Публицист Егор Холмогоров — о метафизической сущности абсолютного врага

Егор Холмогоров. Фото из личного архива

За последние десятилетия наша интеллектуальная среда пережила волны реабилитации фашизма. Под фашизмом, уточню сразу, я имею в виду не конкретное политическое движение в Италии, созданное Муссолини, а весь спектр идейно близких ультраправых движений в Европе 1920–1940-х годов, выступавших единым фронтом в единой коалиции в годы Второй мировой войны. 

Тут вместе и рядом и германский национал-социализм Гитлера, и фалангизм в Испании, и британский фашизм Мосли, и вишистский монархизм Морраса, и многие другие течения.  

Консервативная мысль в России, начиная с 1990-х годов, проявляла к ним известный интерес — кого-то привлекал консервативно-революционный дух, кого-то — бескомпромиссный национализм, кого-то — радикальная эстетика, кого-то — противостояние как утомившему нас коммунизму, так и западным либеральным демократиям.  

Так или иначе, одно время неофашистская мода казалась почти мейнстримом. Всё, что ненавидел постсоветский человек в своем бытии, отождествлялось с тем, с чем боролись фашисты, и, как результат, то тут то там можно было услышать о том, что Гитлер кое в чем был прав и, если бы не нападение на СССР и не «эксцессы с евреями», это был бы, пожалуй, неплохой парень.  

Многим уже казалось непонятно то чувство экзистенциального ужаса и отвращения, которое испытывали к фашизму сражавшиеся с ним наши старшие поколения. Многие относили этот ужас за счет грамотной работы советской пропаганды, слепившей якобы из обычных германских захватчиков каких-то потусторонних монстров.  

Одесская Хатынь поставила жестокий и страшный эксперимент, показав нам лицо фашизма как оно есть. И выяснилось, что фашизм — и в самом деле вопрос не политики, а антропологии, что экзистенциальный разрыв действительно существует и проходит поверх идеологий. Возникшее чувство отвращения к содеянному объединяет и консерватора, и либерала, и националиста, и коммуниста, и атеиста, и христианина. 

И столь же пестра коалиция тех, кто поддерживает ту сторону, — тех, кого не коробит от вида тел сожженных людей, кого не возмущают шуточки про «колорадский шашлык», кому не зазорно передавать ложь украинских пропагандистов о том, что «сепаратисты сами себя сожгли», называя ее «объективной версией». 

Выбор «свой-чужой» делается не в сфере идеологии, а в исповедуемой философии жизни. 

Я постараюсь объяснить, что такое фашизм, в той степени, в которой сам это понимаю. И, может быть, в одесской трагедии многое встанет на свои места. 

Человек — существо, остро переживающее свою неполноценность и стремящееся её устранить. 

Как отмечал великий русский философ Несмелов, всё наше существование задается противоречием между нашей физической природой — слабой, ограниченной и тленной, и нашей духовной природой — безграничной, устремленной к знанию и могуществу. 

По христианскому учению, эта двойственность связана с нашим грехопадением: каждый человек ощущает в себе природу и силы первозданного Адама, но наша практическая жизнь — это ежеминутное подтверждение нашего ничтожества и слабости. Всё человеческое общество, вся человеческая культура, вся человеческая деятельность — это способы разными способами заполнить разрыв между нашим царским призванием и актуальным ничтожеством. 

Кто-то в молитве призывает божественное восполнение нашей немощи, кто-то надеется овладеть силами магии, кто-то создает хитроумные машины, расширяющие возможности человека, кто-то совершает подвиг, доказывая, что немощь плоти не накладывает оков на силы его духа. 

Сущность фашизма как философии жизни в том, что в ней один человек утверждает собственную онтологическую полноценность, полноту своего бытия, свой статус истинного человека за счет унижения, порабощения, уничтожения другого человека. 

«Я убиваю и я унижаю, следовательно, я существую». Я могу бессмысленно и бесцельно мучить другого, следовательно, я высшее существо и человек вполне. Гений Достоевского с его великим вопросом «Тварь я дрожащая, или право имею?» предугадал этот жизненный центр этой фашистской философии. 

Но ответ писателя в образе Раскольникова мог породить иллюзию, что практическое воплощение этого принципа невозможно, так как будет сокрушено силами человеческой совести.  

Нет смысла прибегать к передаваемой Раушнингом сомнительной цитате из Гитлера о «грязной химере, именуемой совестью», чтобы признать, что сущность фашизма как социальной технологии состояла именно в снятии совести и прочих ограничителей стремления к господству, с тем чтобы создать касту господ, возвышающуюся над кастой рабов, орден убийц, безжалостно утверждающий свое право смерти и страдания над убиваемыми. 

Здесь работают также инструменты коллективного сплачивания «господ» в противостоянии низшим — национального, классового, партийного. 

Здесь работает и специфический героический миф — фашистский культ героя очень развит. Однако он весьма специфичен — это не культ героя, нисходящего к людям, отирающего слезы, утоляющего боль, прикрывающего их своей грудью. 

Это культ героя с презрением к смерти и толпе идущего по голова и трупам, способного, не дрогнув ни жилкой, убивать и умирать. 

Характерно в этом смысле обращение фашизма к историческому образцу Древней Спарты. 

Спартанский опыт может быть прочитан двояко. Либо через образ Леонида и его 300 воинов (говорят, сейчас в Славянске появился плакат «300 стрелковцев»), образ жертвы собой ради отечества, воспитания могучего воина, скованного самодисциплиной и одушевленного патриотическим духом. 

Но может быть спартанский опыт прочитан и через практику криптий, через жестокое господство над илотами, через тайные убийства и атмосферу безграничного террора и насилия. И тогда подготовка идеального воина оказывается нужной исключительно для того, чтобы порабощать, унижать и убивать. 

Между этими двумя гранями спартанского опыта — идеальный воин и идеальный господин-рабовладелец — большинство европейских народов выбрало первую. Фашизм выбрал вторую. Он привлекал и привлекает молодых людей героической риторикой, обещанием воспитать бескомпромиссность и силу духа, выработать из слабого слишком человека подлинного сверхчеловека. 

Однако высшим актом самореализации этого сверхчеловечества оказывается убийство беззащитного, безоружного и слабого, сопровождаемое истязаниями и издевательствами. Такое убийство ставится фашистом гораздо выше, чем убийство врага в честном бою. 

Победитель доказывает только то, что он — хороший воин. Каратель утверждает себя как господин. 

Именно эта антропология и философия жизни фашизма оттолкнули от него большинство здравомыслящих людей Европы и мира в годы Второй мировой — ни национализм, ни империализм, ни милитаризм, ни сам по себе антисемитизм Гитлера не имели бы такого эффекта, не подняли бы такой волны отвращения и гнева, как садистская самоупоенность нацистских карателей. 

Именно ответ на вопрос, кто такой человек — существо страдающее и борющееся или же мучащее и подавляющее — разделил фашизм и антифашизм поверх идеологических барьеров. 

Сегодня на Украине мы видим возрождение фашизма в его антропологическом ядре. Мы видим субтильных юношей и девушек, ощутивших свой сверхчеловеческий статус, вдыхая запах сожженной плоти замученных ими в Одессе людей. 

Мы читаем их признания в гордости от содеянного. Мы слышим: «Слава героям!», в котором четко проговаривается: «Слава безжалостным убийцам!». Мы слышим лжепремьера Украины, восславляющего карателей под Славянском сравнением с «героями УПА». 

Мы наблюдаем за классической фашистской манипуляцией — человека превращают в «колорада», жука, а жука несложно и раздавить: дегуманизация оппонента — классический фашистский прием. 

Наши кулаки сжимаются и мы говорим: «Никогда больше!». Никогда больше «сверхчеловек» не будет мучить человека. Никогда «герой» не будет наслаждаться мучениями жертвы. В нашей собственной суровости нет ни жестокости, ни стремления к чужим мучениям. 

Просто «герой» должен умереть, чтобы он перестал убивать других людей. Навсегда. 

P.S. Редко так случается, что жизнь почти немедленно подтверждает сделанные в философском тексте выводы. Но на этот раз случилось именно так. 9 мая нацгвардия, «Правый сектор» и военные структуры олигарха Коломойского напали на Мариуполь, открыв огонь по выполняющей свой долг милиции (тем самым, кстати, полностью развеяв миф о «легитимности» насилия хунты). Но были с позором отбиты — мариупольцы с голыми руками бросались на БТР, милиционеры под гранатометным огнем прицельно били по террористам. 

И вот что по итогам первого боя карательного батальона «Днепр» пишет в Facebook прославившийся фразой «Давать мразям-сепаратистам любые обещания, а потом вешать» заместитель Коломойского Филатов: «Из наших убитых двое… Замкомбата и еще боец. Напали первыми, исподтишка… Местные мариупольские власти — подонки, кто будет облизывать любого диктатора… Подлое племя генетических рабов». 

Изумление самоназначенного господина, что те, кого он записал в генетические рабы, смеют ему не подчиняться, а вместо этого нападают (тут он, впрочем, лжет, напали как раз каратели, а мариупольцы отважно защищались). 

Филатов, безусловно, носитель образцового фашистского сознания. И тем характерней его ограничения — фашистам оказывается сразу очень неуютно, когда «рабы», вместо того чтобы быть безгласными жертвами, дают отпор.