В колонках играет - MYSELF - Voodoo People (the Prodigy and Pendulum)Настроение сейчас - Terminal clinical depressionI
Внезапное появление демона в облаке дурно пахнущего дыма, сопровождаемого быстро скончавшейся вспышкой пламени, застало врасплох Чесни Арнстратера. Однако он довольно быстро пришел в себя. Существование демонов было неотъемлемой частью его начального образования, включавшего два часа в неделю, проводимых в воскресной школе, которой правила его мать, и нужно сказать, правила железной рукой. В отрочестве Чесни отошел от традиционной религии, поскольку обнаружил в Священном Писании слишком много нелепостей. Кроме того, куда более надежные истины он нашел в математике.
Однако все же сумел распознать демона, когда тот материализовался прямо у него на глазах. Впечатляющая, хотя и недолгая демонстрация пиротехники опалила столешницу почти готового покерного стола, так что первая реакция Чесни была вполне предсказуемой:
— Убери свою поганую фигню со стола!
Огромный, похожий на жабу демон с уродливыми, когтистыми ручищами обнажил кинжально-острые клыки.
— Предлагаешь мне удалить пентаграмму? — вопросил он голосом, вонзающимся в уши, как треск ломающихся костей.
— Что? — переспросил Чесни, в котором вдруг взыграл инстинкт самосохранения. — Я ничего не предлагал, если не считать того, что неплохо бы тебе вернуться туда, откуда пришел.
— Слушаю и повинуюсь, — ответил демон. — Только подпиши вот тут и тут, начиная с этой строчки.
В его лапе появился пергамент. Развернув его, демон когтем показал три места, отмеченных крестиком.
Чесни решил, что автор документа учился каллиграфии у сейсмографа: пергамент испещрили острые буквы, нацарапанные с поистине свирепой злобой. Кое-как он умудрился расшифровать содержание, после чего негодующе воскликнул:
— Ни в коем случае! Задумал получить мою душу?! Не выйдет!
— Но это стандартное соглашение. Ты вызываешь одного из нас, мы исполняем твое желание, ты жертвуешь своей ничтожностью.
— Че-е-ем?!
— Технический термин. Так обычно выражаются там, откуда я пришел.
— Да мне плевать, — отрезал Чесни. — Моя душа — вовсе не ничтожность. И не мелочь. Я ничего не подпишу.
— В таком случае, мы не сможем исполнить твое желание.
— У меня нет желания. Лучше возвращайся туда, откуда пришел.
— На мой взгляд, звучит как желание.
— А на мой — нет! — рявкнул Чесни, отсасывая кровь, все еще сочившуюся из-под ногтя большого пальца левой руки, и одновременно размахивая зажатым в правой руке молотком. — Это извращение всей концепции желаний. Особенно если желание стоит мне души.
Демон раздраженно нахмурился. Зрелище было не слишком приятным, но Чесни стоял на своем.
-, Говорю же, проваливай!
— Не могу, — буркнула жаба. — Ты вызывал меня. Я здесь, пока не сделаю того, в чем ты нуждаешься. Даже если придется работать сверхурочно, за что, как тебе следует знать, я ничего не получу. Так что валяй, подписывай соглашение — и за работу.
— Я не вызывал тебя, — твердил Чесни. — Это какая-то ошибка.
Демон прищурил желтые глаза.
— Слушай, мне все это надоело. Я стою на твоей пентаграмме, верно? И это твоя кровь, исторгнутая из левой руки, той, что со стороны сердца? И это ты сказал: «ходи-оди-шалаам-а-шамаш-уо-уанга-ки-йай», так ведь?
— А, — кивнул Чесни, — теперь понимаю. И даже могу объяснить.
Все началось с Летиши Арнстратер, матери Чесни, которая в одиночку растила его с раннего детства, после того как Вагнер Арнстратер, его отец, растворился в пространстве вместе с официанткой из закусочной для дальнобойщиков. Летиша, женщина набожная, не выносила грубых манер и непристойных выражений, чем в равной степени отличался ее муженек. Позже ее сын частенько гадал, хотя так и не набрался храбрости спросить прямо: какое странное стечение обстоятельств привело к брачному, хотя и временному, союзу родителей?
Однако по мере взросления кое-что становилось все более ясным: самое безобидное ругательство вознаграждалось холодным взглядом, остывшим ужином и ледяным молчанием. Естественно, что Чесни из духа противоречия ощущал неодолимую тягу к сильным выражениям, но, не смея высказаться вслух, заменял их всякой тарабарщиной. Привычка сохранялась еще долго после того, как он уехал из дома, чтобы поступить в колледж.
В колледже он обнаружил поразительное многообразие и красоту взаимосвязи между цифрами. Это стало его страстью и увлечением. Хотя у него не хватало таланта, чтобы делать карьеру математика, диплом помог получить должность младшего актуария[1] в не слишком солидной страховой компании. Целыми днями Чесни оценивал риски смерти или инвалидности для крохотных ломтиков, вырезанных в числовом виде из демографического спектра. Вечера были отданы второй страсти, обретенной в колледже: красочным комиксам, особенно тем, в которых описывались чудаковатые талантливые индивиды, боровшиеся с преступностью на добровольных началах.
Разжевывание цифр соответствовало психологии Чесни, ставшего к тому времени безнадежным интровертом. Актуарии вряд ли могут считаться душой общества: впрочем, этого от них и не ожидают. Все сотрудники его отдела, как и сам Чесни, не имели друзей. Однако пятеро из них постепенно приобрели привычку собираться друг у друга дома, чтобы поиграть в покер. Чесни пригласили в компанию, когда один из пятерки отбыл в отпуск.
Играя в покер, Чесни никогда не пользовался своими математическими познаниями. Обычно он делал ставки на карты младшей масти и не гнался за большими выигрышами. Да и не в выигрыше было дело: главное — участие, риск и возможности, которых лишаешься, если рано выходишь из игры. Это расположило к нему других игроков, руководимых чистой корыстью и желанием выиграть, что позволяло перекачивать деньги из бумажника Чесни в их собственные.
Игроки поочередно собирались в чьем-нибудь доме. Принимать их в следующий раз предстояло Чесни. Но он жил в тесной однокомнатной квартирке в самом центре города. У одной стены находилась откидная кровать Мерфи, у противоположной ютилась кухонька со стойкой и двумя высокими табуретами. Остальная мебель состояла из дивана, перед которым стояли журнальный столик и пластиковый стул. Здесь негде было сесть, а тем более играть в покер, даже если двое усядутся на кровать Мерфи. Чесни обратился в мебельные интернет-магазины и нашел пять складных стульев, которые можно было хранить в выделенной ему подвальной кладовке. Но все поиски покерного стола приличных размеров оказались напрасными. Они рассчитывались на семерых игроков и не помещались в маленькой квартирке. Поэтому Чесни решил собственноручно сделать такой стол-пятигранник, так что при известной ловкости и старании все могли прекрасно уместиться.
Итак, Чесни отправился на лесопилку, где по его чертежу выпилили столешницу, после чего купил готовые ножки в магазине «Сделай сам». Вооружившись дрелью, отверткой со сменными насадками, отрезом зеленого сукна, коробкой мебельных гвоздей и молотком, он приступил к делу.
— Так что, как видишь, — закончил он свой рассказ, — я прибивал сукно к столешнице и ударил себя молотком по пальцу. Да так сильно, что кровь пошла. Поэтому и выругался — в собственной манере, и тут появился ты.
Он снова принялся сосать палец.
— Пойми же, это ошибка.
Взгляд демона оказался еще холоднее материнского.
— Воображаешь, что я с поджатым хвостом вернусь к своему начальству?
— Но я сказал правду.
— Там, откуда я пришел, правда — не слишком ходовой товар.
— Я произнес слова совершенно случайно, вовсе не собираясь никого вызывать. Хаотичное сочетание звуков, не более того. За ними не стояло никакого намерения.
— Намерения? Это уловка?
— Вовсе нет. Это объяснение.
— Так ты определенно не желаешь подписывать соглашение?
— Определенно.
Демон развел огромными когтистыми лапищами: ну в точности гигантская зубастая жаба, отказывающаяся отвечать за последствия.
— Однако позволь сказать, что ничего еще не кончено.
Очередная вспышка пламени — и окутанный клубами вонючего дыма демон исчез так же быстро, как появился.
— Думаешь, что самый умный?
Вопрос вернул к действительности Чесни, погруженного в перипетии очередной серии комикса «Защитники справедливости». Вопрос подкреплялся облаком серного дыма и был задан мрачным голосом, звучавшим так, словно исходил от больного ангиной тиранозавра. Чесни поднял глаза. На другом конце скамьи в мини-парке, где он часто ел свой ланч, стоял еще один демон.
У этого была голова хорька, укомплектованная сабельно-кривыми клыками и угольно-черными глазами размером с блюдца. Ростом с маленького мальчика, он, однако, обладал телом широкоплечего пузатого громилы, затянутого в полосатый костюм с широкими лацканами. Но главное — двухцветные лакированные штиблеты с гамашами, застегивавшимися на длинный ряд кнопок. (Чесни знал, что это гамаши: Пингвин носил точно такие в комиксе про Бэтмена.) В коротких волосатых пальцах демона тлела недокуренная сигара.
— Простите?
— Прощать — не наше дело, парень. Это по другому ведомству.
— Другому ведомству?
Демон лениво ткнул вверх большим пальцем.
— А! — догадался Чесни. — Полагаю, здесь какая-то ошибка…
— Учти, мы ошибок не делаем. Так что нам нужно выяснить эти небольшие непонятки. И по-быстрому. Шнель-шнель!
— Почему вы так разговариваете? — удивился Чесни.
— А что такого? Вроде все ваши мордовороты так и выражаются.
— Времена изменились. Мы ушли вперед. Да и вам следовало бы.
Демон придвинулся ближе и положил горячую руку на плечо Чесни.
— Мы можем заключить классную сделку, приятель.
— Нет.
— Ты еще не слышал предложения. Это что-то!
— Хотите сказать: «предложение, от которого невозможно отказаться»?
Узкие губы растянулись в гримасе. Чесни надеялся, что это — улыбка.
— Эй, мне это нравится. Беру на вооружение.
— Оставьте меня в покое, иначе я позвоню… — Закончить угрозу удалось не сразу. Сначала пришлось подумать: — То есть пойду к священнику.
Демон пожал сутулыми плечами:
— Гнилой базар, парень. Сейчас я смоюсь отсюда и вернусь, когда останешься один.
— Ладно, — вздохнул Чесни, — делайте свое предложение, но ответ услышите все тот же.
Не успел он договорить, как парк исчез. Он стоял в маленькой комнате, в стены которой были врезаны металлические дверцы различных размеров. Каждая имела номер и замочную скважину.
— Где я? — спросил он.
— Швейцарский банк. Бери. Не стесняйся.
Он стукнул в дверцу, и панель откинулась. Из ниши выдвинулся металлический ящик. Демон откинул крышку. Внутри оказались пачки банкнот, футляры с драгоценностями и два слитка чистого золота.
— Все это мое, полагаю? — осведомился Чесни.
— И это только для начала.
— А владелец не будет возражать?
— Там, куда он отправляется, кэш не в ходу.
— Нет, спасибо.
Круглые глаза хорька сузились.
— Оки-доки. Как насчет этого?
Они перенеслись в полутемную комнату. Немного сориентировавшись, Чесни сообразил, что это спальня… нет, поправил он себя, будуар.
Демон что-то сделал, и свет стал ярче. На большой круглой постели с атласными простынями и многочисленными шелковыми подушками раскинулась грудастая блондинка: глаза закрыты, губы, наоборот, чуть приоткрыты в блаженной дремоте. Одежда на ней была весьма скудная, но эти несколько лоскутков усиливали впечатление. Подобные живые картины были настолько внове для Чесни, что он с величайшим трудом отвел глаза.
— Ну, что скажешь? — бросил демон, многозначительно подмигнув.
— Нет, — повторил Чесни, хотя коротенькое слово, казалось, застряло в глотке.
— Так ты еще и разборчив?
Блондинку сменила не менее щедро одаренная природой брюнетка. Эта сонно потягивалась, выставляя на обозрение части своей анатомии таким образом, что Чесни невольно застонал. Но, нужно отдать ему должное, держался стойко:
— Нет.
— У нас полный ассортимент, — заверил демон, и Чесни завороженно уставился на роскошную рыжеволосую особу, при виде которой Тициан окаменел бы на венецианском Мосту Вздохов эпохи Возрождения.
— Нет!
Демон склонил голову и шевельнул пальцем. Рыжая исчезла, а вместо нее на постели обрисовался обнаженный мускулистый молодой человек с выдающимися достоинствами.
— Ни за что! — завопил Чесни. — Вы зря тратите свое время. — Он глянул на часы: — И мое тоже.
— Не гони! — посоветовал демон. — Я еще не все козыри выложил.
Будуар растворился в воздухе, и теперь они стояли посреди кабинета, чем-то очень знакомого Чесни. Потом он увидел президентскую печать, вытканную на ковре, и отметил, что помещение имеет овальную форму.
— Как насчет этого? — спросил хорек.
— Вы, должно быть, шутите.
— Сюрпри-и-из!
— Отнесите меня обратно.
Демон долго изучал его, прежде чем спросить:
— Слушай, парень, что тебе еще надо? Деньги, шлюхи, власть… тебе мало?
— Ничего мне от вас не нужно. Оставьте меня в покое.
Чесни едва успел моргнуть, как вновь оказался на скамье в парке. Демон приблизил морду к лицу Чесни, и тот заметил, как в центре зрачков загорается красное пламя.
— Приятель, ты должен заключить сделку, — уговаривал демон, — иначе заработаешь кучу неприятностей не только себе, но и людям, которым этих неприятностей не желаешь.
Чесни гордо вскинул свой маленький подбородок:
— Я не собираюсь никому причинять неприятности. Говорю же, это была ошибка.
Демон зарычал и вскинул узловатый кулак:
— Ну, умник, сейчас я тебе…
Но поскольку сидевший на скамье мужчина не дрогнул и не съежился, тварь поспешно сложила ладони и умильно улыбнулась, если подобное можно сказать о хорьке с двумя острыми клыками.
— Слушай, парень, — снова начал он, — я всего лишь делаю свою работу. Под моим началом дюжина демонов, и у всех дел выше крыши. Нам дурака валять некогда. Поэтому подписывай, или все последствия падут на твою голову.
— Вы не понимаете… — начал Чесни.
— Ну чего еще я не догоняю?
Чесни немного подумал.
— Знаете, для меня понятие Ада или Рая никогда не имело особого смысла. Но теперь являетесь вы, и становится ясно, что игра ведется честная, как твердили священники каждое воскресенье, пока я рос.
— Не захочешь же ты слушать блеянье этих святош!
— Именно, что хочу. Видите ли, если я заключу сделку, значит, поимею здесь, на земле, несколько веселых годков, при условии, конечно, что вы не облапошите меня, отыскав лазейку в пунктах, напечатанных мелким шрифтом. Ну а потом, фюйть — и мне целую вечность придется жариться на раскаленных угольях. Или же я отвергаю все соблазны и после смерти попадаю в Рай. — Чесни развел руками: — То есть спокойно занимаюсь математикой.
— Большинство людей, с которыми нам приходится иметь дело, видят это в другом свете, — заметил демон.
— Я — актуарий.
Демон явно встревожился:
— Слушай, ты не знаешь всей сути. Я пытаюсь покрепче завинтить крышку на этой штуке, но если ты откажешься от игры, она может взорваться. Попросту говоря, взлететь в небо. Сечешь?
— Нет. А вы не понимаете меня. Как там говорили в ваше время? Смывайтесь? Сматывайтесь? Делайте ноги?
Он снова углубился в «Защитников справедливости», а когда услышал хлопок, означавший исчезновение злодея, глянул на часы и обрадовался, увидев, что прошло всего несколько минут. Ему хотелось закончить комикс до начала работы, тем более что здесь изображался один из самых любимых его героев: деликатный, воспитанный очкарик курьер UPS,[2] смело выходивший на битву с наркокартелями и международными террористами в зловонных трущобах разлагающегося мегаполиса. Одетый в коричневое скромный борец с преступностью вот-вот покажет моджахеду, прошедшему курс в школе ниндзя, где раки зимуют.
— Давай, Драйвер, давай! — выдохнул Чесни.
Субботним вечером он готовился к игре в покер. Купил кукурузные чипсы «такое», соус сальса и больше банок пива, чем мог вместить мини-холодильник. Стол выглядел классно. Кровь с сукна он счистил содовой.
Чесни спустился вниз в кладовку и забрал оттуда пять стульев. Толкнув локтем дверь в квартиру, он с удивлением узрел стоявшую у стола маленькую блондиночку в передничке и гольфах.
— Ты заблудилась? — спросил он.
— У меня всего один вопрос, — ответила она. Как ни странно, голос исходил не от девушки, а из клыкастой пасти рубиново-красной змеи, высунувшей голову из того места, где должен был находиться язык незнакомки, будь она действительно человеком, а не очередным демоном.
Чесни опустил стулья на пол:
— Что еще?
— Только ответь, ты готов идти до конца? — спросила Змеиный Язык.
— Готов, — кивнул Чесни. — Видишь ли, я не слишком много думал о душе, пока вы не стали ее требовать. Теперь, полагаю, она стоит того, чтобы за нее цепляться.
Змея убралась, откуда явилась, а демон скрестил руки на груди и уставился на Чесни оценивающим взглядом. Парень заметил, что к лямке передника была прикреплена большая пуговица с изображением скрещенных вил на фоне языков пламени. Внизу стояли буквы: АБЗДДИ (Адское братство злых духов, демонов и искусителей).
— Что это за пуговица? — спросил Чесни, но демон не ответил. Закончил осмотр, кивнул, словно подтверждая правильность собственных мыслей, и исчез. Поскольку больше ничего такого не произошло, Чесни расставил стулья вокруг стола. И в ту же секунду зазвонил телефон. Это оказался Клей, не самый лучший игрок из пятерки, зато не делавший секрета из своей алчности.
— Все уже устроено, — сообщил ему Чесни.
— Сегодня я не играю.
— Почему нет?
— Не знаю. Уже собирался выходить из дома, и вдруг весь кураж пропал.
— Но ты нам нужен, — возразил Чесни. — Четырех игроков недостаточно.
— Прости, — буркнул Клей и повесил трубку.
Чесни сложил стул и прислонил к стене. Телефон зазвонил снова. Рон, тот, кто когда-то пригласил Чесни в компанию.
— Я не приеду, — коротко сообщил он. Как и Клей, он не заболел и не застрял в пробке.
— Кураж пропал? — спросил Чесни.
— Угу. Вообще ничего не хочется делать.
Чесни сложил второй стул. Он еще никогда не играл в покер втроем. Вряд ли это так уж интересно.
Еще через десять минут, как и следовало ожидать, и Джейсон, и Мэтт предупредили, что не приедут. Расстроенный Чесни собрал стулья, снес обратно в кладовку и пошел разбирать стол. Вернулся к забитому пивом холодильнику и пакетам с чипсами, сваленным на стойке, открыл банку, разорвал пакет и уселся на диван. Обычно пиво и чипсы «такое» были его любимым перекусом, особенно, если обмакнуть последние в жгучий соус сальса, который он также покупал бутылками. Но теперь, немного утолив голод и жажду, наработанные за время переноса мебели, он вдруг почувствовал полное отсутствие аппетита и вылил остатки пива в раковину.
Чем бы заняться?
Чесни решил было пойти и взять напрокат DVD — что-нибудь вроде жесткого порно. Но почему-то грешные мысли потеряли свою привлекательность. Он действительно жалел о несостоявшейся игре: только в эти моменты он чувствовал себя немного неистовым и непредсказуемым.
Наконец Чесни натянул пальто и отправился в лавку комиксов. Сегодня должен выйти новый выпуск «Свободу пяти!». Он шел своей обычной походкой, опустив плечи, сунув руки в карманы, сосредоточенно глядя вниз. Конечно, встречаться глазами с прохожими не считалось в его районе таким уж опасным. Но компенсации даже за минимальный риск ему не получить. Никто не улыбнется в ответ на приветливый взгляд.
Он не успел уйти далеко, когда в его одинокие мысли проник уровень фонового шума. Чесни огляделся. Эта часть даунтауна оживала в субботние ночи. В его квартале имелись два старомодных бара и ночной клуб, где двадцать с чем-то посетителей самозабвенно отплясывали, впав в транс, вызванный комбинацией водки, стробоскопических огней и такого количества децибел, что шансы не оглохнуть к пятидесяти практически сводились к нулю.
Сумерки сгущались: в это время мостовая обычно забита машинами, бары — пьяницами, а в дверях ночного клуба уже полагается торчать вышибалам. Басовые ноты голосов вышибал оттеняют теноровые ноты клаксонов и трели смеха девичьих компаний, дополняющих какофонию звукового пейзажа субботней ночи.
Но сегодня улица была пустой, если не считать пары машин, чинно двигавшихся мимо свободных парковок. Звуковая система клуба молчала. Никакого девичьего визга. Потому что девушек не было. Тротуары и бары тоже были практически пусты.
Может, по телевизору дают что-то классное? Поэтому и парни не пришли? Уже не впервые Чесни упускал очередной поворотный пункт в масс-культуре. Сослуживцы давно перестали спрашивать его, как он относится к тому или иному американскому идолу.
Он принялся копаться в неподатливой памяти. Должна приехать некая силиконовая певичка, кумир тинейджеров: он подслушал, как офисные клерки сетовали, что их дочери собирались приобрести билеты сразу же после того, как заработают интернет-кассы. В прошлый раз все было распродано примерно за минуту. Но это событие послужило бы причиной отсутствия исключительно девочек-подростков. А сегодня квартал почти опустел.
Чесни позволил взгляду скользнуть дальше. Второй квартал, следующий за ним… везде одно и то же. Мостовая и тротуары безлюдны.
Может, случилось нечто глобальное? Нападение?
Чесни решил забыть о выпуске «Свободу пяти!» и поспешил назад, к себе. Включил телевизор и увидел ведущую новостей, сообщившую, что какое-то голосование в конгрессе прошло не так, как ожидалось.
Изображение переместилось к репортеру, стоявшему перед сенатом. Оказалось, что обсуждение законопроекта по дополнительным бюджетным расходам провалилось в очередной раз. Даже сенаторы, обычно поддерживавшие наиболее любимые проекты, на этот раз дружно проголосовали против. Чесни немного послушал, правда без особого интереса, и хотел уже переключить канал, когда заметил некоторую странность в манере поведения репортера. Как правило, комментатор придавал каждому слову нарочитую значительность, словно в самом факте произошедших событий была его, журналиста, особая заслуга. Теперь же он читал текст так монотонно, словно держал перед глазами список сданного в прачечную белья.
Чесни подумал, что все это очень необычно.
На экране вновь возникла ведущая. Чесни машинально взглянул на нее, и в мозгу что-то щелкнуло. Еще одна странность: женщина была довольно небрежно причесана и одета да и выглядела не такой холеной, как всегда. Скорее, вполне обыденной. И держалась без присущего людям ее профессии апломба.
По какому-то совпадению следующим шло сообщение о приезде певицы-подростка, кумира сверстниц. Ведущая отметила, что хотя аншлаг ожидался в течение первых нескольких минут после открытия интернет-касс, но прошло уже больше часа, а пока продано всего несколько сотен билетов. Да и те, судя по всему, куплены любящими родителями, дедушками и бабушками в подарок своим чадам и внукам.
Новостной выпуск продолжался. Телекомпания в прямом эфире передала, как террористка-шахидка, намеревавшаяся взорвать полицейский участок в Пакистане, сняла пояс смертника и сдалась полисменам, дежурившим у входа. Те, вместо того чтобы втащить ее внутрь и подвергнуть допросу под пытками, уселись вместе с ней на крыльцо и вели негромкую беседу, сопровождаемую кивками, выражавшими взаимное, хотя и печальное согласие.
Чесни пробежался еще по нескольким новостным каналам и наткнулся на ток-шоу в прямом эфире с брюзгой-ведущим, обожавшим втаптывать в грязь гостей оскорблениями и язвительными намеками. К своему удивлению, Чесни увидел хама-ведущего, неловко скорчившегося на стуле, и бородатого профессора на месте приглашенного гостя. Оба вели вполне мирный разговор, время от времени пожимая плечами. Обычно желчный ведущий на этот раз спокойно заявлял:
— Так или иначе, особого значения это не имеет.
Ученый энергично кивнул.
— Вы совершенно правы, — согласился он.
Чесни снова щелкнул пультом. Творилось что-то необычное, вот только что именно? Может, новая вспышка гриппа?
Он включил развлекательные каналы, нашел любимый ситком, где речь шла о распадающейся семье. Диалоги обычно состояли из саркастически-уничтожающих реплик. Раньше кое-какие сальности и словесные поединки так смешили Чесни, что у него кола шла носом. Но сегодняшняя серия казалась непрерывным потоком ничем не оправданной жестокости. Он даже не усмехнулся, хотя невидимая публика заходилась в пароксизме веселья, когда страдающий ожирением молодой актер, исполнявший главную роль, принялся распространяться о сексуальных похождениях непрерывно курившей тещи.
Чесни выключил телевизор. Тишина в комнате казалась оглушительной: ни клаксонов, ни рева двигателей, доносившихся с улицы, ни музыки, грохочущей из соседских стереосистем…
Чесни был окончательно сбит с толку. Он уж снова решил отправиться в лавку. Но почему-то сегодня комикс «Свободу пяти!» его не манил. Немного подумав, он решил, что, должно быть, расстроен провалом своей первой попытки принять гостей. А может, у него грипп начинается?
II
Утро воскресенья неизменно знаменовалось звонком матери Чесни, требующей немедленно переключиться на очередной религиозный канал, дававший ей необходимую зарядку для души. Чаще всего это был Новый Храм Воздуха, красой и гордостью которого являлся преподобный Уильям Ли Хардейкр. Высокий, широкоплечий, лет пятидесяти, с серебряными волосами, выглядевшими так, словно были отлиты в специальной форме, он носил большой перстень с бриллиантом, сверкавшим так же ярко, как его пронзительно-голубые глаза. Представляете, какое впечатление производил он на верующих, когда воздевал руки к небу, чтобы призвать божественный гнев на очередную знаменитость, чье недостойное поведение привлекло его внимание на этой неделе?!
Преподобный Билли Ли начинал карьеру в качестве адвоката, посредника в трудовых спорах. Добившись успеха в своем деле, он неожиданно подцепил литературную чесотку и принялся сочинять весьма низкопробное чтиво, действие которого, как правило, проходило на арене корпоративного права. Разродившись седьмым блокбастером, он неожиданно ощутил нечто вроде духовного прозрения и, отрекшись и от закона, и от литературы, поступил в семинарию. А когда вышел, организовал Новый Храм Воздуха.
Шоу неизменно начиналось с того, что сидевший за письменным столом Хардейкр комментировал новости прошлой недели. Его анализ был неизменно умным, острым и зачастую проницательным, особенно если речь шла о разоблачении лицемерия сильных и известных мира сего. Последние десять минут, как правило, посвящавшиеся определенной знаменитости, журнал «Тайм» однажды назвал публичной поркой. Подобно обвинителю, державшему заключительную речь перед жюри присяжных, священник перечислял пороки и проявления эгоизма избранной на эту неделю жертвы, после чего приглашал легионы зрителей написать объекту критики — он всегда имел при себе адреса бедняг, которые охотно раздавал, — приглашая их выразить свое мнение по поводу данного субъекта. Летиша Арнстратер никогда не упускала такой возможности и обожала по телефону зачитывать Чесни отрывки из своих произведений, уговаривая сына включиться в кампанию по избавлению мира от зла, постоянно обличаемого преподобным Билли Ли, который смело вел в бой войска своих последователей.
Но сегодня телефон Чесни почему-то не звонил. Радуясь, что его оставили в покое, Чесни встал поздно, съел миску кукурузных хлопьев, заодно перечитывая выпуск про Драйвера, тот самый, где герой бесстрашно разрушает замыслы злодеев похитить прелестную дочь миллиардера. Но хотя он по привычке восхищался искусством художника, особенно теми рисунками, где изображались бесспорные внешние достоинства жертвы похищения, все же на этот раз история не захватила его с такой силой, как обычно.
Телефон по-прежнему молчал. Уж не случилось ли чего-то с матерью? Впрочем, с таким же успехом что-то могло бы случиться с Гималаями. На нее так же мало влияли поступки других людей, как на гору Эверест — крошечные задыхающиеся создания, ползущие к покрытой вечным снегом вершине, если не считать, конечно, тех случаев, когда речь шла о грехах, совершенных известными людьми, особенно тех, которые Летиша именовала «грехами плоти», причем под этим определением она не подразумевала, например, чревоугодия. Те несколько воскресений, в которые она не звонила сыну, совпадали с особенно завораживающими спектаклями преподобного Билли Ли.
Чесни нашел пульт и переключился на Новый Храм Воздуха, который давался в прямом эфире именно в это время.
Ему удалось поймать преподобного Билли Ли в кульминационный момент его инвектив.
— Похоть и совокупление, братья и сестры! Содом и Гоморра! Нечестивая роскошь, блудница вавилонская! Но, скажу я вам, это ничто в сравнении с последними выходками «скверного мальчишки», прославленного ТиШона Бугенвилля!
Чесни уже где-то слышал это имя: Бугенвилль был футболистом, расстрелявшим «лексус» своей девушки, чье поведение перестало ему нравиться. Бедняга вроде бы не проявил особого рвения, когда девица потребовала очередную шубу.
Чесни приглушил звук. Проповедник вошел в раж: шлем серебряных волос сверкал в стратегически расставленных прожекторах так, что образовывал нимб над его вдохновенным лицом. Голубые глаза вспыхивали, квадратный подбородок слегка выдвигался, едва с губ слетала чеканная фраза, по виску текла капля пота. Чесни сразу представил, как мать сидит на большом мягком диване, подавшись вперед и сложив на коленях руки, а на щеках горит румянец. ТиШон уж точно получит памятное послание от Летиши Арнстратер!
— Значит, так и есть, мать слишком занята! — подумал Чесни. Но тут произошло нечто странное: внизу экрана поползла строка, из которой стало ясно, что сегодняшняя программа не будет показана, вместо нее дается повтор прошлой передачи. Администрация канала приносит извинения за доставленные неудобства.
Чесни щелкнул кнопкой. Сейчас должен начаться прямой эфир футбольного матча. Он нашел предматчевое интервью с молодым человеком, который, по словам ведущего, считался самым высокооплачиваемым игроком НФЛ, и вдруг сообразил, что это не кто иной, как ТиШон Бугенвилль. Игрок со слезами на глазах каялся в давнишнем пристрастии к кокаину и женщинам нестрогого поведения. Спортивный комментатор, бравший интервью, тоже почти рыдал.
— Какой ужас, — лепетал он захлебываясь. Столь искреннее сочувствие окончательно сломило ТиШона, который, постыдно расклеившись, принялся громко всхлипывать.
— Да что тут, хепти-ду-да, творится?! — вслух удивился Чесни, переключаясь на воскресное шоу политических обозревателей. Но трое завсегдатаев не орали друг на друга и не обменивались, как обычно, оскорблениями. Мало того, им, кажется, вообще нечего было сообщить друг другу, а все сказанное, по мнению Чесни, было лишено какой бы то ни было убедительности.
Он выключил телевизор, вышел из дома и направился в парк на берегу реки — оживленное местечко, особенно в такие теплые дни, как сегодняшний: парочки, обнимавшиеся на травянистых склонах, скейтбордеры, подначивающие друг друга попробовать очередной потенциально смертельный трюк на ступеньках-сиденьях бетонного амфитеатра, люди постарше, гуляющие парами по асфальтовым дорожкам и грозящие тростями лихачам-роллерам.
Но сегодня только двое одиноких прохожих таращились в мутный речной поток. Какая-то женщина сидела на ступеньках амфитеатра, задумчиво подперев руками подбородок. Чесни миновал мемориал павшим в гражданской войне и по привычке зашагал к баскетбольной площадке и тележке с хот-догами. Он всегда покупал дымящийся чили-дог, щедро сдобренный жареным луком, и съедал, присев на ближайшую скамейку и подсматривая за бегущими от инфаркта женщинами.
Но сегодня в радиусе видения не наблюдалось ни одной трясущейся груди, и Чесни, лениво откусив сосиску, положил ее рядом и оставил остывать. Продавец хот-догов закрыл свою тележку и медленно покатил к парковке.
— Что происходит? — громко спросил Чесни.
— Вы это нам? — осведомился голос из-за спины.
Чесни обернулся. Оказалось, в парке уже собралась целая компания молодых людей, лет девятнадцати-двадцати, которых он раньше видел на баскетбольной площадке — крутые парни в обтягивающих майках и золотых цепях. Бритые головы двоих были повязаны красными банданами. Обычно они громко ругались и слушали оглушительный рэп. Иногда что-то орали проходившему мимо Чесни: слова, доносившиеся до него обрывочно, слова, которых он якобы вообще не слышал.
— Н-нет, — пробормотал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Вот как? — спросил тот, кто заговорил с ним: смуглокожий, с редкими усиками и обхватывающей шею татуировкой в виде цепи. — Все в порядке, парень. Я ошибся.
Они побрели прочь, и Чесни заметил, что ни один не двигается привычной пружинистой походкой мачо.
— Что происходит? — повторил он.
В понедельник утром фондовая биржа квакнулась. То бишь обвалилась. По крайней мере именно об этом вопили все новостные каналы, пока Чесни ел свои кукурузные хлопья.
— Не могу припомнить подобного дня, — надрывался репортер, стоя посреди пустого зала для торгов. — Два часа после открытия биржи, а большинство брокеров и биржевых маклеров глаз не кажут! Единственные сделки — те, которые совершаются автоматически, компьютерными программами и благотворительными фондами. Остальные торги замерли. Никто не желает делать деньги.
Поездка в автобусе была поразительно спокойной: никто не дрался за первые ряды, и Чесни даже увидел, как подросток уступил место старушке. На дорогах почти не было машин, такси уступали правую полосу, и никто не пытался перебежать дорогу на красный.
Не успел он усесться за письменный стол, как в его клетушку вошли Рон и Клей, громко спорившие, является ли морально оправданной их работа.
— Я считаю, она этически нейтральна, — твердил Клей. — Мы всего лишь рассчитываем факторы риска для различных демографических статистик, чтобы помочь найти способы сбалансировать риск и получить вознаграждение от компании.
— Да, — кивнул Рон, — но всегда имеется побочный эффект, а именно, выявление определенных групп, которые будут исключены из общей суммы риска, покрытой договором страхования.
Оба повернулись к Чесни и хором спросили:
— Что ты об этом думаешь?
Вопрос был не из тех, над которыми размышляют актуарии.
— Я не хочу об этом думать, — честно признался он. — Оценка людей по принципу категорий риска логически вытекает из того факта, что жизнь в основе своей несправедлива.
— Согласен, — заявил Клей.
— С другой стороны, — продолжал Чесни, — если жизнь несправедлива, имеем ли мы право усугублять эту несправедливость? Жизнь, в конце концов — это не существо, обладающее моралью и вынужденное делать этический выбор. В отличие от нас.
— Именно так я это вижу, — подтвердил Рон.
— Но если мы не выработаем стандарты факторов риска, страховой бизнес не сможет функционировать. Кончится тем, что лишатся страховки вообще все, а это не есть хорошо.
Он помолчал и добавил:
— Каверзная ситуация.
— Может, мы сумеем рассчитать точное соотношение преимуществ и недостатков при нынешней работе страховых компаний и сравним то же соотношение, если страховать вообще будет некого.
— Но как мы можем быть уверены, что преимущества и недостатки не уничтожат друг друга? — вскинулся Рон. — Может, унция несчастья стоит фунта счастья?
— Не говоря о том, что у нас моральные обязательства перед нанимателями. Должны же мы отрабатывать жалованье! — воскликнул Чесни.
— Но если мы часть аморального бизнеса, значит, обязаны уволиться, — возразил Рон.
— Не странно ли, что раньше мы никогда не задавались подобными вопросами? — спросил Чесни.
— Видишь ли, — пояснил Клей, — мы всегда были слишком заняты.
— Не стоит ли нам немного поработать?
— Нет, если до сих пор мы были частью аморальной по сути системы, — отрезал Рон.
Дискуссия продолжалась до бесконечности. Наконец в полдень уставший и голодный Чесни отправился в парк, чтобы спокойно съесть ланч. Аппетита по-прежнему не было. Пристойно ли ему наедаться досыта, когда миллионы людей во всем мире голодают? С другой стороны, он вряд ли поможет решить проблему, если сам станет недоедать.
— Не то чтобы я пытался что-то с этим сделать, — сказал он себе. — А наверное, следовало бы.
Его взгляд упал на заголовок таблоида, который кто-то оставил на скамье: «Вирус совести распространяется».
Чесни поднял газету и прочитал статью. Ученый из Национального центра контроля за болезнями рассуждал на тему вероятного существования вирусного переносчика инфекции — волны моральных принципов, распространяющейся по миру.
В статье говорилось, что кто-то, должно быть, отсоединил «провода эгоизма». Алчность, гнев, похоть, чревоугодие — все, что обычно называлось семью смертными грехами, — внезапно перестали воздействовать на наше поведение, словно если мы раньше проводили всю свою жизнь с дьяволом и ангелом на каждом плече, теперь дьявол перестал выходить на работу.
— Видите, что вы наделали, — сказал мягкий голос. Чесни опустил газету и увидел щеголеватого джентльмена с бородкой, сидевшего на другом конце скамейки и опиравшегося обеими руками на черную трость.
— Прошу прощения? — выдавил Чесни.
— То есть того, чего я не склонен давать слишком часто, — ответил незнакомец. — И особенно вам, после всего, что вы натворили.
В голосе и лице ощущалось нечто знакомое. И тут Чесни сообразил: мужчина был копией актера, игравшего Криса Крингла в первоначальной версии «Чуда на Тридцать Четвертой улице», фильме сороковых годов. Те же белая бородка и серебряные волосы, хотя глаза не искрились, а во взгляде неприязнь боролась с веселым презрением.
— Надеюсь, вы не демон? — спросил актуарий. — Я уже сказал…
— Не демон, — перебил собеседник, — а тот, на кого они все работают. — Последние следы веселья исчезли. — Вернее, работали, пока ты не напортачил своей бессмысленной тарабарщиной!
— Не понимаю…
Щеголь ткнул пальцем в газету, которую Чесни по-прежнему держал обеими руками. Утверждение о том, что дьявол перестал выходить на работу, поднялось со страницы и поплыло в воздухе перед глазами Чесни, продолжая увеличиваться, пока буквы не достигли шести футов в вышину, после чего взорвались оранжево-желтым пламенем и умерли в клубах угольно-черного дыма, рассеявшегося на несуществующем ветру.
— Ты, — прогремел Сатана, — ты, нелепый маленький человечек, в одиночку заставил Ад бастовать!
С точки зрения актуария, это имело смысл. Проблема, в основном, относилась к цифрам и демографической статистике. Ад, как и Рай, представлял собой автократию. В Аду правил Сатана, поддерживаемый внутренним кругом падших ангелов, которые до падения имели высокий ранг в ангельской иерархии: серафимы, херувимы, Престол, Господство, Сила, Власть, Начала, архангелы и ангелы. Существовали также герцоги и князья Бездны, а под ними — легионы демонов, бывшие рядовыми мятежными ангелами и архангелами до того, как всем коллективом свалились с небес на черные железные берега огненного озера. На них возлагалась задача наказывать и терзать души мертвых, заслуживших вечное проклятие, а также искушать живых, заставляя вести образ жизни, который неминуемо заканчивался вилами и пылающими печами.
Сначала такая работа казалась приятной, и палачи выполняли ее со всем усердием, назначая восхитительно издевательские наказания: Сизиф и его вечно катящийся камень, исчезающие еда и питье Тантала, безбожно фальшивящий оркестр Нерона, непрерывно играющий его любимые композиции. Искусители тем временем постоянно нашептывали в коллективное ухо человечества, создавая бесконечный поток новых клиентов. Но с годами успех Ада стал его поражением. Демонов не становилось больше, и постоянно увеличивающийся приток проклятых душ казался бурной рекой по сравнению с тонким ручейком адских легионов.
Давным-давно, когда человечество насчитывало всего несколько сотен миллионов, демону, назначенному в карательные части, приказывалось «подогреть» всего несколько сотен осужденных. Теперь же, когда население Земли приближалось к семи миллиардам, — а великое множество из этих семи миллиардов, подстрекаемое корпусом искусителей, весьма творчески подходило к изобретению все новых прегрешений, — в воротах Ада собирались огромные очереди. А вот число измученных демонов, которым приходилось иметь дело с увеличивавшейся в геометрической прогрессии квотой проклятых, оставалось прежним. Производительность бедняг достигла предела, но, несмотря на это, с каждым днем возрастали требования трудиться больше, больше, больше. Рядовые работники Ада были сыты ими по горло.
В прошлом веке в эту постоянно изменяющуюся динамику вклинились первые активисты рабочего движения, заслужившие вечное проклятие. Конечно, истинные профсоюзные святые не были посланы в Ад, но профсоюзное движение привлекало такое же количество оппортунистов и прохвостов, пекущихся о собственных интересах, как любая дорожка к власти и деньгам. Поэтому в девяти кругах Ада не нашлось ни одного Джо Хилла, зато были широко представлены Джимми Хоффасы.[3]
Попав в Ад, смутьяны увидели знакомый сценарий: измученные, постоянно перерабатывающие и никем не оцененные палачи. И факт постоянной нехватки демонов, у которых просто не хватало времени подвергать постоянным мукам каждую проклятую душу, позволил активистам спокойно рассмотреть все возможности и не упустить шанса. Наконец, они сумели до того уболтать палачей, что те позволили им сойти с беговой дорожки из раскаленного железа. Вскоре профсоюзники уже стали давать советы по тактике и стратегии своим вечным мучителям.
Через некоторое время первая делегация Адского братства злых духов, демонов и искусителей приблизилась к Темному трону, чтобы почтительно попросить Его Сатанинское Величество вступить в дискуссию по поводу взаимных интересов. Демоны, принесшие эту весть врагу рода человеческого, были немедленно разорваны в клочья, но с огромным трудом восстановили себя и вернулись, чтобы сделать вторую попытку. Наконец, Сатане пришлось признать полный развал адской системы. В качестве временной меры руководство заключило первый контракт с работниками. Контракты считались областью, в которой руководству не было равных, так что окончательные условия оказались далеко не в пользу членов АБЗДДИ. Но начало было положено. Теперь, рассуждало братство, самое главное, чтобы руководство нарушило одно из условий. Тогда вся инфернальная рабочая сила объявит забастовку и не встанет к котлам, пока не будет подписан настоящий контракт.
И тут на этом пороховом складе, только и дожидавшемся искры, появляется Чесни Арнстратер. Жабоподобного демона, ответившего на его нечаянный вызов, оторвали от привычных обязанностей: лить расплавленное золото в глотки скряг. Согласно условиям контракта, ему обещали снизить квоту жертв, если подпись Чесни будет получена, а сам демон выполнит желания новообращенного грешника. Когда же он вернулся без подписи, начальник заявил, что теперь придется выполнить норму, а ведь количество скупцов за это время отнюдь не уменьшилось.
Демон, естественно, заартачился. Тогда его начальник Ксапан, тот клыкастый хорек в гамашах, попытался исправить ситуацию, уговаривая Чесни подписать контракт. К тому времени как Ксапан вернулся, потерпев неудачу, жабоподобный демон уже успел нажаловаться профсоюзному лидеру АБЗДДИ, дамочке со змеиным языком, и выстроенные в ряд костяшки домино дрогнули, готовые валиться согласно известному принципу.
Змеиный Язык утверждала, что члену АБЗДДИ нужно снизить норму, поскольку его призывали другие обязанности. Ксапан возражал, что Жаба не принес подписанный контракт, так что никакие послабления здесь не действуют.
В базовом соглашении не нашлось оговорок для подобных случаев. Хорек и Змеиный Язык долго пялились друг на друга, после чего последняя поднялась в квартиру Чесни, чтобы задать животрепещущий вопрос: «Готов ли ты упорствовать и дальше?».
И когда Чесни ответил утвердительно, костяшки стали валиться. С грохотом.
— Теперь ты понимаешь, — заключил Сатана.
Чесни покачал головой, но не в знак возражения. Просто никак не мог переварить информацию, которую вложил Люцифер в его сознание, включая графические изображения, вызвавшие бы неудержимую диарею у самого Иеронима Босха.
— А теперь позволь мне показать кое-что, — продолжал Дьявол.
— Ты уже показал более чем достаточно, — проворчал Чесни, но рука с наманикюренными пальцами властно сжала его ладонь, и они мгновенно перенеслись в другое место — нечто вроде вершины гигантской скалы, вот только вид с нее открывался странноватый. И тут до Чесни дошло.
— «Все царства мира»… — процитировал он. — Это сюда ты приводил…
— Назови имя, — перебил Сатана, — и я сброшу тебя вниз.
Он зябко передернул плечами, словно пытаясь оправиться от судорог.
— Смотри сюда.
Чесни повиновался, и все, на что он смотрел, каким-то образом увеличивалось и становилось отчетливее, пока он не перенесся на место действия — фабрику, где собирали компьютеры. Но линия сборки была остановлена, служащие отсутствовали, а в идеально чистом помещении царила тишина.
— Жадности пришел каюк, — пояснил Дьявол. — Никто не заказывает товар, потому что никто не желает получить прибыль от продажи. А если бы и желал, никто не хочет получать жалованье, изготовляя компьютеры.
Еще мгновение — и они вновь оказались на скале.
— Смотри, — повторил Сатана.
Чесни очутился в другом помещении — ночном клубе на той же улице, что и его квартира: пустые кабинки, потухшие огни, пустая танцплощадка, пыльные бутылки за стойкой.
— Похоти пришел каюк. Молодые люди не стремятся произвести впечатление на молодых женщин, а те не стремятся ответить на призыв.
Далее последовал четырехзвездный ресторан: стулья составлены на столах без скатертей, грили и печи давно остыли, холодильники забиты мясом и вянущими овощами.
— Ясно, — вздохнул Чесни. — Чревоугодию пришел каюк. И никто не пытается дотянуться до Джонсов, потому что зависть выключена, и индустрия развлечений плюхнулась на задницу, ведь люди больше не играют. Мода умерла вместе с тщеславием.
Ресторан исчез, и они вновь обнаружили себя на скале.
— А каким образом ты собираешься продемонстрировать мне отсутствие гнева? Покажешь парня, сидящего в пещере и перебирающего собственную бороду?
— Я покажу тебе, что такое гнев, — прошипел Дьявол, но тут же сделал видимое усилие сдержаться и глубоко вздохнул: — Покажу, что я вплетен в основу и уток мира. Ты подорвал один из главных устоев существования.
— Нет, — запротестовал Чесни, — я всего лишь стукнул молотком по пальцу и не выругался. Все остальное последовало с твоей половины дома.
Он хотел сказать еще что-то, но неожиданно очутился на парковой скамейке, только теперь его собеседником был стройный темноволосый индивид с четко прорисованными чертами лица и крошечной эспаньолкой. Сатана несколько раз согнул и разогнул длинные пальцы, словно душитель, разогревающийся перед очередной вылазкой. Слабый серный смрад вплелся в ветерок.
— Мы можем сделать специальное предложение, — заявил Дьявол. — Никакого мелкого шрифта. Никаких сюрпризов. Все, что пожелаешь. Президент. Кинозвезда. Самый богатый человек в мире. Билл Гейтс — твой дворецкий, королева английская — в роли горничной.
— Однако в конце концов ты заберешь мою душу, — уточнил Чесни.
— Стандартное соглашение.
— Но я не стандартный клиент, верно?
Брови Дьявола сошлись к переносице. Небо потемнело.
— Это необходимо уладить, — процедил он.
— Прекрасно, — кивнул Чесни. — Согласен с твоими аргументами, основой и утком, необходимостью греха, но не готов отдать душу только затем, чтобы заткнуть дыру в профсоюзном договоре адских сил.
Ответом послужил скрежет зубовный.
— Сочувствую, — вздохнул Чесни. — Нет, честно, сочувствую. Но почему вы не можете договориться со своими работниками?
— Они ужасно упертые, — покачал головой Сатана.
— Как насчет того, чтобы произвести самых страшных грешников в помощники палачей?
— Против правил. Худшие все еще здесь, и им придется страдать, когда попадут в мои лапы.
— Нельзя ли изменить правила?
— Только не те, которых я не устанавливал.
У Чесни возникла новая идея:
— Как насчет того, чтобы повысить наименее грешных?
— Мы пытались, — пробормотал Дьявол. — Но у них… духу не хватит.
— Сокращенная рабочая неделя?
— Мы и так отстаем от расписания.
— В таком случае, мне больше нечего сказать, — объявил Чесни.
— Если подпишешь соглашение, я могу устроить тебе очень долгую жизнь, — пообещал Сатана.
— Какой бы долгой она ни была, вечность намного дольше.
— Да, — согласился враг рода человеческого, — и становится еще дольше, пока мы тут рассиживаемся и ни к чему не можем прийти.
— Спасибо за то, что не «подогрел» меня прямо здесь, наверху.
— Повторяю, — выдавил Сатана тоном, предполагающим, что терпение его находится на пределе, — не я устанавливаю правила.
Серный смрад усилился, и Чесни остался в одиночестве.
III
В очень дальнем уголке души, о котором он никому не говорил, Чесни чувствовал, что предназначен для великой цели. Тот факт, что жизнь до сих пор предложила ему очень немного путей для достижения этой великой цели, его не смущал. Как и то обстоятельство, что когда он единственный раз упомянул об этом чувстве — в десять лет и своей матери, — та открыла ему несколько горьких истин.
Несмотря на карты самого низкого достоинства, которые до сих пор сдавала ему жизнь, Чесни втайне лелеял свою веру, сначала читая и перечитывая библейские тексты о других ничем не примечательных молодых людях, достигших потом величия: Иосифе и его триумфах в Египте, Давиде с пращой, пастушке, который возвысился и занял трон Савла. Позже он обнаружил и другие источники вдохновения, подогревшие воображение: подвиги Бэтмена и Зеленого Фонаря и особенно Бена Тернера, более известного под прозвищем Драйвер, полученным после того, как в его руках очутился таинственный пакет, по ошибке попавший на Землю из параллельного мира.
С самой встречи с жабой-демоном Чесни лелеял надежду, что все происходящее ведет к реализации некоего великого плана с ним самим в главной роли. И теперь, возвращаясь в офис, он думал, что его стремление оставить свой след в этом мире должно быть чистым: демон, которому предстояло ввести его в грех гордыни, вместо этого торчит в забастовочном пикете.
Из этого следовало… что? Что если у него имеется искуситель, значит, есть и его оппонент с другой стороны.
Он остановился у выхода из парка:
— Привет! Ты здесь?
Ответа он не получил. Пришлось сделать вторую попытку:
— Я говорю с тобой. Со своим ангелом-хранителем. Тем, кто противостоит демону, призванному искушать меня.
Молчание.
— Я знаю, ты должен быть здесь и в данный момент работы у тебя не так уж много. И совет очень бы мне пригодился.
— Но нам не полагается разговаривать, — нерешительно пропищал ему в ухо тонкий голосок.
Чесни огляделся, но рядом никого не обнаружил.
— Согласись, ситуация не совсем обычная, — заметил он.
— Хм-м, — откликнулся голосок, после чего последовала долгая пауза. — Нам также запрещено советовать. Мы почти не проходили специального обучения. Нам в основном поручено противостоять искушению. Реагировать, как говорится, на внешний раздражитель.
— Хочешь сказать, противоречить любому предложению моего искусителя?
— И наоборот.
— Похоже, ты не слишком усердно над этим размышлял.
— Размышления не поощряются, — пояснил голос. — Именно поэтому сам-знаешь-кто впутался во все эти неприятности.
— И все же у тебя должно быть больше опыта в подобных вещах, — настаивал Чесни.
— Я спросил бы кого постарше. Не могу попирать твою свободную волю.
— Но я по собственной воле прошу у тебя совета. Ты, должно быть, слышал, на чем настаивал Дьявол.
— О да. Должен сказать, очень странно было снова видеть его. Я полагал, что он почти все время проводит в административном здании. Вот куда заводит нас страсть к размышлениям.
— Вернемся к моей ситуации, — напомнил Чесни. — Что мне теперь делать?
— О нет, — возразил голос, — мне запрещено говорить. Самое большее, на что я уполномочен — поощрять тебя почаще совещаться со своей совестью.
— Я думал, что это ты — моя совесть.
— Нет. Ты получаешь совесть одновременно со свободой воли.
— А как насчет твоей совести? Что подсказывает она?
— Не имеется. Нет необходимости. И свободы воли тоже нет.
— У ангелов нет свободы воли?
— Думаю, раньше была. Но, наверное, мы от нее избавились, после того как увидели, сколько неприятностей это причиняет твоему недавнему гостю и его последователям. С тех пор мы только выполняем Его приказания, не задавая вопросов.
— Хорошо, — согласился Чесни, — каково же Его приказание?
— Хм-м… Он ничего мне не передавал.
— Но ты сам утверждал, что можешь спросить кого-то постарше.
— О да. Из Престола, а может быть, даже Господства.
— Пожалуйста, сделай это, а потом возвращайся ко мне.
— Если мне разрешат.
После ланча Чесни вернулся в пустой офис. Он оставался пустым все утро. Сам Чесни пришел на работу, считая, что таков его долг перед нанимателем, но теперь понял, что это, скорее, привычка к каждодневной рутине. Он сам не понял, когда стал таким педантом.
До ланча он избавился от нескольких последних дел в электронной корзине для входящих документов и теперь выключил компьютер и уставился в пустой монитор. Ангел посоветовал чаще сверяться со своей совестью. Но с самого детства совесть неизменно говорила с ним жестким, сварливым голосом Летиши Арнстратер.
— Пожалуй, стоит поехать повидаться с ней, — сказал он вслух.
Пришлось дольше обычного ждать автобуса. Когда он наконец прибыл, Чесни присмотрелся к водителю, гадая, вышел ли тот на работу из чувства долга или по укоренившейся привычке. Судя по безразличному выражению тупого лица шофера, перед ним был еще один пленник рутины.
Чесни был единственным пассажиром в автобусе, катившем, по почти пустым улицам из центра в пригород. Автобус был экспрессом. Обычно Чесни добирался до перекрестка, где фасад к фасаду стояли огромный торговый комплекс «Покупай-покупай» и такой же гигантский фирменный магазин, там он пересаживался на местный автобус, который и подвозил его оставшиеся до материнского дома восемь кварталов.
Но он простоял двадцать минут на перекрестке с пересадочным талоном в руке, а автобус все не шел. Оставалось идти пешком. Первые два квартала он постоянно оглядывался. Особенно неприятно было оказаться между парковками торгового комплекса и фирменного магазина. Широкие асфальтовые площадки, как правило, были до отказа забиты машинами, минивэнами и микроавтобусами, но сегодня ветер, гулявший по пустым пространствам, перекатывал пластиковые пакеты. Магазины стояли темные и пустые. Ни единой живой души вокруг.
Угрызения совести терзали Чесни все сильнее. Тихие безлюдные улицы района, в котором он вырос, казались не только непривычными, но и олицетворяли невысказанный упрек лично ему. После того что наговорил Дьявол, до Чесни постепенно стало доходить, что тишина и отсутствие всяческой активности вольно или невольно являлись делом рук его, Чесни Арнстратера.
Неожиданное озарение заставило его задаться вопросом: так ли уж хорошо простое отсутствие зла? Судя по тому, что он видел и переживал, ответ будет не таким уж однозначным. Теперь он оказался в мире, освобожденном от зла. Силы Ада сложили свои орудия и свернули предприятие, но он не мог заставить себя утверждать, что этот новый мир хорош. Точнее было бы охарактеризовать его словом, которое он недавно отыскал в газетной статье о неологизмах, прокладывающих дорогу в современные словари.
— Жесть. Вот оно. Ни хорошо, ни плохо. Жесть.
И все это был его… собственно говоря, он собирался воспользоваться словом «промах». Но понял, что не может зайти так далеко. Пока не может.
Все же он сказал себе, что это определенно его вина. Придется взять на себя часть ответственности, и следовательно, часть вины. Но какую часть? Он понятия не имел. А не зная этого, не мог судить, сколько усилий потребуется от него, чтобы выправить ситуацию.
Шагая к дому матери, он сражался с математикой, но внутренний калькулятор никак не мог справиться с пропорциями. Не хватало точных чисел, чтобы вставить в уравнения. Слишком много переменных.
Поэтому он ускорил шаг. Если дело дойдет до составления точных процентных соотношений вины, до попытки прорваться сквозь лабиринт вопросов кто, что, как и кому сделал и наконец докопаться до твердой сердцевины виновности, Чесни знал, где искать единственный проницательный, холодный разум, способный разрезать тьму, как свет маяка в старом мультике.
Пройдя еще два квартала, он свернул к крыльцу дома, где царил этот самый разум, неустанно отделяющий нравственные зерна от плевел и обнаруживающий гораздо больше последних, чем первых… по крайней мере, на памяти Чесни.
Он поднялся на крыльцо, постучал, повернул большую медную ручку и крикнул:
— Мама, это я!
Мать не отвечала. Чесни ступил в отделанный темными панелями коридор, где его немедленно окутали знакомые запахи мебельной полироли и сухой лаванды.
— Мама! — окликнул он уже громче.
— Я здесь, — отозвалась мать. Он открыл тяжелую остекленную дверь и очутился в гостиной — помещении, неизменно ассоциировавшемся с матерью. Все было как обычно: старомодная мягкая мебель, унаследованная вместе с домом и по-прежнему украшенная кружевными салфеточками, широкий журнальный столик на гнутых ножках, заваленный конвертами, писчей бумагой и листами почтовых марок. И сама Летиша сидела там, где он привык ее видеть, за антикварным письменным столом, обломком той эпохи, когда викторианские леди общались друг с другом посредством надушенной бумаги и каллиграфии. Почерк Летиши Арнстратер вполне мог соответствовать стандартам этих дам, хотя те индивиды, которым она писала, ознакомившись с содержанием, весьма часто и удивленно вскидывали подбритые брови.
Дело в том, что за те годы, когда Чесни перестал быть основным средоточием и целью жизни Летиши, ее главным занятием стало сочинение уничтожающе едких писем политикам, кинозвездам, музыкантам, журналистам, писателям и академикам. Эти послания содержали нелицеприятные оценки моральных качеств и деятельности адресатов, а также бесцеремонные рекомендации по исправлению ошибок и промахов. Кроме того, на тот случай, если они откажутся принимать ее доброжелательные советы, Летиша добавляла детальные описания той участи, которая ожидала их за гробом.
Несмотря на хорошо сформулированные фразы, подробности насаживания на вертел, поджаривания на сковородках, выбивания глаз, просверливания буравами и грубейшего проникновения в интимные части, ожидавшие адресатов в загробной жизни, вряд ли предназначались для людей слабонервных. Но при мысли о впечатлении, производимом на получателей ее эпистолярных шедевров, круглое лицо Летиши буквально светилось радостью.
Летиша сидела за столом. Перед ней лежало незаконченное письмо. В пухлых пальцах неподвижно застыла авторучка. Щека прижималась к костяшкам пальцев, во взгляде, обращенном на сына, отсутствовал привычный блеск.
— А, это ты, — произнесла она традиционную фразу. Правда, в голосе не прозвучало привычно обвинительных ноток.
— Мама, ты в порядке? — спросил он.
— Полагаю, — вздохнула она, — но у меня, кажется, упадок сил.
Она жестом показала на лежавшую перед ней бумагу.
— Пыталась написать той молодой женщине, которая постоянно вертится в телевизоре, но…
Она поискала наиболее точное выражение.
— …почему-то не нахожу слов.
Мать отложила ручку и откинулась на спинку обитого парчой кресла. Руки упали на колени.
— Из меня словно… энергию выкачали.
— Ма, посиди со мной, — попросил Чесни и, подняв ее, повел к дивану. — Мне нужен твой совет.
Обычно подобное признание заставляло Летишу Арнстратер включать на полную мощность все четыре цилиндра. Она давала советы с такой легкостью, как шутихи разбрасывают искры. Но сейчас, сидя на одном конце громоздкого дивана, она по-прежнему оставалась какой-то поникшей. Услышав ее ответ, сын даже растерялся:
— Не знаю, гожусь ли я сегодня на то, чтобы давать советы. У меня не слишком много… уф!
— Знаю, ма. И даже знаю почему, — кивнул Чесни. Не прошло и двух минут, как Летиша Арнстратер обо всем узнала. И нужно отдать ей должное, стойко вынесла удар. Интересно, как отреагировали бы другие? Но мать восприняла информацию с подлинным интересом и возрастающим сочувствием к сыну.
— Бедный мой Чесни, — пробормотал она.
Чесни опешил, впервые в жизни услышав, как мать проявляет участие к кому бы то ни было. Даже обрабатывая его детские порезы и ссадины, она имела привычку читать нотации на тему, как впредь избежать чего-то подобного.
Но у него не было времени задумываться о прошлом. Поэтому он без обиняков заявил:
— Я не знаю, что делать.
— Ну, — протянула она, хлопнув глазами, — ты должен поступать, как считаешь правильным.
— В этом и проблема! Неправильно заключать договор с Дьяволом и становиться пособником зла, не говоря уже о том, чтобы навеки погубить свою бессмертную душу. Но дело не только во мне. Пока Ад бастует, никто в мире не грешит. Если я сдамся, значит, буду отвечать за то зло, которое вновь затопит землю, как только демоны вернутся на работу.
— Значит, ты не должен сдаваться.
— Но жизнь на планете остановилась! Оказалось, что именно грехи заставляют ее вращаться. Когда нет побуждения грешить, нет и стимула что-то делать. Никто ничего и не делает, разве что по привычке или из чувства долга. Да ведь даже ты…
Он осекся, заметив ее испуганное лицо.
— Я?
Летиша, похоже, призадумалась и что-то сообразила, потому что ее взгляд устремился сначала на горы конвертов и марок на журнальном столике, а потом — на письменный стол.
— О… о, господи!
— Мне очень жаль, мама.
— Гордыня, — сказала она себе, но тут же поправилась: — Нет, скорее, зависть. Но почему я никогда этого не замечала?
— Мне жаль, — повторил он. — Прости.
Летиша видимым усилием взяла себя в руки:
— Прежде всего, тебе не за что извиняться. Ты не хотел ничего дурного. И пытаешься все уладить.
— Только не знаю как.
— Откуда тебе знать? Ты актуарий, а не философ.
Похоже, она обрела некоторую часть былой энергии и, подняв с журнального столика блокнот на пружинке, принялась листать, пока не дошла до нужного места.
— Вот! — воскликнула Летиша, потянувшись к телефону, набрала междугородный номер и стала ждать ответа. Очевидно, ответ ее не удовлетворил, потому что она свела брови и положила трубку.
— Автоответчик, — вздохнула Летиша вставая. — Не пойдет. Нужно увидеть его.
— Кого? — уточнил Чесни.
Но мать уже вышла в коридор, так что лязг ключей от машины почти заглушил ее голос:
— Преподобного Билли Ли Хардейкра.
Они отправились в путь в винтажном, прекрасно сохранившемся с середины шестидесятых «додже монако», унаследованном Летишей вместе с домом и мебелью от долго вдовевшего отца.
— Я не уверен, что это правильно, — сомневался Чесни, устроившийся на широком пассажирском сиденье.
— Зато я уверена, дорогой. Никто не знает о Рае и Аде больше, чем преподобный Билли Ли.
— Но стоит ли беспокоить его?
— Он священник и проповедует Слово Божие. Разве можно назвать беспокойством помощь человеку, попавшему в духовную беду?
Чесни представил лицо Хардейкра с привычным выражением сурового осуждения. Глаза горят отнюдь не праведным огнем, а с уст срываются привычные предсказания вечного проклятия и адских мук грешникам, избранным для сегодняшней проповеди.
— Что же… может быть, — пробормотал он.
Окруженное высокими стенами загородное поместье преподобного Билли Ли находилось в двух часах езды к югу от города. Как одна из круга святых Нового Храма Воздуха, Летиша Арнстратер трижды посещала собрания, устраиваемые в большой палатке на длинном ухоженном газоне. Никого из знакомых Чесни или его матери ни разу не пригласили в дом.
Они проехали через арку и направились дальше, по длинной подъездной дорожке, усыпанной битым белым камнем, припарковались на широкой бетонированной площадке перед воротами гаража на несколько машин. Стук дверцы «доджа» и их шаги по белоснежному гравию, отдались эхом в тишине, окружавшей поместье.
— Я все же не уверен… — начал Чесни.
— Я уверена за нас обоих, — перебила мать.
Они поднялись на высокое крыльцо украшенного колоннами фасада, и Летиша сильно дернула за шнурок старомодного колокольчика. Откуда-то изнутри послышался мелодичный перезвон, но дверь оставалась закрытой. Летиша продолжала дергать шнурок.
— Иду, — отозвался чей-то голос. Дверь открылась. На пороге появился лысеющий мужчина среднего роста, в полинявших джинсах и серой футболке, обтянувшей солидное брюшко, и вопросительно уставился на гостей:
— Чем могу помочь?
— Мы хотели бы видеть преподобного Билли Ли, — пояснила Летиша.
— Он перед вами.
— Не хотелось бы спорить, — начала Летиша, — но я встречалась с преподобным Хардейкром…
— А я не похож на него, — докончил незнакомец. — Но именно так он выглядит без своей сбруи, подкладных плеч, подложек в ковбойских сапогах и парика за две тысячи долларов.
Он поднял руку, и в глаза Чесни ударил блеск бриллиантов в тяжелом золотом перстне.
— Живот — тоже часть реквизита, только вот снять его невозможно. Слишком много стейков и лобстеров.
Вглядевшись в женщину выцветшими зеленовато-карими глазами, он продолжал:
— Я не надел контактные линзы, но, кажется, узнал вас. Летиша Арнстратер, не так ли?
Дождавшись кивка, Хардейкр добавил:
— Вы пишете абсолютно кошмарные письма. Я получаю копии от адвокатов тех бедняг, на которых натравил вас. Раньше я не знал, смеяться или содрогаться. Зато теперь знаю.
Он содрогнулся.
Чесни, видя, как мать не слишком хорошо воспринимает нелицеприятные высказывания преподобного, решил, что сейчас самое время сменить тему.
— Мистер Хардейкр, — вмешался он, — я Чесни Арнстратер.
Хардейкр смерил его взглядом:
— Но вы не муж?
— Сын. Нам нужно поговорить с вами.
Священник покачал почти безволосой головой:
