какой-то убийца лишил жизни достойного человека, и теперь его жена, дети и старик-отец горюют, оплакивая утрату своего кормильца.

Это была его самая первая и последняя ошибка…

И вторичный заказ он сделал сам. Мог отказаться, но не стал. Ему было горько: он вдруг понял, что сам является причиной людских страданий. Не врагом никому, эти люди его не знали, они лишь оплакивали своих родственников. А еще он понял, что ничем не отличается от тех, кого он стирал с лица земли. Он еще не решил, когда сделает это. Но знал одно, заказчик должен быть доволен. И не его, заказчика, вина, что ему уже на это будет все равно. Ему было интересно, что же он будет делать ТАМ, откуда не возвращаются? Благородные цели и стремление сделать жизнь легче и чище обрывались в овраг кровавых чувств и методов. Не так надо было делать… Не так.

А как? Как он вообще мог допустить, что его подставят, и он, проверяя факты, на поверку окажется втянутым в заблуждение? Разве не боялся он когда-то ошибиться? Боялся, но думал, что такого с ним не случится, что цель всегда оправдывает средства.
Он решил напоследок разыграть родные внутренние органы: достал дешевый треснувший по дисплею телефон и набрал известный ему номер. Сообщил, что только что совершил очередное убийство подонка, отравив его.
После этого пути назад не осталось: с силой размахнувшись, он швырнул телефон в сторону дороги, достал из кармана таблетку и, не раздумывая, глотнул ее.
Последняя мысль в угасающем сознании была такой: «…интересно, сколько они будут искать убийцу?..»

Спустя 4 месяца дело №«ххххххх» закрыли. За недостаточностью улик. Как и все остальные его дела.