Посвящается моей незабвенной тёте Аннушке и её друзьям, художникам и хиппи.

Детство художницы

Детство - поразительное состояние души! Ничего ещё не понимаешь, ничего не хочешь, ни о чём не думаешь, и тем более, не жалеешь ни о чём! И ещё не знаешь, кем станешь, когда вырастешь и того, что ты хочешь, а так же, того, что шоссе Энтузиастов – это бывший Владимирский тракт, и что по нему отправляли этапы арестантов на каторгу, в Сибирь. Не знала про Таганскую тюрьму и про то, что наш московский Юго-запад когда-то был чистым полем, лесом и сёлами Семёновское, Тропарёво и Востряково, не считая деревень, и проходили там два тракта - на Боровск и Калугу.

С шоссе Энтузиастов у меня связано много воспоминаний, как и с Юго-западом. В детстве бывала и там, и там, тем более жили мы на Юго-западе, а ближе к шоссе Энтузиастов работал мой отец в научном институте со слишком длинным и трудно произносимым названием - аббревиатурой.

Пока только смутно представляю себе то, что где-то там находился птичий рынок. В нашем веке его там уже нет, перенесли куда-то, чуть ли не за город. Птичий рынок… Как же любила, когда папа брал меня туда с собой! Отец покупал там корм для рыбок и прочие аквариумные дела, а своих мальков в баночке продавал перекупщику. Такой был у него маленький бизнес. А уж, сколько вокруг всяких зверюшек продаётся! Очаровательные котята, щеночки…, а ещё мне очень нравились разноцветные камушки для аквариума. Животных не клянчила, понимая, что это бесполезно, да и глаза разбегались, никак не определишься, чего хочется. Зато разноцветные стекляшки, ракушки и камушки папа иногда мне покупал, и, уже, будучи взрослым человеком, храню их до сих пор, так как мне жалко расстаться с ними, так они радуют глаз! Животные у нас дома, в конце концов, поселились. Был и 3 кошки, и 2 собаки, и морская свинка, и ворона, и белая крыса, и аквариумные рыбки. А ещё у нас дома всегда было полно растений. Особенно нравилась мне круглолистная бегония, кисленькие листочки которой с удовольствием задумчиво жевала.

       Недалеко от этих мест, одна-две станции метро, находится Третьяковская галерея. Там успела побывать до закрытия её на многолетнюю реконструкцию, «благодаря» чему, целое поколение выросло без русского искусства. Диверсия против русской культуры – одним словом. Я успела там побывать, будучи ребёнком, и не раз. Успела посмотреть на гениально-сумасшедшие полотна Михаила Врубеля, примитивно-натуралистические картины Шишкина, кошмарные сюжеты с холстов Верещагина, наивного Нестерова, монументально-живописного Сурикова, подвижника Иванова и, конечно же, Репина.

Потрясающий портрет Стрепетовой и небольшую работу: «Какой простор!» по малости лет не заметила или не запомнила, а вот «Иван Грозный и сын его, Иван» сразу бросилась в глаза. «Мам, а почему он его убил?» - спросила я свою мать, испуганно косясь на сумасшедшее лицо царя Ивана. «Это он нечаянно, силу свою не рассчитал. Ну, как я, когда сержусь. Ты же меня доводишь, когда кашку не кушаешь. И я могу так тебя ударить, что нечаянно убью…» - ответила мне мама. Я задумалась. Это значит, что царевич Иван тоже, как и я, не слушался папу и не хотел кушать кашку, вот папа и рассердился на него и не рассчитал силу, ударив по голове посохом.

Картина эта надолго запомнилась мне, я даже стала стараться лучше себя вести, что бы родители ненароком не прибили.

       Правда, я была ребёнком плохо обучаемым – вот и не очень хорошо себя вела. У меня были такие особенности психики, при которых нельзя было вести такую активную жизнь. К 25-ти годам всё должно было прийти в норму, но я так и не адаптировалась в этой жизни. И меня, сказать по правде, достала такая ситуация, когда меня постоянно называют «ненормальной», «придурковатой»… А так – грех было жаловаться на жизнь. Моё детство было счастливым.

Мы с родителями жили на Юго-западе, переехав в Москву из Ялты к отцу, у которого была двухкомнатная квартира, в то время, как в Ялте лишь комната на троих.

Мой отец отдыхал в Ялте и остановился в доме, где жила мама. Они познакомились, поженились. Ялту тогда плохо помнила, потому что мы в Москву рано переехали. Умерла бабушка, мать папы, когда мне было три года, и тогда вся наша семья тут же отправилась её хоронить. До сих пор родители благодарят Бога за то, что отец не выписался из квартиры своей матери, иначе бы мы её потеряли. В те годы государство отбирало квартиру у людей, если они не были там зарегистрированы, когда умирал единственный там прописанный родственник. У папы была свободная профессия, поэтому он мог почти четыре года прожить в Ялте, бывая в Москве лишь наездами. Это потом он стал работать в институте на Шоссе Энтузиастов.

Я стала регулярно ездить в Ялту уже после рождения дочки, что бы та прогрелась. Живём мы там в той самой комнатке, где выросла мамочка, а потом родилась я. Сейчас у нас там свой домик, где ещё недавно жили дедушка с бабушкой и мой сумасшедший дядя. Все трое по очереди умерли, начиная с дедушки, заканчивая дядей, совсем недавно, и теперь этот дом наш.

Однако, в 1970-х годах все стремились перебраться в столицу, даже из курортного города. В Ялте, например, трудно, почти невозможно было купить в магазине сливочное масло. На рынке – пожалуйста! Сколько угодно было и колбас, и мяса, и сметаны, сыров и творога, но цены! Где взять деньги, что бы всё это купить?!

Обосновавшись в Москве, где в наш двор приезжала машина и выгружала молочные продукты, которые тут же жильцам и продавались, мы зажили хорошо, пусть и без моря, а в холоде. Но мама, потомственная южанка, как-то привыкла, хотя не сразу, и очень мёрзла поначалу, кутаясь в пуховые платки и цигейковую шубу из комиссионного магазина. Она носила валенные сапоги и всё равно была не в состоянии ждать на остановке автобус, предпочитая бежать до дома от метро.

Мы часто проводили время в Тропарёвском лесопарке. С термосом и пирогами отдыхали в выходные дни на лужайке под синим небом и среди золотой листвы осенью или весной, среди цветов и пения птиц.

       На Юго-западе жило много наших знакомых, у которых были хорошие семьи, и мне нравилось бывать там. Так, в моей голове на всю жизнь отпечаталось, что Юго-запад - территория любви.

       Таким беззаботным, безалаберным было моё детство. Но не совсем полным было счастье, так как тогда ещё ничего из желаемого не достигла. И если бы не художественная школа, куда я ездила после занятий в школе и частная студия художника, педагога из моего вуза, где жила по-настоящему, то просто не знала бы, как жить!

 

Молодость

       Следующая, более успешная жизнь, пришла на смену детству и юности. Наконец-то, еле закончила среднюю школу, отравившую детство, потом поступила в частный художественный вуз, продолжая заниматься в частной студии у художника Калинина. Калинин этот потом помог мне поступить в вуз, где преподавал, и там я познакомилась с другим своим учителем, о котором рассказано будет далее.

Спустя несколько лет, уже в постперестроечное время, папа опять водил меня, почти взрослую девушку, в район Шоссе Энтузиастов, но не на рынок, а около, в какую-то школу, где читал лекции очень популярный в те годы отец Александр Мень. Мы сидели в актовом зале, вышел и встал за кафедру дородный батюшка в рясе, волосы и борода у него были чёрные с проседью, он был серьёзен, хотя моя тётя по отцу, учившаяся с ним в институте пушнины, уверяла нас в том, что он хохмач, выпивоха и охальник. Мень читал лекцию об апокрифах, а я, мало, что понимала, но усердно записывала. Эти записи сохранились до сего дня. После гибели знаменитого священника выбросить их рука не поднялась.

Когда лекция закончилась, папа повёз отца Александра на нашем «ушастом» Запорожце домой. Отец Александр сидел на переднем сидении, так как сзади не помещался. Автомобильчик сразу заполнился запахом церкви. Дорога была сложной. Папа нечаянно чертыхнулся и тут же осёкся и попросил у батюшки прощение. «Ничего, - сказал священник, - нечистая сила за нами повсюду ходит. Где Бог, там и дьявол».

       Тогда я уже закончила учёбу в художественной школе, поступила в институт, и в этих краях находился его филиал. Мы там самозабвенно лепили из глины, резали из дерева, изучали пластическую анатомию, делали макеты. Вечерами мы по домам не спешили расходиться. Пили чай, общались, а потом все вместе, шли либо в театр на Таганке, либо гуляли вместе по набережной Москвы-реки или закатывались в кабачок, где иногда перебирали с напитками. А потом, пьяненькие, долго шли домой пешком, что бы выветрить запах перед встречей дома с нашими родителями.

Тогда впервые между мной и нашим преподавателем возникла симпатия. Он дал мне к этому повод, иначе, зачем было бы интересоваться человеком, который вообще не обращает на тебя никакого внимания? Все мои симпатии - лишь ответ на внимание ко мне. Не понимаю, как можно, ни с того, ни с сего, человеком заинтересоваться... У меня, по крайней мере, никогда в жизни ничего подобного не было.

Мне сначала нравился другой педагог, моложе. Он был чем-то похож на последнего императора Николая. Он принимал во мне участие, поэтому ненадолго увлеклась его скромной персоной. Но вскоре он женился на молодой женщине, похожей на него, как сестра-близнец, но, разве что, без николаевской бородки. Окружающие комментировали это так: «Они с женой настолько подходят друг к другу, что даже похожи внешне!» Действительно, они были одного роста, маленького. У обоих были серые какие-то выцветшие волосы, шеи, сразу переходящие в затылок, близко посаженные, большие, грустные глаза, чуть вздёрнутые носы, небольшие рты, с губами бантиком, лёгкая сутулость в пояснице, от чего руки казались длиннее, а ноги короче… и это их сходство так и бросалось в глаза.

Потом у них родился ребёнок. И Евгений Михайлович объявил нам: «У меня радость! Сын родился!» И я искренне рада была за него.

Но вскоре у нас появился новый преподаватель, незабвенный Юлий Маркович. Этот педагог вёл у нас макет. Он помогал мне этот макет делать. Мы много клеили с ним эти макеты почти щека к щеке, и его рука накрыла мою. От этого человека всегда приятно пахло, он был опрятен и идеально выглядел. Его дыхание ощутила на лице, особенно на глазах, воздух, выдыхаемый им, был почти горячим. Что-то пробежало между нами, и теперь на его занятиях сидела ближе всех к нему, и он на меня поглядывал. Дома, в своей комнате, сделала его «алтарь», в центре которого громоздилась его скульптура, вылепленная мной из воска.

Но этот человек был на высоте. Дружба наша состояла из полуслов, недосказанного... Много времени проводила я у него в гостях, помогала рассортировывать книги в его обширной библиотеке и выписывать их выходные данные на карточки. Мы с ним сделали библиотечный каталог, карточный, в специальном шкафчике, с вытянутыми выдвижными ящичками, как в настоящей библиотеке.

Этот благородный человек не стал смущать малолетку, хотя 20 лет мне, к тому времени, уже исполнилось. Но была я сущим ребёнком, и Юлий Маркович решил меня поберечь от себя. Он сделал всё правильно, и у меня нет к нему обид и претензий. Он, как будто бы предчувствовал, что его ждёт через 18 лет.

Весной 1990 года, он уволился из института, и навсегда, как мне тогда казалось, рассталась с ним, но ошиблась. Всё было не совсем так. Об этом расскажу позже. До нашей второй встречи ещё семь лет.

Жизнь шла своим чередом, нежные чувства к Юлию Марковичу и другим моим поклонникам забылись из-за появления новых поклонников, и других приключений. И так уж получилось, что отныне вся моя жизнь проходила на Юго-западе, а карьера обитала в районе Шоссе Энтузиастов, Рогожской заставы, Таганки, Яузских ворот и Новокузнецкой.

В период жизненных переживаний подолгу бродила на Юго-западе. Первые мои пешие прогулки там начались с моего 21-летия, если не раньше. Ничего и никогда не покупала в том районе. Как будто там не было магазинов и палаток вообще... А вот на шоссе Энтузиастов, сплошь и рядом. Причём, все мои покупки там, как правило, были одна нелепее другой. Хотя однажды удачно купила там себе хорошие сапоги и стильные джинсы. А один раз нашла на земле 25 рублей и так обрадовалась! Мороженое себе купила...

Как-то раз, очень давно, ещё где-то году в 1990-м, в магазине на Краснобогатырской улице купила себе резиновые тапочки для бассейна. Был дождь и предвечерние сумерки, а в магазине было светло, сухо и тепло, поэтому не торопилась уходить. Неспешно уложила свёрток в свою старую сумку из искусственной кожи, потопталась ещё немного у прилавков и витрин, поправила мокрую чёлку, глядя в тёмное стекло окна, и, наконец, со вздохом подняла зонт и выпала на промозглую улицу. Шла под зонтом к метро «Площадь Ильича», машины, шурша шинами по мокрой дороге, обдавали людей грязью. Люди, матерясь, потрясали кулаками им в след.

Потом пошла в бассейн, так как наш профсоюз, заботящийся о здоровье студентов, пока не ушла в академический отпуск, выдал мне бесплатный абонемент.

Что в бассейне полезного для здоровья, тогда никак не могла понять, так как там хлорированная вода, от которой у меня появились прыщи на лице, а ещё меня поразило хамство персонала и тёток в душе. Получалось, что я всё время делала что-то не так. То долго собиралась, то волосы не там расчёсывала, а потом тётка схватила мою шапку и куда-то умчалась. Больше в бассейн не ходила. Значит, тапочки зря покупала.

В другой раз, зачем-то, купила себе валенки, а галош подходящих так и не нашла для них, а это значит то, что и валенки эти купила зря – как их носить без галош? Промокнут же! Они до сих пор живут у меня на даче. И когда изредка приезжаю туда зимой, то надеваю эти валенки в помещении, так хожу, и ногам тепло.

       И, вот, на шоссе Энтузиастов стою в магазине перед прилавком. На голове у меня нелепая и страшная шерстяная шапка. Зачем-то надела её, просто примерить, а покупать не собиралась. Хотела попросить у продавщицы зеркало, но язык меня, почему-то не слушается. Вижу, что тётка, смотрит на меня, почему-то, с явной неприязнью, недоверием и даже ненавистью, не мигая. А я в этой ужасной шапке стою перед прилавком, над которым она возвышается громадной тушей. Наконец, не слушающимися руками снимаю с головы эту колючую грязно-жёлтую вязаную шапку, бросаю её на прилавок и ухожу прочь. 

Были те самые «лихие девяностые», а я просто жила, наслаждаясь жизнью, насколько мне это удавалось с моими скудными заработками. Стремительно богатели тупые парни, расстреливая друг друга в разборках, покупали квартиры, дома, дорогие автомобили. А мне оставалось просто смотреть на их особняки, мимо проносились их дорогие автомобили, у них были жёны модельного типа, детишки бутузики, а у меня не было ничего. Жила с родителями в тесной двушке, заставленной мебелью, и у меня не было ни друга, ни тем более жениха. Я была очень красива, загорелые ноги были длинны и мускулисты, как у прыгуна в длину.  Но это ничего не меняло. Мужчины шарахались от меня, как от ненормальной. Никто из них не мог понять, как это, не мочь не писать картины! Стоило мне кому-нибудь признаться в том, что мечтаю всю жизнь только писать картины, а более ничего не делать, так как женская жизнь – это не про меня, то на мою бедную головушку сразу обрушивался шквал негативных эмоций. И я искренне недоумевала, что же плохого сказала? Ведь это же, правда!

Но вскоре такой человек нашёлся, как мне тогда показалось. Он всё это, вроде бы, понимал. Денис был старше меня лет на десять, был нежен и ласков, говорил тихо и вежливо.

Слишком уж он был тихим, обходительным, но по неопытности, я ничего тогда не заподозрила. Таких идеальных людей не бывает!

Одна беда. Жил он с матерью в тесной квартирке. Мать его была старой, и я терпеливо ждала её смерти. Такова была правда, и за эти мысли Господь меня очень сильно наказал. Но это случилось гораздо позже. А пока что я почти абсолютно счастлива.

Видеть будущую свекровь и с ней встречаться было не охота. Да и друг мой к себе меня ни разу не пригласил, так как его мама, якобы, не любила этого, и, по его словам, не хотела, что бы сын женился - мы с ним поселились на съёмной даче, откуда мне было удобнее ездить на работу в церковь.   Работать художником по оформлению интерьеров на строительстве православного лагеря стала вскоре после возвращения в институт после академического отпуска. Дело в том, что мы вместе с моим будущим начальником оказались в одной больнице, где и познакомились. Он, когда оклемался, стал некоторых больных помазывать елеем, привезённым им со Святой Земли.

Я болела очень тяжело. Мне вырезали большую опухоль. Чудом вылечили и подняли на ноги без последствий.

Этот человек проникся ко мне и, вероятно, я ему понравилась, потому что была чудо, как хороша. В свой институт я поступила с третьей попытки, когда мне было уже 20 лет. На первом курсе начались у меня проблемы со здоровьем. Боли были настолько сильными, что я завалила сессию и осталась на второй год. Оказавшись снова на первом курсе, уже в другой группе, учиться не смогла, заболела окончательно, потом меня оперировал известный светило от медицины, долго лечили в больнице и амбулаторно, пугая, что протяни я ещё месяц, опухоль могла бы стать злокачественной и не операбельной. И вот, в 23 года я снова стала студенткой первого курса, а это значит, что получу диплом магистра, когда мне стукнет уже 29 лет! Обидно, конечно то, что я теперь всю молодость проведу над конспектами, но я стараюсь не расстраиваться по этому поводу. Хочется верить в то, что и в 59 лет буду такая же молоденькая, красивая, активная и полная творческого потенциала. Главное верить.

И ещё, главное то, что у меня есть цель. С детства мечтала стать не просто рядовым, пусть даже и очень талантливым живописцем и графиком, но именно великим художником, и шла к этому с непробиваемым упорством бульдозера или танка. Мне повезло, что на меня обратил внимание Крылатый (такая фамилия или псевдоним была у того мужика из больницы) и пригласил работать к себе в лагерь. Параллельно с учёбой начала работать у него, и поначалу мы ладили. Я всегда была весёленькой, много шутила, и это Крылатому нравилось, так как он не выносил скуки. Крылатый любил выпить и закусить. Его стройка была сразу за МКАДом, если ехать на автобусе по шоссе Энтузиастов, а там, экономя деньги за билет на пригородном экспрессе, минут сорок идти пешком.

Если бы не спонсоры, нашему Крылатому пришлось бы забыть о своей любви к выпивке и закуске. А со спонсорской же помощью его живот рос, как на дрожжах, и вскоре он, как близкий родственник, стал походить на Лучано Паваротти. Однако, я попала под его влияние и была благодарна ему за всё: и за выделенное мне помещение для работы, и за то, что он, будучи православным, сквозь пальцы смотрел на моё сожительство с моим другом, и за его, как мне казалось по началу, милый характер... Души в нём не чаяла и слушала все его советы и рекомендации.

Так начался самый счастливый и, вместе с тем, драматичный период в моей жизни, который продлился с 1992-го по 1999-й годы. У меня есть любимый человек, интересная работа, и я учусь в хорошем учебном заведении, где встретила своего любимого учителя.

В филиале института у нас проходят и семинары, лекции которые неподражаемо, читает г-жа Ионова, а главное – изобразительное искусство! 

Тогда уже находилась под влиянием Крылатого, ещё не понимая, что он немного сумасшедший эгоист, и считала его, чуть ли не святым. И дружка своего тоже обожала безмерно. Он был моим первым мужчиной, и я думала выйти за него замуж, но позже, не теперь. Но в моей жизни появился Учитель! Кирилл Витальевич Иванов…

Человек, который научил меня всему! Занятия по академическому рисунку тоже проходили в этом филиале, на шоссе Энтузиастов. Там не было, по началу, ничего, даже мольбертов. Ко второму занятию их сколотили столяры. Класс не был приспособлен для занятий, окна были маленькие, было тесно.  Всего лишь несколько гипсовых слепков. Маска Лаокоона, Врубелевского льва, половина коринфской капители и нос, кажется, Давида Микеланджело. Мешали столы и стулья, которых было много. Но там было всё равно хорошо, уютно. До сих пор вспоминаю это место с теплотой.

Уверенная в том, что мне уже нечему учиться, я гений и всё умею, сначала окрысилась на Иванова, когда он начал высказывать замечания, показывать, как надо. При этом он слова: «у тебя» как-то раздражающе искажал, отчего у него получалось уродливое «утбе» или даже «удьбе». Он повторял: «Фигура утьбе заваливается на бок, не стоит на плоскости», «Удьбэ, смотри, как пропорции нарушены».

Но вскоре поняла, что он прав, а мне предстоит ещё многому научиться. И это в 23 года! Когда твои ровесники уже институты позаканчивали, а ты только на первом курсе и, как выяснилось, ничего ещё не умеешь... Меня затошнило. Надо сказать, что я сначала неистово взбесилась, взбрыкнула, потеряв лицо, и так заистерила!.. паниковала, впадала в депрессию, была сильно разочарована в жизни и в Калинине, который неизвестно, за что брал с меня огромные суммы денег.

В ответ на мои претензии смертельно обиженного и обманутого человека, Калинин не стал обижаться, видя то, как сильно я расстроена, однако возразил, говоря мне о том, что Иванов сам ничего не понимает, он бездарь и всё врёт. А такие, как у меня, ошибки встречаются и у маститых профессионалов. Предложил мне успокоиться и перестать истерить, а таких, как Иванов, надо гнать из института поганой метлой. Тогда я поняла, что Калинин дал мне всё, что он мог, Иванов просто знает больше, и меня вполне разумные слова Калинина не убедили, и я продолжала выть белугой.

Но вскоре это настроение стало проходить. Досадно, конечно, но что поделаешь? От того, что я буду расстраиваться, уж точно ничего не изменится. Надо засучить рукава и срочно работать в поте лица, что бы как можно быстрее наверстать упущенное. Слава богу, Крылатый и Денис (так звали моего гражданского мужа), отнеслись к этому моему рвению с пониманием и терпением, доверяя словам Кирилла Витальевича, так как он помогал Крылатому по строительству лагерной часовни в качестве архитектора (его вторая профессия), а Дениса устроил в бригаду инженером-строителем. Тот стал зарабатывать и снял на длительный срок дом недалеко от церкви, где мы с ним и поселились. До Москвы было не далеко, и институт располагался поблизости к шоссе Энтузиастов - всего две остановки на трамвае. А филиал находился и вовсе в двух шагах!

Когда едешь туда от своего дома, выходишь на станции, у которой название смешное: «Площадь Ильича». Что за Ильич, Лукич, Кузьмич такой? Я-то это знаю, в школе и даже в детском саду мне наездили этим по ушам, а вот современные счастливчики, которым на 20 лет и далее меньше, чем мне, уже не понимают, что это за «прикол».

Пришло время писать курсовую работу в институте. Как раз тогда нам организовали экскурсию в запасники музея Рублёва. Экскурсию провела научный  работник музея. Сразу видно, глубоко верующая. Рассказывала очень толково. Было очень интересно. И вдруг увидела чудо! Огромная икона. Лик написан потрясающе. А у меня как раз курсовая работа была по теме такой иконы! И, вот, Господь послал. Подхожу к этой милой даме, договорились, что приду.

Стала ходить в запасник, как к себе домой! Сняла кальку с этого Спаса и писала с него копию. Мы с Натальей (как звали эту даму), как две заговорщицы, дождались ухода сотрудников, и я эту копию написала. Потом увидели то, что я закапала акварелью икону, которая стояла рядом не закрытая, но, слава Богу, уже под олифой, её оттёрли и накрыли плёнкой. Потом чуть не испачкали нашу икону тушью с кальки. Испугались! Под диктовку Натальи написала курсовик.

Реставратор Михаил Баруздин уже собирался забирать эту икону из запасника в мастерские. Я тогда ещё не ушла, и его увидела. Потом чёрт меня дёрнул вместо того, что бы сразу идти домой, прогуляться по залам музея. Несмотря на хорошую коллекцию, музей этот не люблю. Порядки здешние мне не понятны: как и в Лавре, здесь в залах запрещено делать зарисовки! А почему – никто не может объяснить толково. Конечно, всё равно там втихую работала. Однажды какая-то дремучая бабка-смотрительница, увидела. А я была одета, как настоящая дама, в длинном пальто, шляпе, а эта орёт на «ты»! Черте, кого на работу берут в музеи эти!

На сей раз не рисовала, просто смотрела иконы. Как вдруг входит этот самый, грязный, запущенный, какой-то хромой, Баруздин. Чинно здоровается с бабками и направляется ко мне. Сначала ничего не заподозрила. Солидный бородатый мужчина, ну, неопрятен, ну инвалид. Вот только рот у него был неприятный - щербатый, мокрогубый. Начал расспрашивать, что делала у «Наташи», да кто я, да чем занимаюсь. Узнав, что пишу иконы, он принялся рассказывать, что мне для этого нужно. Какие кисти лучше, какая должна быть доска, из чего левкас и паволока... Обратилась в слух. Этим он и воспользовался.