К западу от Каменного острова расположен один из самых известных островов Петербурга — Елагин остров. Первоначально, в 1703 году, он назывался Мишиным, или Михайлиным. На старинных шведских и финских картах так и обозначено: Мистула-саари, что в буквальном переводе и означает «Медвежий остров». Возможно, так его называли финские охотники, по аналогии с названиями других островов дельты Невы: Заячий, Лосиный (ныне васильевский), Кошачий (ныне Канонерский), вороний (ныне Аптекарский) и так далее
В начале XVIII века Петр I пожаловал остров канцлеру П.П. Шафирову. В середине этого века остров принадлежал А.П. Мельгунову. Остров некоторое время назывался сначала Шафировым, а затем — Мельгуновым.
Свое современное название остров официально получил в 1790 году по имени одного из владельцев — обер-гофмейстера императорского двора Ивана Перфильевича Елагина. Сначала его называли Елагинским, но через некоторое время — Елагиным
Если верить городскому фольклору, с Елагиным островом связана одна из самых загадочных страниц отечественной истории — история русского масонства. Согласно питерским преданиям, первая масонская ложа была основана царем в Кронштадте, после его возвращения из заграничного путешествия 1717 года, (хотя первые документальные свидетельства о масонских ложах в России относятся к 1731 году). Но в фольклоре считается, что именно Петр вывез тогда из Европы масонский статут. Может быть, поэтому у русских масонов в XVIII веке Петр I пользовался особенным уважением. На своих собраниях они даже распевали «Песнь Петру великому», сочиненную Державиным.
Между тем отношение власти к масонству в России было неоднозначным. Его то разрешали, то запрещали. Не жаловали масонов и в простонародной среде. Молва утверждала, что на их собраниях творится что-то нечистое, тем более что масоны в России ассоциировались исключительно с французами, а Франция в глазах обывателей слыла источником всех смертных грехов человечества. Даже доморощенных, собственных масонов иначе как франкмасонами, то есть французскими масонами не называли. А производное от франкмасона — «фармазон» очень скоро превратилось в откровенное ругательство.
Среди петербургских масонов встречаются имена видных общественных и государственных деятелей, крупных военных чиновников и даже членов царской фамилии.
С Иваном Перфильевичем Елагиным связано имя всемирно известного масона — Джузеппе Калиостро.
Жизнь «великого мага», как называли его современники, овеяна самыми невероятными легендами. По одним из них, он жил еще во время всемирного потопа и спасся от гибели исключительно благодаря библейскому Ною, который взял его на свой ковчег. По другим, Калиостро был лично знаком с ветхозаветным Моисеем и античным Александром Македонским, беседовал с Иисусом Христом и даже присутствовал на Голгофе при его казни. Но сам он скромно утверждал, что родился от великого магистра Мальтийского ордена и трапезундской княгини. Эдакий Бендер – Задунайский!))
В Россию Калиостро приехал в 1780 году, будто бы по совету другого знаменитого французского авантюриста графа Сен-Жермена. Здесь он скромно представился «гишпанским полковником», врачом, графом Фениксом. В высшем петербургском свете Калиостро появился в черном одеянии, расшитом золотыми иероглифами и в уборе древнеегипетского жреца.
Известно, что в то время, как Екатерина II была к нему исключительно холодна, ему покровительствовал ее фаворит всесильный князь Григорий Потемкин. Калиостро удалось снискать уважение и многих других петербургских сановников. Если верить легендам, Калиостро стал своим человеком у графа Строганова, во дворце которого занимался поисками философского камня. Затем долго жил в доме И.П. Елагина на Елагином острове. Там будто бы по его совету глубоко под павильоном Пристань устроили секретный зал, куда из Елагинского дворца вел подземный ход. Зал якобы предназначался для тайных масонских собраний. Говорят, прогуливаясь однажды вблизи этого павильона, Калиостро предсказал гибель Российской империи, «увидев однажды в Неве ее обреченный лик».
Не обошли вниманием этого «мага и волшебника» и современные легенды. Они утверждают, что в зеркалах Елагина дворца и сегодня время от времени появляется тень графа Калиостро с масонскими символами в руках — молотком и треугольником каменщика. Но хватит о «гишпанском полковнике», вспомним другую чудесную легенду.
Особенной популярностью у петербуржцев пользовалась западная оконечность Елагина острова, так называемая стрелка. История этой популярности восходит к середине XVIII века и связана с именем известной петербургской красавицы графини Юлии Павловны Самойловой.
В большом свете Петербурга Самойлову звали царицей салонов. Ей поклонялись и называли «Петербургская религия». Молодая красавица, обладательница незаурядного ума и значительного состояния была хозяйкой родовой загородной усадьбы под Петербургом, вблизи Царского Села, — Графской Славянки.
С 1826 по 1839 год она жила в Италии. В ее роскошном загородном доме под Миланом собирались известные музыканты, художники, литераторы. Среди них: Ференц Лист, Джоакино Россини, Орест Кипренский. Самойлова была многолетней музой художника Карла Брюллова. Достаточно сказать, что только на одном своем знаменитом полотне «Последний день Помпеи» он трижды запечатлел облик Юлии Павловны. Ее отличали любовь к искусству, демократический образ мышления и независимость в отношениях с сильными мира сего.
И вот одна из легенд, героиней которой стала Юлия Павловна Самойлова, рассказывает о зарождении в Петербурге традиции вечерних гуляний на Стрелке Елагина острова.
На приемы, которые Самойлова во время своих приездов в Россию устраивала в Графской Славянке, съезжался буквально весь Петербург. В такие дни заметно пустело Царское Село, что, естественно, раздражало Николая I. Император решился пойти на хитрость. Он предложил Самойловой продать ему Графскую Славянку. Предложение царя выглядело приказанием, и Самойловой пришлось согласиться. Но при этом она дала понять Николаю, что до нее дошел смысл иезуитской хитрости царского предложения. Как передает легенда, она просила передать императору, «что ездили не в Славянку, а к графине Самойловой, и, где бы она ни была, будут продолжать ездить к ней».
На следующий день, к вечеру, в сопровождении узкого круга поклонников Юлия Павловна поехала на стрелку безлюдного в то время Елагина острова. «вот сюда будут приезжать к графине Самойловой», — будто бы сказала она. И действительно, с тех пор на проводы заходящего солнца, на пустынную в прошлом западную оконечность Елагина острова стало съезжаться все больше и больше петербуржцев, пока эта стрелка не превратилась в одно из самых любимых мест вечерних гуляний столичной знати.
В XIX веке стрелку Елагина острова прозвали «Пуант» — скорее всего по схожести оконечности стрелки с носочком балетной туфельки. Так, во второй половине XIX века Елагин остров стал местом многолюдных великосветских гуляний петербургской знати.
Но вернёмся к Елагиноостровскому дворцу.
Проект первого Елагинского дворца, видимо (достоверно не известно), был разработан Джакомо Кваренги, первым из придворных архитекторов Екатерины Великой.
Но в 1818 году по распоряжению императора Александра уже не молодой, но еще малоизвестный архитектор Карл Росси начинает перестраивать дворец Елагина для матери царя, вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Ей уже тяжело ездить в Царское Село или Павловск.
Так родился известный нам дворец. Под влиянием романтического пейзажа и, вероятно, исходя из личности будущего владельца, Росси создал изящную и очаровательную, как табакерка XVIII века, постройку.
Елагинский дворец стал первым крупным проектом архитектора. И, хотя, некоторые специалисты склоны считать его одновременно наиболее несовершенным творением прославленного зодчего, заказчик остался доволен. По большому счёту работа над Елагиным дворцом предопределила будущий облик нашего города! На Росси один за другим посыпались крупные государственные заказы. Выполняя которые, архитектор создал уникальные городские ансамбли, вошедшие в архитектурные справочники всего мира.
На Елагинском острове Росси делал все. Не только составлял проекты главного здания, служб и парковых затей. Он курировал разбивку парка садовником Джозефом Бушем. Сочинил проекты мебели и интерьеров, в воплощении которых ему помогали лучшие мастера того времени.
Повторюсь. Елагинский дворец Росси определил облик Северной Венеции. Наравне с белыми ночами и разводными мостами творения зодчего стали символами города. Однако если бы не этот заказ всего остального могло бы и не быть. Елагиноостровский ансамбль стал тем шансом, которого так долго ждал архитектор, чтобы явить свой талант миру.
Источники:
Н. А. Синдаловский. 2012 г. «Легенды петербургских садов и парков»
