Ангелина долго была одна, но тешила себя надеждой на то, что хорошенько выучится, найдёт хорошую работу («Вот встану на ноги…» - как не раз говорила она), сделает карьеру, а уже потом озадачится замужеством и составит удачную партию. Но мать говорила ей: «Всё надо делать быстро! И учёба, и карьера эта твоя, и муж, и дети! Всё сразу, так как время бежит семимильными шагами, а ты становишься всё старше. Поторопись, иначе разберут всех женихов, пока ты будешь грызть гранит науки да подниматься по этим своим ступенькам карьерной лестницы!» Так и случилось, всех женихов расхватали, потому что Ангелина так и не смогла научиться делать сразу несколько дел одновременно, как это умели Юлий Цезарь и, окружающие Лину, русские женщины.

Еле закончив учёбу в ПТУ (больше никуда поступить не получилось), она устроилась на работу маляром-живописцем (была во времена СССР такая профессия) и на станциях метро расписывала под мрамор фанерные вставки на месте утраченных мраморных плит. Кроме того, она покрывала поталью керамические барельефы, с которых со временем стёрлась позолота, или рисовала орнаменты по трафарету. Работа оказалась грязной, мучительной для Ангелины, и началась у неё жизнь скучная, очень тяжёлая, серая, сложная и ни к чему не ведущая.

В этой самой «карьере» Лине фатально не везло, несмотря на то, что у неё даже пару раз были шансы, которые добрый Господь ей щедро посылал. И будь на её месте другая, то уж она-то их бы не упустила, но бедная Ангелина опрометчиво профукала все эти шансы. Более того, она деградировала. Сначала она, как было сказано выше, работала кистями, но в домах и квартирах всегда поджимали сроки, и приходилось гнать, впрочем, это было позже, уже в 1990-х, а сначала были столовые, кинотеатры, детские сады и, конечно же, метро, где ей приходилось трудиться, «ставя заплатки» на испорченные места, и вот это-то и было очень некомфортно. Много операций надо было предпринимать, одно, другое, третье… Не забыть бы сделать одно, затем другое… Работать приходилось ночами, когда нет пассажиров, а это плохо действовало на её здоровье. Лина вскоре устала, разболелась, стала, было, работать просто маляром, но эта работа оказалась более тяжёлой, кропотливой и скучной, а запах краски её замучил, и тогда она попыталась работать штукатуром, но с этим не справилась и, в конце концов, стала разнорабочей, девочкой на подхвате. Механическая работа типа «подай-принеси» не мешала ей думать о своём, и она погружалась с головой в свой мир. Эта деятельность даже немного успокаивала девушку, которая давно устала от работы и от самой жизни.

Каждое утро она приезжала на работу ни свет, ни заря, кляня весь свет и свою горькую судьбину, где уже маляры и отделочники садились в автобус, похожий на похоронный, и ехали на очередной объект делать, так называемые, евроремонты, как говорили в 1990-х. Единственный художник в бригаде, к которому была приставлена Ангелина в качестве помощника, авторскими работами оформлял интерьеры – расписывал стены и потолки, а также, мебель и двери… Иногда он украшал интерьеры своими картинами. А был заказ и на зеркала в спальни. У каждого человека было своё зеркало с, так называемым, житием(!), то есть, в раме с иконописными клеймами, в которых были изображены знаковые события из жизни отражаемого в этом самом зеркале, индивида. Такая, вот, фишка, как теперь говорят. В другой раз они расписывали фигурками котов и собак две маленькие комнатки в доме заказчика, где жили животные. В одной, где вся стена была разрисована собачками, жила собака, а в другой, где Лина и художник рисовали кошечек, жил очень большой кот с кисточками на ушах и совершенно львиной мордой. Там было много интересного, но Ангелине, всё равно, было очень трудно.

Лина отрабатывала день, получала «по бубну» за каждый косяк от начальницы и сотрудников, и ехала домой в давке, смертельно усталая и разобиженная. Утешало её лишь то, что следующий «объект» мог быть легче по исполнению и ближе, чтобы не надо было вставать чёрте во-сколько. Однако, как правило, следующий дом или клуб, стадион и подобное, был ещё дальше, а работа была ещё сложнее, тяжелее и мучительнее.

Работники то висели на лесах снаружи, штукатуря или накладывая плитку, несмотря на пронизывающий ветер, то внутри закатывали потолки и делали модные в то время, жидкие обои на стенах, при этом вонь и шум доводили Лину до головной боли. Если с ними приезжал художник, серьёзный бородатый дядька, для коего находилась работа, то изогнувшись дугой, под самым потолком, он делал псевдо-барельефы, так называемую, гризайль, или плафоны, или просто расписывал стены, а Лина ему прислуживала, «подай-принеси». С художником работать было, конечно же, очень трудно, но без стрессов, так как он девушку не ругал и не обижал её, да и она помогала ему, крася что-нибудь в, так называемых, «безответственных» местах (тучки, листики), что было интереснее и легче, чем таскать вёдра с грунтовкой или краской. Рисовать она любила с детства, да так и не выучилась делать это профессионально. Ей не хватило ни душевных, ни физических сил на это. Получить художественное образование очень трудно. Это требует вложений, а работа эта может не приносить никаких доходов. Художники, в большинстве своём, люди не богатые, и, в результате, те, кто умеют делать что-то ещё, уходят из профессии. И художнику, который трудился в бригаде маляров, можно считать, что повезло. У него ежемесячно были хоть какие-то деньги, чтоб кормить семью и оплачивать счета. И он был вполне доволен своей ролью в жизни. Звали его Николаем Ивановичем. Рядом с этим добродушным, тихим, полноватым, лысоватым человеком с седой николаевской бородкой, Ангелина успокаивалась. Он казался ей оазисом в пустыне, где сплошь змеи кишат.

Николаю Ивановичу в конце 1990-х было лет пятьдесят, у него была жена и взрослые дети. Он растерялся, было, когда рухнула советская система заказов, но его бригаду перекупили, и работа продолжилась. Хуже было то, что бригадирша не изучала науку об охране труда и не подозревала о нормах ГЗОТа. В советские времена это соблюдалось незыблемо, а при капитализме люди не раз ночевали на работе, и начальница только руками разводила: «А что тут поделаешь? Клиент так заказывает: сделать надо вчера!» Когда же работы у художника не было, и он отдыхал дома до следующего заказа, то над Ангелиной, помогавшей уже другим, изощрённо издевались. Особенно прессовала её бригадирша, авторитарная, грубая тётка, которую за глаза называли «хабалкой». В ней было столько энергии, что ей бы полком командовать и брать крепости! Она ночевала на работе вместе с ними и работала рядом с мастерами, когда поджимало время. Вялую и апатичную Ангелину тошнило «от этой жирной ж..., в которой постоянно торчит шило! От этой её неутомимости, бодрого тарахтения с раннего утра!», как жаловалась она подругам. На этой работе она здорово подорвала здоровье, застудив придатки, а от постоянного поднятия тяжестей, несчастная заработала себе опущение матки, из-за чего стала носить специальный бандаж.

И так проходили день за днём, а Лине почти тридцать лет, и она совсем одна, без жениха, у неё мало денег, слабое здоровье, а настроение просто ужасное! Она с завистью смотрела на хозяев домов или квартир, в которых они им делали ремонты, на их чрезмерно рослых, длинноногих, тощих и холёных жён или содержанок, детишек-бутузиков, потому что у неё не было ничего из того, что имели они.

У Ангелины не было, так называемой, «модельной внешности». Миниатюрную шатенку с маленьким ртом и пухлыми бёдрами, почти не замечали. В народных массах 1990-х её наружность привлекательной не считалась. Котировались долговязые девицы, с сухими ногами и пухлыми губами, поэтому Лина не занимала места на конкурсах красоты. Не имея богатых родителей, она не танцевала на венских балах, как дочь бывшего президента СССР Михаила Горбачёва (отнюдь не белая кость) и, конечно же, не выходила замуж за банкира или олигарха…

Она лгала всем о, якобы, имеющимся у неё, поклоннике. Её родители понимали то, что это, всего лишь, фантазия, но не хотели оскорблять неверием и расстраивать любимую дочь, вот и делали вид, что верят ей. В тридцать два года Ангелина была ещё невинной, и сослуживицы говорили ей: «Осторожно! Так можно и всю жизнь на работе просидеть!»

Но вот, жизнь Ангелины, всё-таки, изменилась. Поклонник появился. Она встретила серьёзного мужчину - хорошего кандидата в женихи, как ей тогда показалось, и думала, что на её улице, наконец-таки будет праздник. В её жизни появился некий Михаил. Скромно одетый человек, старше неё лет на семь. Сначала он был страшно обросшим, лохматым, с запущенной бородой, но на следующее свидание явился идеально выбритым и с поблёскивающим абсолютно голым черепом. Оказалось, он так всегда делал. В парикмахерскую не ходил, а, как только сильно зарастал, брал ножницы, бритву и сбривал всю растительность. Почему он так делал, Ангелина тогда ещё не понимала. Впрочем, выбирать ей было не из кого. «Кому я нужна…» - думала она.

Чтобы захомутать Михаила, Лина притворялась домовитой. Накупив книг по домоводству и обложившись ими, она принялась учиться премудростям ведения хозяйства, особенно готовке. Каждый вечер Ангелина приносила к Михаилу продукты и начинала превращать их в изысканные блюда. Начала она с первых блюд, и, наконец-то, стала готовить замечательные борщи, что было её победой над собственной неловкостью.

Между тем, «жених» Ангелины создавать семью не торопился. Ангелина, несмотря на все её старания, казалась ему странной, рассеянной, неуклюжей, забывчивой и бестолковой, но женщины у него давно не было, поэтому он решил-таки завести любовницу, которая будет к нему приходить пару раз в неделю.

Лина же испугалась того, что если она станет «запираться», то он её бросит и найдёт более доступную (женщин же этого поколения гораздо больше, чем мужчин). В те годы целомудрие не котировалось. Это был путь к одиночеству.

Бедная Ангелина хорошо запомнила этот свой первый визит к нему, когда Михаил, на каком-то подсознательном уровне зачем-то, загородил собой дверной проём. Его посетило нехорошее предчувствие. Сердце Лины сжалось, и она отчётливо поняла то, что её не хотят пускать в квартиру, так как мужчина вдруг усомнился в том, нужно ли ему это свидание. Точнее, не он, а его тело противилось тому, что в квартире, кроме него, может поселится ещё один человек. Однако Лина решила не сдаваться. Изо всех сил бодрясь, она протиснулась между ним и дверным косяком, с дурацкими ужимками, кривлянием, принимаемым ею за кокетство, да деревянным, фальшивым смехом: «Цам-цам-цам!». Вот так она, буквально, прорвалась на территорию самца, которую он таким способом пытался от неё защитить, несмотря на то, что она была слабой самкой. Но он, всё равно, чувствовал в ней оккупанта, а отступать было поздно. И, даже не предложив девушке чаю, он усадил её на кровать, стал целовать и раздевать её, и дело пошло, было, но вдруг…

Ангелина страшно закричала, и кровь так и хлынула из неё. Крови, почему-то оказалось слишком много, и Михаил, никогда такого не видевший, чуть не получил инфаркт от ужаса. Того, что Лина оказалась девушкой, он не ожидал и понял то, что серьёзно влип. Бедная девушка преподнесла ему свою невинность на блюдечке с голубой каёмочкой. Если бы только она сказала ему об этом раньше (Лине стыдно было сознаться в том, что её никто не пожелал), то он и связываться бы с ней не стал, но она об этом умолчала, а ему и в голову не могло прийти то, что вполне взрослая женщина, перешагнувшая тридцатитрёхлетний рубеж, может быть невинной, и был крайне удивлён тем, что Лина оказалась девственницей, был этим напуган и какое-то время растерянно молчал.

 Поколебавшись, он, всё же, решил закрыть на это глаза и начать жить с ней, вызывая её к себе по телефону. Вот так Ангелина стала женщиной. Кровь у неё больше не шла, но между ног саднило, ей было плохо, и она, потрясённая случившимся, молча, одевалась и думала: «Что дальше? Уходить или не уходить? Это означало бы то, что обслужила и пошла домой. Нет, надо придумать что-нибудь, чтобы остаться…». Она чувствовала то, что Михаилу было нужно то, чтобы женщина ушла и не приходила бы до того момента, как он ей позвонит и вызовет на секс, а не проявляла инициативу, так как у неё, всё равно, не получается сделать что-либо к месту и ко времени. Между тем, проходили минута за минутой, а Лина всё ещё не придумала причину для того, чтобы остаться, но за неё сообразило её тело. Она упала в обморок. Михаил нашёл в недрах шкафа нашатырный спирт, дал девушке его понюхать, и та пришла в себя, но чувствовала себя очень плохо. Слабость была ужасная. Поначалу Михаил предлагал ей вызвать скорую помощь или позвонить родителям, чтоб забрали, но девушка отказывалась. Раздосадованный «жених» не знал, как её выставить из квартиры, и тогда мужику ничего не оставалось делать, как оставить её у себя. И он впервые за долгие годы провёл ночь в одной постели с женщиной. Вот так и началась их связь через неделю после знакомства.

Михаил долго не звал Ангелину в ЗАГС, как она мечтала. У него был уже опыт в семейной жизни, когда жена, у которой лопнуло терпение, забрала двоих детей и ушла к родителям. Повторения супружеских отношений он не хотел, а надеялся на то, что Лина жила бы у себя, а он, время от времени, приглашал бы её на секс, чтобы жить с «постоянной партнёршей», а также, готовку, уборку, стирку да глажку (такая вот, бесплатная приходящая домработница и тоже бесплатная проститутка по вызову в одном флаконе), а потом он бы её быстро выпроваживал, даже не дав принять душ после секса, чтоб не включала телевизор и не пила его чай.

Лина же давно устала «стоять на цыпочках», изо всех сил притворяясь хорошей, а, как говориться: «на цыпочках долго не простоишь», и бедная женщина всякими намёками торопила это событие, поскольку время здорово поджимало. Беременность всё никак не наступала, и та досадовала, похлопывая себя по филейной части: «Тогда на хер на мне такое корыто выросло?! С такими бёдрами и детей рожать не мочь?!», а чем ещё возможно было бы удержать около себя «жениха», она не знала. Грамотно «развести мужика на ЗАГС», как говорится, она не умела, совершив обычную ошибку – быстро отдалась ему.

И «рыбка» всё не ловилась. Михаил после каждого соития пытался спровадить любовницу, но безуспешно. После работы она отправлялась к нему, как к себе домой. Никаких намёков, исходящих с его стороны о том, что он привык к одинокой холостяцкой жизни, Лина старательно не понимала, и ему ничего не оставалось делать, как привыкнуть ней, но в ЗАГС он её, по-прежнему, не звал, а всё присматривался к ней, пытаясь хорошо изучить её настоящий характер. Таким образом, его всё устраивало, а вступать в законный брак ему было неохота. Ангелине же оставалось только ждать, когда же наступит беременность.

Лина жаловалась на эту ситуацию подруге, и та сказала:

- Похоже на то, что он как-то осторожничает, скорее всего, не кончает в тебя, а ты напои его, и он забудет об осторожности, и ты сразу забеременеешь!

- Да ты с ума, что ли сошла?! – ужаснулась Ангелина, - Пьяное зачатье – это же причина того, что какой-нибудь калека или урод может родиться, а то и вовсе - дебил!

- Не дрейфь! – уверенно отвечала ей опытная девица, -  большинство детей зачато именно в пьяном виде, так как трезвые люди едва ли захотят осложнять себе жизнь! Пока ещё остатки молодости есть, то надо веселиться, отжигать, наслаждаться, «а зачатье оставь на потом», - перефразировала она слова известной песни Бутусова, - Купи много бухла, жрачки всякой и действуй! Халявную водчару он только так вылакает, не побрезгает.

Но Ангелина ещё не изучила Михаила. Тот был прижимист, поэтому выпил рюмочку, закусил маринованным грибком. Его щёки порозовели от удовольствия, и он от души нарубался борща со сметаной, салата, схарчил бедро цыплёнка-бройлера (т.наз., «ножки Буша») с жаренной картошкой, потом напился чаю и задремал. Бутылочка же таинственно исчезла. «Народный фокусник» сумел запереть её в серванте, а Лина и не заметила того, когда он сделал это.

Потом она таки забеременела, но произошёл выкидыш, после того, как на работе её заставили поднимать тяжести. А потом такое же произошло ещё два раза. Уйти с работы Лина не могла, так как формально замужем не была, и родители бы уже не стали содержать взрослую дочь.

Ангелина понимала то, что уже не встретит другого мужчину и никак уже его на себе не женит, так как возраст уже критический, да и выглядеть она стала старше своих лет, из-за хронической усталости на тяжёлой работе и в токсичных отношениях, где она на птичьих правах, и надо постоянно доказывать то, что из тебя получится хорошая жена. Только что она была по виду совсем девчонка, так как долго выглядела моложе своих лет, но, начав работать, да ещё и связавшись с этим мужчиной, бедная Лина изрядно подурнела.

На личном фронте у Ангелины тоже было без перемен, ей хотелось любви, красивой свадьбы в белоснежном платье с фатой, её огорчало то, что «жених» тянет с предложением расписаться, ей было уже невмоготу этого ждать, и эта «висячка» её в конец измучила. Каждое мгновение жизни в квартире Михаила Ангелина чувствовала себя «на вылете», женится ли он на ней когда-нибудь или ей до старости киснуть в сожительницах, она уже не знала. Поэтому Ангелина не утерпела и заранее стала шить себе это свадебное платье в ателье с запасом на случай увеличивающихся живота и груди. Она как почувствовала то, что произошло вскоре.

Ангелина обнаружила задержку. «Мне ребёнок не нужен. Тем более, сейчас и от тебя. Я дам тебе денег на аборт!» - говорит, частенько, мужчина. Это жестоко, но в современной жизни свои реалии. Ангелина рисковала услышать подобное. Более того, такой ответ вертелся на языке и у Михаила, но он не смог произнести этих слов, пожалев старательную и любящую его, как ему казалось, женщину, и они подали-таки заявление в ЗАГС, хотя у жениха и были большие сомнения насчёт невесты. Он не был уверен в том, что из странной девушки, витающей в эмпиреях, может получиться такая супруга, которая ему будет нужна. И пролетела бы мимо ЗАГСа наша невеста, если бы один умный человек не сказал Михаилу: «Деньги ей даёшь – она их будет тратить, не даёшь – не будет. А ты воспитывай её, чтоб научилась экономить! Объясни ей то, что экономить – это увлекательнейшее занятие!» Скаредный жених задумался и невесту таки принял, справедливо рассудив о том, что скромная, покладистая и недалёкая Ангелина, которая зарабатывает сама, ничего не требуя от него, отчаявшаяся найти себе партию, в качестве универсальной обслуги будет ему полезна. Ухаживать за ним станет, кормить за свои деньги, заниматься сексом, и всё это совершенно бесплатно, поэтому жениться надо, а то, как знать, кто другой её переманит, предложив лучшие условия для жизни. Он понимал то, что она до безумия хочет замуж, а вокруг неё просто нет мужчин, которых мало, он же – далеко не лучший вариант для этого, так как всегда мыслил трезво относительно своей самооценки.

И вот, свершилось! Скромное, но элегантное платье было готово и давно ждало этого события в шкафу вместе с туфельками и фатой. И теперь всё это было надето вкупе с ниткой искусственного жемчуга, причёской, блестевшей от лака и толстым слоем грима на лице. Долгожданное замужество Лины состоялось. Свадьба была очень скромной, без гостей. Расписались в ЗАГСе безо всяких торжеств и посидели за столом с родителями Ангелины. Михаил с аппетитом поглощал жареную курицу с картошкой, лечо, салат и прочее скромное угощение очень медленно и очень много, запивая всё это водочкой, рюмку за рюмкой, смачно похрустев солёным грибком или огурчиком и при этом ни чуточки не опьянев! Лицо его было крайне серьёзным, сосредоточенным и таким вдохновенным, как будто бы он не просто наслаждался едой, а священнодействовал. Его уши мерно пошевеливались, когда он жевал. Он весь ушёл в смакование пищи и напитков. Мать Лины то и дело подкладывала ему в тарелку то селёдку под шубой, то пирожок с капустой, то хлеб с икоркой. Всем было весело, поднимались бокалы, говорились тосты, люди смеялись, а Михаил с порозовевшими щеками всё ел, пил, ел и пил, как будто его живот был бездонным, да и опьянение всё никак не наступало, несмотря на то, что он уговорил чуть ли не всю бутылку. До этого Лина не замечала за ним таких приступов обжорства и пьянства, потому, что ни разу не была с ним в гостях. У себя дома он питался очень аскетично, а если выпивал, то одну крошечную стопочку водки или рюмку вина. Но лицо его при этом было настолько торжественным и строгим, как будто бы эта рюмка или стопка были последними в его жизни. А чай он пил с одной конфеткой, которую резал ножом на несколько частей. Но что было Ангелине до этого! Теперь она счастлива тем, что у неё под сердцем растёт долгожданный малыш и тем, что счастливы её родители.

И вот, после совместной поездки в Турцию после свадьбы, которую организовал и оплатил никак не новоявленный муж, а отец Ангелины, в качестве свадебного подарка, отдохнувшая, накупавшаяся, умиротворённая и вновь похорошевшая, Лина, неожиданно, столкнулась с серьёзным препятствием. Муж, как только они въехали в город, вдруг предложил ей отвезти её чемоданы к родителям(!), отчего у неё так и упало сердце. Ангелина была поражена этим, сначала не знала, что ответить, собралась, было, плакать, но представив себе то, как с этими чемоданами она войдёт в квартиру родителей, испуганно запротестовала: «Как же такое возможно?! Они этого не поймут и расстроятся…» - «Ладно, пускай пока у меня постоят!» - нехотя согласился Михаил, озабоченно сдвинув брови.

Настроение бедной женщины из радостного и безмятежного сразу же стало глубоко минорным. Этим был перечёркнут весь её долгожданный медовый месяц.

Ангелина чувствовала то, что Михаил изначально не собирался на ней жениться. Ему не нужна была никакая баба в квартире и, тем более, её шмотки. И конечно же, он рассчитывал на, так называемый, «гостевой брак» и не планировал того, что женщина заселится в его холостяцкую берлогу, так как два медведя в одной берлоге не живут. Она бы внесла в его жизнь дискомфорт и лишние расходы, тем более сейчас, когда беременна, потом ещё и с ребёнком! «Вот и сидела бы у родителей, раз не может пока со мной спать. Что она здесь забыла…» - думал он. Дома ему нравилось проживать одному, без каких-то людей в местах общественного пользования. «Что ж я за несчастная такая!» - подумала Лина и слёзы снова навернулись на её маленькие и сдвинутые к переносице, глаза. С тяжёлым вздохом Михаил, не переносивший женских слёз, разрешил ей пожить у себя с условием, если она будет во всём его слушаться. И она слушалась. Он же со вдохновенным удовольствием учил её увлекательной науке - экономии. В магазин за продуктами голодной никогда не ходить – только очень сытой и строго со списком продуктов. Картошку не жарить, а варить в мундире. Курицу тоже не жарить, а варить из неё суп либо с клёцками или вермишелью, либо щи.

Будучи ещё в сожительницах, а потом на первых месяцах супружества, чтобы нравиться Михаилу, Лина старательно постигала сложную науку об экономии, была предупредительной и услужливой. Не докучая мужу лишними разговорами, она всё время молчала, тихонько сидела в другой комнате, штопала, зашивала дырки да ставила заплатки на старые вещи. «Хорошая девочка». А Михаил всё поучал супругу: «Бумагу на случай того, что надо что-то записать, покупать не нужно, а в качестве бумаги для записей надо использовать бумажные или картонные упаковки из-под продуктов – сахара, некоторых круп, конфет, всякого печенья! Так же и с туалетной бумагой. Бери газеты в метро бесплатные, мягкие рекламные листовки, которые соседи в мусорную коробку кидают под почтовыми ящиками – ими и подтирайся!» Муж экономил на всём, если и выделял жене некоторую сумму на продукты или промтовары, то каждый раз давал ей деньги в обрез. Михаил, копил на старость, чёрный день да похороны. Никаким страховым компаниям он не доверял. «Случится что, так из них деньги не выбьешь!» - говорил он, а ещё он любил поучать супругу:

- Зачем тратить деньги на прокладки? Ветошь есть, вот и подкладывай тряпочки, стирай их да высушивай. Порошок для стирки и гель для посуды покупать не надо. Есть же хозяйственное мыло! И воды много не лей! Экономить надо! Электричество тоже не жги. Если сидишь за компьютером, то выключай телевизор! Если включила торшер, то выключи верхний свет. И не забывай гасить за собой свет в прихожей и туалете!.. Кофе дома надо пить, а не в кофейнях этих! Уж подешевле, чем там! И в чашку твою не плюнут те, из обслуги! Они клиентов люто ненавидят! Посрут, а руки не помоют! Уж я-то знаю эту «кухню»! Приходилось там работать! Вот отравишься, и потом лечи тебя, деньги трать на лекарства!

Когда супруга шла в магазин, он всегда давал ей денег в обрез, откуда-то зная все цены. Она шла за носками и покупала только носки, шла за трусами для мужа и покупала только трусы. Так и с продуктами. Лишнего не купишь. Однажды дал 500 рублей, и она, купив себе сметану из топлёного молока, подумала: «Надо же! Как он чётко рассчитал количество денег и продуктов. Всего на 30-ть рублей ошибся!» Но вдруг она вспомнила о том, что эту сметану она купила на свои деньги, на ту мелочь, что оставалась в её кармане, а те продукты, которые велел ей купить муж, обошлись ровно в 500 рублей и ни копейкой больше или меньше! Во как!

Ангелина поначалу ещё смеялась над этим, но нравиться ей это не могло.

- Сиди дома да книжки читай! - монотонно бубнил муж, - Авось поумнеешь!

Книг у Михаила было очень много. Он держал дома книги, так как они не просят есть и бесплатно организуют интересный досуг. И притаскивал он их отовсюду, брал их помногу и совершенно бесплатно - там, куда их, обычно, приносили за ненадобностью. Электричество не тратишь на них, как от телевизора или компьютера, так как с книгой можно пойти в парк, сесть там на лавку и читать хоть до позднего вечера, под бесплатным фонарём, попивая чай из термоса с дешёвой булочкой. А если было очень морозно, дождливо или бушевала метель, то Михаил сидел в читальном зале районной библиотеки. Да, он очень любил читать и часто так проводил выходные, совсем по-стариковски, хотя он был старше Ангелины всего на семь лет.

К тому же, Михаил совершенно не умел уживаться с людьми. Когда Ангелина ещё спала с ним в одной постели (она потом стала спать в другой комнате), то один раз толкнула его в бок из-за храпа, но он, недовольный из-за того, что его разбудили, устроил драку с ней прямо на супружеском ложе. Дал ей несколько пощёчин и ногой столкнул беременную женщину на пол. Это же надо! - подраться в постели! Но это было ещё не всё. А потом он сказал: «Мне твои выходки надоели! Забирай всё и вали!» И бедная Ангелина оделась, положила в сумку только остро необходимое, так как не хотела лишний раз нести тяжесть, и в три часа ночи вышла на улицу, совершенно не зная, куда ей идти. Не к родителям же среди ночи заявиться, зарёванной! И она тогда уехала на дачу, где пожила дней десять, благо, она была выходная. Отдохнув от неё, муж позвонил ей и даже не извинившись велел перестать «дуться» и приехать. Но это были ещё далеко не все его художества!

По утрам, когда ему надо было собираться на работу, он будил жену, чтобы та готовила ему завтрак. Но в туалет, куда ей очень хотелось утром, он её не пускал, дескать, «мешаешь, а сходишь тогда, когда я уйду», и бедная Лина еле терпела до тех пор, пока «этот козёл не свалит». Он плохо вёл себя, когда приходилось делить места общего пользования, не умея уладить конфликт цивилизованно, без ругани. Тогда Ангелина стала вставать раньше мужа, чтобы успеть проскочить в туалет, поэтому она готовила завтрак уже не терпя острое желание облегчиться. При этом, обиженная на мужа, она из мести не мыла после туалета руки. В точности так же, как его бывшие коллеги по общепиту. Она понимала то, что такое поведение гадко, но очень уж она была зла на то, как складывалась её взрослая жизнь.

Проходило время, и Лина пыталась привыкнуть к тому, что у неё такой муж. Её, конечно же, не устраивало действительное положение вещей, отсутствие любви к ней, его патологическая жадность, но грело её лишь то, что она стала в глазах окружающих выглядеть такой же, как и все женщины её возраста, а именно – замужней. Теперь у неё всё, как у людей. Настоящий муж, а скоро будет и ребёнок, которого она ждала с нетерпением. Теперь она такая же, как все, и ничем не выделяется из толпы нормальных, правильных людей…

Теперь Лина была вся в своей беременности. У малыша уже было имя – Васенька. Она любила разговаривать с малюткой, и тот вскоре стал толкаться, слыша голос своей матери. Он хотел жить, а его мать страстно хотела ему эту жизнь подарить. И она ходила, светясь от счастья, рассказывая всем подряд о своих новых ощущениях, по-детски наивно предлагая всем порадоваться вместе с ней.

На работе она стала проситься в отпуск в связи со своим положением, но бригадирша всё никак её не отпускала, ссылаясь на запарку. Художник Николай Иванович тихо советовал ей: «Возьми да уйди сама! Раз надо тебе, а она не понимает, то значит просто уходи!», но она боялась уходить без разрешения, между тем, ей становилось всё труднее работать физически, она уставала страшно и боялась за ребёнка. Бригадирша всё никак не отпускала её. Лина, предчувствуя плохое, уже собиралась покинуть работу без спросу, но, зачем-то медлила.

И вот, беременная шестой месяц, Ангелина не смогла вовремя уйти с работы, которая у неё была тяжёлая. В результате, у неё начались схватки прямо на работе, пошла кровь, вызвали скорую помощь, и несчастная женщина родила мёртвого ребёнка. Этот случай, буквально, оглушил её. Пережить такой удар она так и не смогла.

Потеряв много крови, вся бледная, не в состоянии смотреть на счастливых женщин, обнимавших своих деток, Ангелина не стала ждать выписки и, подписав отказ от госпитализации, ушла, прижав к груди крошечное и нежное тельце своего Васеньки, решив не оставлять тело несчастного младенчика в больнице. Лина забрала мёртвого малыша домой, где сама смастерила ему крошечный гробик из обувной коробки, оклеив его подарочной бумагой и тут же засобиралась на дачу, чтобы там похоронить своего бедного Васеньку. Мужа она попросила с собой не ездить, и тот легко на это согласился. Ему было жаль денег за билет на электричку. Михаил был бережлив во всём. Он даже обгорелые спички собирал в специальную жестянку, чтобы на даче родителей Лины использовать их в качестве растопки. И у него «хватило мозгов» сунуть свёрток с этой растопкой убитой горем, жене, чтобы та заодно отвезла на дачу и его! Ангелина, окаменевшая от горя, с лицом, похожим на уродливую маску, машинально взяла свёрток и сунула его в сумку. Хоронить Васеньку она ехала одна, так как никого не хотела видеть и, оставшись наедине со своим горем, не хотела разговаривать с мужем, считая его, как и своё начальство, косвенным виновником в гибели долгожданного малыша. Если б не его скупость, то ей бы не пришлось трудиться на ломовой работе, из-за которой всё это и произошло. Кровь продолжала из неё вытекать вместе с какой-то водой, и пришлось купить подгузники. Сил не было, но Лина надела подгузник и продолжила сборы.

Положив самодельный гробик в сумку, а тельце младенца себе на грудь, под бельё, чтобы хоть единожды в жизни прижать к своему телу своего голенького ребёнка, Лина приехала на станцию. В электричке ей было очень плохо. Она обнимала труп ребёнка под одеждой и утыкалась в него лицом, прячась в воротник, чтобы скрыть слёзы.

На дачу она прибыла, когда стало вечереть, и надо было быстрее хоронить, иначе стемнеет. Она вырыла сапёрной лопатой небольшую ямку, а затем, попрощавшись со своим крошкой, поцеловав его в холодные малюсенькие щёчки, лобик, животик, перецеловав все части тельца Васеньки, поливая его слезами, обернула в свой любимый, красивый платок, положила трупик в красивую коробку, закрыла «гробик», опустила его в эту ямку и закопала, насыпав холмик в форме низкой пирамиды. Домой Ангелина ехать не хотела, да и не могла. Она всё время горько плакала, никак не вставала с земли у могилки и всё лежала да лежала. Не появившись ни утром, ни днём, ни на следующий день, она не была никем потревожена. Лишь через три дня, когда позвонила начальница на забытый в квартире родителей, телефон Лины, то отец с матерью помчались на дачу, где нашли дочь на земле без сознания. Погрузив Ангелину в машину, они помчались в больницу, где её, буквально, вытащили с того света. Минутой позже, и уже не спасли бы их дочь от обезвоживания и кровопотерь, так как она ничего не ела, а главное - три дня не пила. Когда она пришла в сознание, то сначала приняла произошедшее с ней за страшный сон, но потом всё вспомнила и не поняла того, почему она до сих пор жива.

Депрессия Лины переросла в чёрную меланхолию, и несчастная женщина сразу после выписки из больницы, пошла в аптеку, накупила таблеток и прямо на улице принялась закидывать их в рот, запивая газировкой, пока не отключилась. Она чуть, было, не покончила с собой, но соседи успели вызвать скорую помощь, увидев её, лежавшую на земле без сознания.

Несчастную Лину жалели и лечили только родители. Муж не проявил искреннего сочувствия, видя в состоянии супруги лишь дискомфорт для себя. Как будто бы сломалась машина, проработавшая много лет почти идеально, к которой все привыкли, и теперь без неё не удобно и непривычно. Еда не готовится, продукты не покупаются, квартира не убирается…

После лечения, Ангелина снова вышла на работу. Зная о том, что она потеряла ребёнка, начальница даже не подумала проявить сочувствие – «обычные бабские дела, не она первая, ни она последняя», и, конечно же не принесла ей извинений и не дала денежную компенсацию. Более того – пока Ангелина лечилась, эта негодяйка не оплатила ей пропущенных дней. Впрочем, Лина и не просила. Она пришла на работу, грустная, отстранённая, с каменным лицом и одетая кое-как. И вот, снова работа для неё началась. На неё опять кричали, её унижали, забыв о том, что она пережила тяжелейшую драму, но она была в состоянии апатии, и ей было наплевать на всех и на всё. Движения её были механическими, она была не здесь, не с ними. Она ощущала себя на высокой горе среди каменистой пустыни, с которой она не хотела смотреть на люто ненавидимый ею, мир и всех людей, желая смерти всем и того, чтобы весь этот мир, где она оказалась не счастлива, «сгорел на хрен». Она плакала, конечно, по углам, но не из-за того, что её мордовали, а от усталости, депрессии да по своей горькой судьбе. Ей больше не хотелось жить.

Вторую попытку суицида Лина предприняла уже вскоре. Она опять наглоталась таблеток, но уже дома. Причём, дома был муж. Он в своей комнате задремал с книгой. Ей хотелось, чтобы муж наткнулся на неё, мёртвую, и, может быть, как-нибудь отреагировал на результат своих издевательств, но мать Ангелины что-то почувствовала и пошла навестить дочку. Звонила и звонила в дверь, пока не разбудила Михаила. Ещё б немножко, и Лину бы не спасли. А она снова не понимала того, зачем её вернули к жизни, когда не надо было этого делать. Зачем ей жить после того, что с ней случилось…

И тогда мать сказала ей: «Тебе жалко только себя, но ты не подумала о том, каково было бы мне, если бы тебя не стало. Думай не только о себе, но и о других хоть немного. Может быть тогда тебе снова захочется жить!» Но жить Ангелине так и не захотелось. Поняв, наконец чувства матери через своё горе - похоронить своего ребёнка, она решила уйти из жизни сразу же после того, как умрёт мать. И жила она отныне так, чтобы мать не расстраивалась. Она не ходила во рванье только потому, чтоб её не огорчать. Самой же ей было абсолютно наплевать на то, как она выглядит. По этой же причине Лина не расставалась с мужем, который не оправдал её надежд, ходила на работу она по той же причине, так как матери было нужно то, чтобы дочь имела тыл в том случае, если муж по какой-нибудь причине не сможет её содержать – заболеет, помрёт или бросит её. Лине всё труднее было работать, и для неё было настоящим праздником работать с Николаем Ивановичем. Она не таскала тяжести, не бегала за сигаретами или чаем, а могла спокойно, в тишине порисовать цветочки, травку, кустики, песочек, ручеёк, деревья, небо, птиц или облака, помогая художнику, если тот, не укладываясь в срок, торопился.

Николай Иванович один из всех ни разу не сказал ей ни одного грубого слова. Он был единственным человеком во всей бригаде, который ей сочувствовал, особенно после того, как она потеряла ребёнка, и ей хотелось уткнуться ему в грудь и разрыдаться в голос, но она, конечно же, не смела, хотя её глаза и наполнялись слезами. Для неё было глотком воды всё в той же пустыне просто находиться рядом с этим абсолютно чужим для неё, молчаливым человеком, у которого своя жизнь, семья, отогреваясь около него, как в холодном осеннем лесу у костра.

Кроме самой главной беды – потери ребёнка, бедную доверчивую женщину обокрали только что появившиеся тогда, телефонные мошенники, причём, не единожды, а около трёх раз. Все накопления она им отдала и теперь проклинала скупость мужа, из-за которой она боялась тратить заработанное потом и кровью, а откладывала деньги на банковские счета. Лучше бы ей было их просто потратить.

Между тем, забеременеть снова у Ангелины не получалось, а «часики тикали», как не сказал ей только ленивый. Люди наши удивительно бестактны и не чутки, а Лина страдала из-за этого и со слезами ходила по врачам. Лечение не давало никаких результатов. Забеременеть она так и не смогла. После неудачных родов, а потом ещё и с возрастом, так как ей подкатило к пятидесяти годам, здоровье женщины совсем расстроилось, и в её сумке была целая аптечка на случай недомоганий. Она носила с собой суспензию для желудка, таблетки от головной боли и различных спазмов. С каждым годом недугов у неё становилось всё больше. Потом у неё от каждого поднятия тяжести стала ещё и выпадать матка, и Лина, в конце концов, даже научилась самостоятельно вправлять её, возвращая на место. Потом у неё была ещё и грыжа, и смещение позвонков, и воспаление суставов, вызывавшую нечеловеческие боли, из-за чего бедняга вынуждена была принимать обезболивающие препараты и мазаться всякими гелями. Кроме того, она не засыпала без снотворного и не ходила в туалет без клизмы.

От мужа поддержки не было никакой. Он никогда не хотел иметь детей, а довольствовался тем, что у него есть уже взрослые дети от первого короткого брака. А нездоровье супруги считал нормальным явлением для женщины климактерического возраста. Сам он тоже имел целый букет хронических болезней, в то время, как почти восьмидесятилетние родители Ангелины были вполне здоровыми людьми, любили активный отдых, объездили чуть ли не весь мир, увлекались спортивными играми, велосипедными прогулками и прочим.

Ангелина же чувствовала себя самым несчастным человеком на свете, и ей было уже всё равно, что с ней будет. Главным для неё было то, чтобы мама не догадывалась о том, что происходит у них дома и на работе, иначе старушка расстроится, а если её семья разрушится, то вообще может из-за стресса заболеть. И если это случится, то у неё на этот вариант созрел план. Она тихонько с мужем разведётся, скрыв это от родителей, и будет жить на работе, так как там это предусмотрено, и многие так делали, а не только приезжие, а в выходные она собиралась бывать на даче, чтобы мать ничего не узнала, а думала, что в её жизни всё как прежде. И все эти мысли о том, как сохранить спокойствие матери, все эти прятки вымотали её, она сильно устала от жизни. Отдыхала она лишь на даче, посидев у могилки сыночка, и вдоволь наплакавшись. Ей очень хотелось умереть, но она вспоминала о матери и выбрасывала из головы эти мысли.

После того, как погиб её единственный ребёнок, Ангелина была вынуждена постоянно находиться бок о бок с людьми, по вине которых случилась эта беда, а те ещё и откровенно издеваются над ней, оскорбляют её, травят, ноги об неё вытирают. И у неё было ощущение того, что вокруг неё творится какой-то абсурд, какая-то чертовщина!.. У неё не укладывалось в голове то, что такое, вообще, бывает и происходит с ней. И сказать о том, что Лина страшно страдала из-за всего того, что с ней случилось, значило бы не сказать ничего.

В супружеской жизни было всё как обычно. Она приходила с работы и попадала из огня да в полымя. Однако после трагедии, Ангелине уже не хотелось ничего кому-то доказывать, под кого-то подлаживаться. Она жила как во сне и продолжала горевать. Когда на даче никого не было, поздней осенью или зимой, она приезжала туда в выходные на могилку Васеньки. Дрожащими руками и уже подвывая, в нетерпении она запирала за собой сначала калитку, потом – дом на внутренний засов. Затем бросалась на пол и страшно кричала, заливаясь слезами, от своей душевной боли. Выкричавшись, она засыпала, а, выспавшись и напившись чаю с ромом или рижским бальзамом, пастилой или зефирами рядом с Васенькиной пирамидкой, опустошённая, вялая и слабая, возвращалась домой и какое-то время была абсолютно равнодушна и безучастна ко всему происходящему. И всё чаще она стала так уезжать, и всё дольше были её ночёвки на работе с гастарбайтерами из Дагистана, Таджикистана и Киргизии. А мужу что? И хорошо, что свинтила! Меньше электричества, воды и еды будет потрачено…

Она не уходила от Михаила только ради спокойствия своей матери. Пока она жива, Лина будет мучиться, а как только мать умрёт, а лучше, если ещё и отец отдаст Богу душу, то она сразу же пошлёт всех ко всем чертям и поедет на дачу в один конец, потому что она там сначала выпьет горькой водочки на могилке Васеньки, а затем уйдёт в глубь леса, где повесится на дереве.

А пока шли год за годом, и родители умирать не собирались. Более того, они были активными людьми, вместе дружно ходили на лыжах и даже стали иногда посещать конный клуб, появившийся недавно рядом с их домом. Старикам нравилось общаться с лошадьми. Несмотря ни на что, они умели радоваться жизни, их дочь, почему-то этому не научилась. В жизни Ангелины, которой исполнилось пятьдесят лет, ничего не менялось. Она не выходила из прострации. Казавшаяся незаживающей, её рана постепенно затягивалась, а боль притуплялась. Ангелина Ивановна со временем стала приходить в себя, так как устала всё время плакать, но давно уже не смеялась, а, ненавидя весь мир, грешила тем же, чем бывшие коллеги её мужа по кафе. Более того - Ангелину так и подмывало сделать пи-пи Михаилу в чашку с кофе. Что-то её удерживало от этого, зато плюнуть ему в кофе она считала своим долгом перед погибшим сыном, и с мстительно-злой усмешкой думала: «Этот сраный жмот и не догадывается о том, что у него дома с ним происходит то же самое, что он когда-то видел на службе «за кулисами» кофейни!» Так же она вела себя и на работе. У всех, кто её обижал, в чашках чаю или кофе был плевок – привет от Ангелины Ивановны. И её совесть была абсолютно спокойна. «Это тебе, гнида, за Васеньку моего и за всю мою жизнь!!!» - тихонько шептала она и особенно обильно плевала в чашку бригадирши или кого-нибудь из других её обидчиков, имя коим легион. Она прокляла их всех, а особенно мужа и начальницу. По нескольку раз на дню она шептала: «Так будьте же вы все прокляты! Пусть дом ваш будет холодной, еда – горькой, а дети ваши будут болеть и вскоре умрут так же, как умер мой сыночек!»

Время шло, незаметно пролетели пятнадцать лет, родители Лины старели, стали болеть и вскоре ушли в мир иной, один за другим. Ангелина долго плакала и никак не могла выйти из депрессии, но тут же съехала от мужа и поселилась в квартире родителей. Самоубийство она решила отложить, так как боялась умирать. Тем более, что в родном доме ей было так хорошо, что она решила ещё пожить на этом свете. Как знать, а может быть, удастся ей взять ребёнка из детского дома. Эта мысль поднимала ей настроение, и она на досуге просматривала специальную литературу, изучая закон, чтобы ей отдали малыша. Но всё медлила с обращением в органы опеки. Сил не было.

Уставая на работе, она стала зябнуть, приходилось до самого лета носить пуховик, кутаться в тёплые платки, а каблуки давно уж и вовсе ушли из употребления, так как Ангелина и в 20-ть-то лет не могла на них ходить, а с возрастом и вовсе оказалась не в состоянии. Она совсем перестала быть энергичной, да и раньше-то этим не отличалась, а стала ещё более задумчива и печальна…

С каждым днём ей становилось всё хуже, а визит к врачу она всё откладывала, так как боялась врачей и утратила веру в медицину уже давно, так как эскулапы не смогли помочь ей родить и вырастить детей.

Ангелина Ивановна с грустью думала, что к ней стала подкрадываться какая-то неизлечимая смертельная болезнь. Ей очень страшно было осознавать то, что из неё постепенно уходит жизнь. Ангелина с детства и всю жизнь боялась старости, болезней и смерти, из-за чего она не решилась повеситься на дереве, как собиралась, хотя на могилке Васеньки она частенько напивалась так, что после этого едва не умирала от алкогольного отравления. Она вообще стала много пить.

В этот вечер она особенно плохо себя чувствовала. Но ей захотелось посмотреть весь свой архив, чтобы придаться воспоминаниям и, может быть, даже начать писать мемуары. Ей всегда казалось, что её скучная, полусонная жизнь обязательно кого-нибудь заинтересует.

И вот, сидя в позе котёнка, которого веником загнали под диван, Ангелина Ивановна с расширенными зрачками, пересматривала старые видеофильмы, а вместе с ними и свою безрадостную жизнь. «Как же, всё-таки, несправедливо обошлась со мной судьба! – думала она, - За что меня так обидели? Обычно, некрасивые женщины бывают умными. Всегда что-нибудь одно – либо красота, либо ум, а я – дура и уродина. Никаких шансов. И ребёнка у меня нет! Ну чтобы мне родить! Не важно, от кого, лишь бы ребёнок был! Но нет! Почему?!.»

Всласть поплакав над своей горькой судьбой, Ангелина Ивановна устало завалилась на бок и заснула на диване прямо в одежде.

Когда Ангелина Ивановна проснулась, не услышав будильника, было уже позднее утро, а она от слабости и боли во всём теле не смогла подняться с дивана и на работу уже не пошла, так как была не в силах. Она и раньше-то понимала то, что сильно заболела чем-то очень нехорошим, но не соображала, что делать. Встать она не могла, так как очень ослабла, её знобило и лихорадило. Болело у неё всё, и ей было очень плохо. Дрожащей рукой Ангелина вызвала скорую помощь и поползла из последних сил открывать входную дверь. Когда дверь распахнулась, с лестницы на неё пахнуло прохладой, и она медленно потащилась в комнату, чтобы лечь. После этого она уже ничего не помнила, так как потеряла сознание. Медики сами собрали больную, нашли все её документы, благо, в квартире был идеальный порядок, и всё лежало по-армейски аккуратно.

Больную увезли. Михаил так ни разу и не зашёл к жене в больницу, откуда она уже не вышла, потому что через месяц она, буквально, сгорела от рака.