21 мая этого года умерла моя бабушка, Валерия Акимовна Шпота. Я пишу об этом только сейчас, потому что до меня совсем недавно стало доходить, что больше я никогда не застану ее дома, что в этом году она так и не уехала на дачу, что все эти приготовления, кремация, поминки и захоронение фанерной урны под дождем на кладбище не были ни дурным сном, ни репетицией. Я помню, как торопилась к ней в больницу в последний день перед операцией, как радовалась тому, что, саботировав больничный режим, смогла побыть рядом с ней три часа вместо двух, как мы улыбались, болтая о глупостях, отворачиваясь, когда подступали слезы, как ей обрили голову, и я держала неровное больничное зеркало с обитыми краями, чтобы бабушка могла посмотреть, как она выглядит «как Цветаева» и то, какой маленькой и беззащитной она выглядела со своей обритой головой. Я еще подумала тогда «Бабушоночек». Я была последней, кто видел ее живой. Все, что мне сейчас осталось – глядеть на ее портрет, просыпаясь по утрам и вспоминать. Иногда я открываю ее платяной шкаф и вдыхаю ее запах или ложусь, свернувшись калачиком, на ее диван так, будто она сейчас снова сядет рядом и будет гладить меня по голове. Но эта часть больше обо мне, а мне хотелось бы написать о бабушке.
Итак. Моя бабушка.
С детства помню, что у нее всегда был теплый запах и тонкая, немного пергаментная кожа, всегда холодная на скулах, когда она меня обнимала. Когда мне было года 3-4, я много времени проводила у нее дома, где живу и по сей день. Ложась вечером спать, главным было дать себе установку не проспать 7 утра, чтобы застать ее утром, и я все время просила разбудить меня рано, но никто, конечно, не будил, а спала я крепко, так что моменты утренних встреч были редкими. Зато на выходных можно было с самого утра выползти на кухню и наблюдать, как бабушка печет блины. Одновременно с бабушкой в квартире жила ее свекровь, которая тоже откликалась на зов «бабушка», и дабы разделить и обозначить призываемых, я стала звать ее бабушка-мама. Это было поистине соломоновым решением, потому что называть ее мамой я не могла, поскольку у меня имелась своя, а слово бабушка было для меня несколько обобщенным, т.к. на тот момент у меня были живы 2 бабушки и 3 прабабушки. В общем я в первый раз одновременно осознанно добилась своего, насмешив и ублажив при этом всех остальных. Такие решения и позже всегда казались мне удачными.
Бабушка-мама всегда была активной и красивой женщиной, став бабушкой в сорок с небольшим, она до последних дней своей жизни выглядела хорошо и молодо. С ней у меня связаны почти все яркие воспоминания детства.
Особенно мне запомнился планетарий. Когда выключался свет, и на потолке начинали кружиться созвездия. Занятия проводились по выходным, а на последнем мы даже поднимались в башню и смотрели в настоящий большой телескоп на пятна на Солнце.
Помню еще круглую синюю картонку, по которой я искала созвездия, пока она варила по ночам варенье на дачной кухне. Летом мы всегда жили на даче, и по вечерам я высматривала ее фигуру в красном костюме, спускающуюся с горки из лесу, по пути от электрички. Этот момент повторялся изо дня в день, и все равно каждый раз я ждала его затаив дыхание.
А потом случилось так, что погибла моя тетя, младшая Лерина дочь, и я переехала жить к ней. Поначалу было очень тяжело, и я всячески пыталась отвлечь ее от скорби и самобичевания, хотя моей ревнивой натуре было трудно справиться с тем, что за своей болью она видела меня через раз. Эта утрата частично отняла у меня бабушку.
А дальше… моя жизнь проходила у нее на глазах и с ее участием – моя учеба, работа, романы, скандалы на работе, но это снова история про меня.
Моя бабушка была журналистом. В 60-е годы она училась в Москве в Полиграфическом институте, где получила специальность редактора. Работала в Кинокомитете, внештатным, а затем и штатным корреспондентом газеты «Вечерний Минск», а впоследствии, выйдя на пенсию, писала для «Советской Белоруссии», «Республики» и даже районных многотиражек. Она неоднократно, полушутя, говорила мне, что чем бы я ни занималась, в итоге все равно стану журналистом.
Нам нравилось читать книги, часто одни и те же, я всегда старалась подобрать для бабушки что-нибудь «вкусненькое», давала читать ей то, что нравилось мне самой, хотя обсуждали мы книги редко. Зачастую, отдавая мне очередную, она просто говорила: «Хорошая книга»,-или,-«Интересная книга». И этого, как правило, было достаточно. Сейчас ее нет со мной, и мне больше некому подсовывать книжки, поэтому я пишу о них в своем блоге – вдруг кто-нибудь прочтет и возьмет в руки похожий томик.
Моя бабушка была хорошей. В теплом, неизбитом смысле этого слова. Ее любили почти все, точнее все, кто мог справиться со своею завистью, и даже наш бесхвостый кот открыто выражал ей свое обожание, неотступно сопровождая ее в дневных делах и почивая в качестве второй пары ушей на ее подушке.
А дальше опять обо мне. Когда Лера умерла, мне стали звонить мои знакомые, друзья и коллеги, некоторые плакали, самым поразительным было то, что плакали люди, которые ни разу в жизни ее не видели и знали только по моим рассказам – это было странно и очень трогательно почему-то. Моя сестра надела глубокий траур, и я пытаюсь вывести ее из оцепенения. Но как нам теперь жить без нее, мы пока не знаем.
Бабушка умерла в 4 утра, пролежав около 2-х суток без сознания после операции на мозге, я надеюсь, что она не страдала, и твердо знаю, что ей сейчас хорошо. В то утро она мне приснилась…
Бабушка-мама, я знаю, что ты меня сейчас видишь и слышишь. Возможно, когда-нибудь я действительно стану журналистом, но даже если я на всю жизнь останусь архитектором, ты ведь знаешь, что и без этого существует масса вещей, в которых я хочу быть похожей только на тебя. Я люблю тебя.
Твоя внучка Варя.