будто на полтора года младше стала. сегодня всё отшвыривает в прошлое. в моменты, когда мурашки от музыки, или жмуришься от ветра и солнца и воздуха этого города, когда асфальт сухой, а на ногах - кеды. и понимаешь, что вовсе не нет. а более чем. впитала навечно. и будто свет из разлома в грудине.

тупые, блёклые, червивые куски мяса. в трамваях, на улицах, в магазинах. где ваши краски, кольца, браслеты? где сияние ореолов? чёрная гниющая глистами кишащая кровь внутри. снаружи - серая варёная квёлая поверхность. время курить, превращаться в ворона, видеть насквозь всех и вся.

близко, очень близко. неконтролируемость мышц щёк показывает.
а что до остальных, то пнх, цыпоньки, пнх.
смешные, ей-богу. святая простота.

лето: "шорты майка тапчки пиво водка сиги шмаль порошок глаза не забывать открывать и все)"

в похабных извиваниях мысли вокруг истины нет ни капли от широкомыслия, а во влажных складках жирной, белой и рыхлой честности преют опарыши.

это что ж такое-то я творю-то бля

нашла место силы в своей комнате. там - всё. элфи малой зарывает свой жёлудь, танцует самидар, дуют цветные сладкие ветра и поют заснеженные горы. там ярки краски и звучны аккорды, и там все "первые разы", ничем незамутнённые ещё воспоминания.

сегодня в маршрутке какой-то пьяный заглянул в глаза мне так внимательно, как давно никто не заглядывал. и сказал: ты сильнее будешь, чем парень твой. он под тобой ходить будет. и мне это ох как не понравилось. а восприняла я это так близко потому, что такая же овца, как остальные люди. и хочу, чтобы мне задавали направление, и ничего не решать самой. всё жду знака извне, хоть знаю, что их не бывает. лишь внутреннее желание помогает интерпретировать внешние события. а у меня оно как у всех. овчарку мне и пастуха.

щекочет нос и тянет за него, пощипывает щёки и дует на ресницы странная тонкая золотистая полупрозрачная грань, и будто вот-вот порвёшь её, а она растягивает как паутинка и не даёт вспомнить. зато прямо в глаза, не скрываясь и не стесняясь, смотрит спокойно и умиротворённо бледноокая богиня и обещает всю магию мира. а ты просто не знаешь, как ею воспользоваться.

зеркало, самое зеркальное из всех зеркал. вот почему.
только светящееся изнутри.

я +
1) перламутровая дымка, волшебство, мурашки под желудку
-
2) привкус вседозволенности, абсолютная себяотдача
---
3) тепло, уют. горячие напитки. дом.
4) абсолютная. эйфория.

я -
1) ноль, салаты
2) свобода, злость
3) стыд, отвращение
4) секзорцизм

сегодня солнце мне светит
ярко
только для меня
аттракцион невиданной щедрости
мне дарят своё
бесчувственное
время
и даже не берут никаких паршивых деньжат и я
осознавая всё это
счастлива.
а хуле.

кошечка ставит свои холодные лапки на мои, не менее холодные. сзади копошится маленький вонючий комочек с треугольными ножками, крысочка. все собрались в моей комнатушке и вбирают в себя тепло. пусть берут, но у меня его почти не осталось. я жду, когда всё кончится.

инни-инни-зита-зита-ита-зинни-иннизита, часами, днями, годами напролёт - порой хочется так. и чтобы имена не расплетались. вообще в этих ритуалах было необъяснимо притягательная красота цветов, огненного раку, лилового и золотого, цветов осени, а песня.. песня - the cure - kyoto song
ожидание иного мира. ограничение ради свободы, обретаемой в эскапизме. одиночество ради гармонии с себеподобными. и синий, дождливый цвет.
и я вспомнила свой сон. мы были с тобой вдвоём, моя дорогая, у моря. была ночь. и из воды выходили мёртвые. перламутровые, газообразные и текучие. порождая их, вода вспыхивала лиловым и золотым. они подплывали к нам и все что-то говорили. о чём-то просили или просто рассказывали. мы их знали и ждали и были рады им и любовались ими.
а потом я осталась в том доме, в каком я всегда остаюсь одна. и снова было покрытое липким страхом любопытство и тысячи дверей и багровых драпировок. и существа из иных миров, настроенные враждебно и выпроваживающие меня из этого дома. но я каждый раз жду нового свидания с ним и не отпускает чувство, что он мой даже в большей степени, чем их. будто именно они вторглись когда-то давно туда и отобрали его у меня. это всё предстоит ещё выяснить.

небо цвета гангрены возвещает близкую смерть сентября, месяца, который когда-то был таким светлым и медовым и хрустящим как вафля, а в этом году - больным и гнилым, что целый мешок яблок на моём балконе, тех, которые я не успела убить в пирогах. а вообще, привкус гнили этого месяца воплощается в ощущении, сродни тому, когда умирает частица тебя в близком человеке. он забирает её с собой туда, обратно во вселенную, и ты, прикасаясь, пусть крошкой своей души, прилипшей к губам ушедшего, - прикасаясь к тому, что люди зовут вечностью, теряешь смысл моментов, на момент. смотришь на всё с высоты самых низких звёзд, забывая, что нет ни низа, ни верха - смотришь, и ощущаешь БРЕННОСТЬ, не иначе. а потом приходит смех. вырастает хрустальным щитом и огораживает от вечного холода неба цвета гангрены. и начинаешь ощущать физическое. потому что мозг отключен и бог дупла с тобой. и начинаешь кайфовать от тепла и холода, горько дерущего дыма в глотке, ветра на вечно недосушенном с утра затылке, запаха гари (но не гарри) в столовой, в которую будешь ходить этот год, а потом ещё половинку. выстраиваешь башенки из книг и впускаешь в себя информацию и любого, кто ещё захочет войти. потому что разницы не улавливаешь. в голове разлито молоко, в нём плавают буквы, картинки, звуки, и ни одной связной мысли. этой кутьёй и помянем сентябрь, когда он уйдёт в перегной. всё ведь кончается, пусть кончится и он.

они как ночь, как поющие у костра бездомные, как дикие ягоды и чёрные гладкие жёсткие листья. они свободные и холодные, как шум дождя в лесной тьме. печальные и бесстрашные как волчья стая зимой с их лёгким шагом и тяжёлым дыханием. слыша их, вспоминаешь про время. и жизнь. и думаешь, что был бы кочующим цыганом. грязным и весёлым, с толпой детей и женщин в нескончаемых браслетах и юбках. с шелестом влажной листвы под ногами. с запахами всех городов, лесов, полей, гор и дорог. тёплым и невечным, но бесконечным. был бы.