Давно я тут не публиковалась. Забросила дневник. Все эти годы не рисовала и не писала, думала, что все это отвлекает меня от цели. Но сейчас все иначе, теперь творчество - мое спасение.
Конечно, круто сидеть в позе лотоса и ждать просветления, но его все нет. Я в темном тоннеле, где-то вдалеке маячит призрачный свет Божьего утешения, а я не знаю попаду ли я когда-нибудь в Его объятья. Да, я в курсе, что Он рядом, в моем сердце, но это все слова, слова...
"Маска" - обработанный и значительно переработанный мой старый рисунок, за который я принялась после значительного перерыва (лет семь , наверное, не рисовала). Работала в Paint.
Лишь небольшой период времени я получала удовольствия от рисования "Маски", в основном, картина писалась довольно мучительно. Я заставляла себя, брала за шкирку и говорила "Надо!" Я в диком депрессняке и основной моей задачей было доказать себе и другим, свою нормальность. Но, наверное, это того стоило. Сейчас, по крайней мере у меня появился запал рисовать дальше, желание творить, а в голове рождаются новые идеи будущих рисунков.
"Маска" - это мой внутренний мир. Три главных персонажа: испуганный внутренний ребенок, я, в роли мечтательной Ассоль, и внутренний Цензор, который отсекает меня от внешнего мира, искусственно создавая препятствия, не пуская за красные флажки. В центре - маска, оплетенная вьюнком. Маска - моя защита, это те роли, что я играю в театре жизни. А нежный вьюнок - это моя душа, хрупкая, уязвимая, которая остро нуждается в опоре. Она цепляется за маску, чтобы защитится от боли, от холода внешнего мира. Маска, дала трещины, то есть моя защита где-то стала уязвима для болезненных уколов извне.
Вьюнок-душа растет из светильника-сердца. Когда рисовала сердце, вспоминала очень красивые коранические строчки "Аллах — Свет небес и земли. Его свет в душе верующего подобен нише, в которой находится светильник. Светильник заключен в стекло, а стекло подобно жемчужной звезде. Он возжигается от благословенного оливкового дерева, которое не освещается солнцем только с востока или только с запада. Его масло готово светиться даже без соприкосновения с огнем. Один свет поверх другого! Аллах направляет к Своему свету, кого пожелает. Аллах приводит людям притчи, и Аллах знает о всякой вещи." (24:35)
Именно Божий свет, поддерживает слабый и нежный вьюнок, спасает его и не дает отчаиваться.
Фон картины мозаичен. Это моя раздробленность, нецелостность. Цвета фона фиолетовые и лиловые, то есть чувствительность и интуиция. Немного синего холодного цвета, цвета нелюбви, который так ранит маленького ребенка.
Маленький ребенок держит куклу, как свое спасение. А Ассоль - кораблик с алыми парусами. Для Ассоль ее спасением стали фантазии, мечты о Грее, кто поймет и полюбит. Белые крылья ребенка превращаются в белые крылья Чайки, которая стала моим помощником и проводником. Моим тотемом.

Сегодня я решила затронуть очень грустную тему. Равнодушие власти, равнодушие общества. Поводом поговорить о проблемах равнодушия, разъедающим наше общество, как ржавчина, послужило письмо. Ко мне на работу пришла пожилая женщина и попросила набрать на компьютере текст письма. Это было обращение к губернатору, с просьбой помочь ее родителям, ветеранам ВОВ, получить квартиру. Скоро 23 февраля, день защитников Отечества, когда чествуют ветеранов Великой Отечественной Войны. Их осталось уже очень-очень мало. Скоро они исчезнут совсем. Что необычного в просьбе? Ничего. Но только почему мы всегда должны чего-то просить, унижено умолять, обивать пороги, писать письма во все инстанции, всего лишь, чтобы получить то, что нам положено. Старики, прошедшие войну, участвующие в знаменитой битве под Прохоровкой, неужели они не заслужили за всю свою жизнь человеческого отношения к себе. Сказать «спасибо» с экранов телевизора, послать открытку с поздравлением и считать выполненным свой долг перед ветеранами. А узнать, как живут старики в вымирающей деревне? А как расценивать приход портного, чтобы снять мерки с больных стариков, один из которых не ходит вообще, с тем, чтобы сшить им мундир для участия в параде? Издевательство или просто нежелание знать, как живут, точнее, выживают старики и что будет с ними?
Мы так привыкли жить в унижении. Насколько безгранично наше долготерпение? Мы уже забыли, что мы, прежде всего люди. Человек – звучит гордо! Да, гордо. Мы можем на своих плечах вынести все: весь ужас войны, разруху и голод. Но страшнее всего, что нам приноситься выносить – это постоянное унижение своего человеческого достоинства, это равнодушие властьимущих. «Государству мы не нужны». Эта расхожая фраза уже набившая оскомину. Когда мы стали не нужны своей стране, где в нашей истории искать корни этого сорняка равнодушия? В советское ли время, когда человеческий ресурс считался неисчерпаемым, белыми косточками своими выстилающим дорогу в «светлое будущее»; сейчас ли в эпоху перемен, когда выживает сильнейший и действует правило «человек человеку – волк»? Нашему государству не нужны старики - лишний балласт, не нужны дети, не нужны инвалиды. Убивает лицемерие. Да, понять можно. Если государство слабое, оно вынуждено экономить на социальной сфере. Вынуждено. Но зачем же, с экранов телевизора на нас льется успокаивающая пропаганда, рапорты заботы государства о нас. Где, в какой еще стране мира: среди лютых морозов отключают отопление; в вымирающих деревнях живут брошенные люди; инвалиды каждый год вынуждены доказывать, что за год новая рука или нога не выросла и так далее и тому подобное? Когда я вижу, с какой скоростью растет «город мертвых» в моем родном городе, мне становиться очень горько. Мы вымираем, всю жизнь, борясь за существование. Изменится ли когда-нибудь ситуация? Будет ли когда-нибудь время, когда фраза «человек – это звучит гордо» будет звучать без горечи?
P. S. Письмо возымело действие. Дело сдвинулось с мертвой точки. Поставили в очередь на квартиру. Но кто-нибудь мне сможет объяснить, почему я им не верю?
Ниже я публикую это письмо, прочтите его.


"Губернатору Псковской области
Турчаку Андрею Анатольевичу.

Уважаемый, Андрей Анатольевич, обращаются к Вам ветераны Великой Отечественной войны, супруги Кульчичицкие: Леонид Вячеславович ветеран ВОВ и Анна Федоровна – участница Финской войны, ветеран ВОВ, участница битвы на Курской дуге, получившая тяжелое ранение в боях под Прохоровкой, ковалер ордена Красной Звезды, инвалид войны, лейтенант медицинской службы.
Мы прошли дорогами войны, от которых седеют в 20 лет, с первого дня войны и до Победы.
На днях, включив телевизор, узнали об Указе Президента Российской Федерации «Об улучшении жилищных условий для ветеранов ВОВ». Нам по 86 лет и всю жизнь мы прожили и проработали в деревне. Леонид Вячеславович был прорабом тогдашнего совхоза «Новосельский», он проектировал, а затем под его руководством были построены все жилые и производственные помещения на территории хозяйства, которые стоят и по сей день.. Анна Федоровна была заведующей (более 45 лет) Цапельским медицинским пунктом, который стоит на шоссе Санкт-Петербург-Киев. Обслуживала 20 деревень, некоторые из них были на расстоянии 15- 20 км.
Что такое фельдшер на селе знают немногие: это акушерка и педиатр, терапевт и хирург, зубной врач, врач скрой помощи и психолог. Стук в дверь и ты уходишь в ночь, чтобы снять боль, спасти чью-то жизнь. Пешком на израненных ногах, иногда на велосипеде и так всю жизнь, все 45 лет.
А теперь беда пришла и в наш дом. В прошлом году муж получил тяжелое увечье, сломал шейку бедра, сделали первую операцию, неудачную. Полгода он пролежал без движения дома, ухаживала за ним я, сама полуслепая, еле двигающая. Затем хирург посоветовала нам купить протез за 25 тысяч рублей, что мы и сделали. Протез поставили. То ли из-за преклонного возраста, то ли из-за неудачно прошедшего протезирования, он еле передвигается а костылях по дому, себя обслуживать не может, все «удобства» у нас во дворе, а он из дома выйти не может. Вот и приходиться мне (извините за подробности) выносить туалетное ведро и мыть его, если есть вода. А вода у нас бывает только в теплый период года, зимой колонка замерзает. Приходиться наносить и растоплять снег, а сколько же надо снега, чтобы накипятить чайник и сварить хотя бы какой-нибудь суп. Продуктовый магазин находиться от нас в 1, 5 км, и чтобы сходить за хлебом, но больше нет сил, чтобы еще принести что-то, приходиться по 2 часа добираться до магазина.
Живем мы в своем доме, снаружи он вроде бы на наш взгляд выглядит неплохо. Ему уже около 50 лет, крыша прохудилась, дождь заливает чердак, а там проходит электропроводка, родственница нашему дому, того и гляди будет замыкание и вспыхнем мы, а самим-то будет из дома не выбраться.
В подвале почти круглый год, бывает и зимой, когда оттепель, стоит вода по-колено. От этого в доме плесень, все пропахло сыростью, и холод. Как проживем эту зиму не знаем, в ту зиму мы прожили все муки блокадного Ленинграда. В ту зиму у нас даже не было дров, купить их в нашей деревне практически невозможно. Спасибо соседи приносили дрова. Да еще в бане мы моемся только в летний период, у соседей-дачников, спасибо им за это! А так дома в тазике, если есть вода.
В городе Пскове живет наша дочка, зовет нас к себе постоянно, хотя бы на зиму. Но мы-то понимаем, что она инвалид 2-й группы, очень часто болеет, в ее 3-х комнатной квартире живут: она с мужем, два сына с семьями, один из сыновей тоже калека, он военнослужащий, получил увечье, нужна операция стоимостью около 250000 тыс. рублей, а в Министерстве Обороны нет денег на протезы. Это страшно, когда тебя бросает Страна! А еще живет у нее моя старшая сестра, которой 97 лет, у нее никого нет, я за ней ухаживать уже не могу, вот дочка и забрала ее к себе. У нее и так целый дом инвалидов. Куда ж еще и мы.
Спасибо, Вам, что прочтете наше письмо. Хотелось бы пожить в человеческих условиях, отпущенное нам Богом время. И если будет или уже есть такая возможность, благодаря Указу Президента, выделить нам жилье, то убедительно просим Вас выделить в городе Пскове, где у нас дочь и здоровый внук, которые могут ухаживать за нами.
Еще раз благодарим Вас и надеемся на Вашу чуткость, внимание и понимание нашим бедам.
С надеждой ждем от Вас ответа.
Кульчицкие – Анна Федоровна, Леонид Вячеславович.
Д. Цапелька Стругокрасненский район. 22 октября 2009 г.
P. S. Может быть сами зайдете посмотреть на наше житье–бытье. Или пришлете кого-либо.

Из дома вышла сегодня рано. Темно. В деревьях запутался ветер. Вспомнила, как в детстве любила слушать ветер. Это была для меня любимой песней. Я становилась под деревом, закрывала глаза и слушала...Мне нравиться ветер, не легкий ветерок, а сильный, смелый. Ветер, которому не могут противостоять даже птицы. Мне хочется в такие минуты расправить крылья и взлететь, подчиняясь ветру...
...Утром слушала ветер, днем читала Пауло Коэльо "Вероника решает умереть". Девушка, которая понимает, что умирает, переосмысливает свою жизнь, осознает, что не жила по-настоящему, запрещала быть самой собой. Сумасшедшие, которые оказываются нормальнее "нормальных". Книга зовет поступать каждого в соответствии со своими желаниями и жить в Этом мире, не убегая от реальности, поступать так, как хочется тебе, не оглядываясь на нормы и правила. Человек свободен....Я знаю это. Я свободна, внутри себя свободна, я чайка, но...все же мир который вокруг меня, мне страшен, я убегаю от него в свою реальность. Мне казалось, что я нашла выход, точнее уход, в свой мир... Я меняюсь постепенно, сейчас я уже не так замкнута в своем мире, но тем не менее, а может быть по этому, не в ладу с собой...Смешно. Начитавшись умных мыслей, поняв, что я живу в соответствии со своим Дао, следую ему, слушаю себя, верю в себя и..не верю в себя одновременно...

"Свет твоей улыбки" удалила из дневника. Еще придется дорабатывать. Хорошо, что есть у меня суровый критик. Есть кому указать на мои ляпы. Путаюсь в анатомии, никак мне не разобраться. Хотя по сути я просто лентяйка. Лень мне учить, гораздо интереснее рисовать то, что хочется, а не изучать расположение костей и мышц. Начала новый, что получится не знаю, но кайф. Вообще, когда рисую (или пишу) не всегда представляю конечный результат. Главное процесс... Вообще хорошо! На больничном, болезни уже нет. Сижу дома, целый день слушаю Цоя, надоесть он не может. Хорошо быть бездельником!!!!

По зеленым спинам согнувшихся трав
(от тяжелой росы и прозрачных молитв)
Солнце снова идет не спеша
На горячих упругих ногах.
Улыбается маленький жук,
Выгибаясь и тихо хрустя
Ведь на крохотной лапке его
Новый знак начертала судьба.
Расшифрует его и поймет то,
Что петь ему долго и радостно
Сорок восемь, не зим и не весен
А таинственных лунных кругов.

Я привык быть прозрачной водой,
Хоть течение быстро, но река холодна.
Ты нырнешь и достанешь рукою до дна,
Я привык быть холодной рекой.

Водопады не согревали меня,
Их неистовый пыл разбивался о камни.
Кто-то ставил преградой крепкие ставни,
Но они не сдерживали меня.

сотни лет я медленно тек.
я хотел измениться, но не ждал перемен.
безмятежно спал, когда лился в плен,
В черный огромный котел.

Я очнулся, почувствовал жар.
Это было тревожно, приятно и страшно.
И, ударив в небо искрящейся башней,
Я взлетел, почувствовав жар...

я привык быть туманом густым.
Словно сон беспробудный стелюсь по земле.
ты придешь, и заблудишься в призрачной мгле,
я привык быть туманом густым

Ведь если на небе напишешь мелом
Не станет оно белее
Ведь белое кажется мне прозрачным
Ведь белое слишком открыто и смело
А в черном,где спят все цвета до рассвета
Спокойно и тихо
Ведь бархатной ночью
Спускаются к нам привиденья и сказки
И в черное прячет павлин свои перья
А серое-то,что еще не созрело
Как знак нетерпенья и тайных изъянов
Так красит,должно быть,лицо рябое
Малиновая помада.

Наконец-то доделала рисунок, который начала месяц назад, если не больше. Ура! Не знаю кто он, мне кажется похож на Будду. Улыбка получилась, себя хвалю.
...Вообще я в последнее время в каком-то хаотичном состоянии. В моей голове то возникают идеи, которые на практике наверное не реализуемы, то я начинаю сильно сомневаться в себе. Мои фобии, мои "тараканчики"...Что с ними делать? Когда я мечтаю, я чайка, но иногда я сильно отрываюсь от земли. А когда одолевают меня фобии, становлюсь улиткой и ем себя поедом. Тогда все плохо. Иногда хочется сбежать на необитаемый остров, только захватить с собой комп, тогда я была бы наверное счастлива. Счастлив же был Робинзон Крузо на своем острове. Изгой Тома Хэнкса тоже был счастлив, даже если он в тот момент этого не понимал....Быть может...А с другой стороны жить вообще вне этого мира было бы скучно, точнее "пусто". Что бы тогда "питало" бы меня?

Эта история произошла в Мексике. Мы зашли в спокойные воды залива, пополнить запасы воды. Но нам, неожиданно, пришлось задержаться. Меня свалила лихорадка. Я не понимал, что со мной. Обычные средства не помогали. Я чувствовал себя все хуже и хуже. Нестерпимо горело все тело, как будто меня жгли на сковородке черти. Ломало кости. То вдруг, ледяное дыхание зимы, остужало меня, и я превращался в глыбу льда. Мучили видения. Приходили люди, все те, кого я знал. Умершие, погибшие наводняли мою каюту. Звали меня к себе. От нестерпимого гула множества голосов разламывалась голова. Я готовился к смерти. Но друг мой, Хитрый бес, не отдал меня ей. И юная прекрасная обольстительница-смерть не дождалась меня. Я не успел насладиться опьяняющим поцелуем сладких губ, не почувствовал нежность ледяных объятий. Она лишь показалась на мгновение, ослепив меня неземной красотой. Поманила тонким пальчиком к себе. Приоткрыла дверь в сверкающий манящий разноцветный туман иного мира. И скрылась изящная легкая неземная дева, коснувшись меня тончащей невесомой белой шалью, сотканной из тысячи хрустальных снежинок. Оставив мне лишь горькое сожаление о невозможном.
Друг мой, Хитрый бес, разыскал местного старого шамана, принадлежавшему древнейшему племени тольтеков и может быть единственному, кто владел искусством врачевания древних.
В каюту вошел старик. Выдубленное солнцем и ветрами лицо цвета необожженной красной глины в росписи глубоких морщин. Умные внимательные глаза, из-под складочек век. Широкий нос. Волевые губы. Руки в узелках вен. Сказал мне что-то на своем языке. Я почему-то понял. С трудом встал на непослушные и слабые ноги. Натянул рубашку на влажное потное тело. Хитрый бес пораженно смотрел на меня. Потом стал ругаться с шаманом, обращаясь к переводчику, молодому мексиканцу. Говорил, чтобы шаман лечил меня на корабле, что идти в таком состоянии я не в силах. Но шаман молча вышел за дверь каюты, не слушая моего друга. Я как привязанный пошел за ним, как во сне. Как будто какая-то сила вела меня. Хитрый бес не мог удержать меня. Спустились по сходням. И долго-долго шли по земле. Колышущие от ветра зеленые листья низкорослых пальм, мягкая зелень травы, заглушающая звук шагов. Меня качало, как будто в сильный шторм. Беленая хижина с двухскатной крышей крытой соломой. Заходим внутрь. Земляной пол. Большой глиняный кувшин. Очаг, сложенный из камней. Гамак. Шаман кивает мне на гамак. Я ложусь. Шаман подходит ко мне. Проводит рукой над моим лицом, напевно шепчет. Проваливаюсь в спокойные волны сна.
Долгие месяцы болезнь не отпускала меня. Полномочия капитана я передал на время своему лучшему другу, Хитрому бесу. Корабль мой уплыл без меня. Но я не печалился по этому поводу. Я наслаждался душевным покоем в хижине старого шамана. Беседы с ним были милее океанского бриза, необходимы мне, как компас кораблю. Звали его Таунай.
- Болезнь твоя не тела слабость, а души. Огонь души трепещет, гаснет. Бредущий слепо, к обрыву подошел ты. Ты мог упасть в безумство ночи. Но сердце ниспослало дар великий - жар сомнений.
Что жизнь твоя? Лезвие ножа. Кровь на нем. Звериный дикий дух живет в тебе. И стал смущать тебя вид крови. Устал ты.
- Ты прав, Таунай, устал я. Не вижу смысла в дальнейшем своем существовании. Я не капер, пират. Но мне казалось, что я веду праведную войну, против британского владычества. Подрываю мощь колониальной империи. Канада - моя родина и я не хотел отдавать ее Англии. Я рос один, без семьи, не знал своих корней. Среди моих друзей было много французов и мне казалось, что я тоже француз. Вот почему, во время семилетней войны, я был на стороне французской армии, на стороне проигравших. И став юнгой, а потом и капитаном на пиратском корабле, я мстил англичанам. Но это лишь слабое оправдание. Да, я дерусь со шпагою в руке, с такими же вооруженными людьми. Охраняют свое богатство торгаши. Но чувствую, что добыча, богатство, влечет мою команду в битву, а не идеи. И я, чтоб оправдать себя, часть своей добычи стал отдавать нуждающимся, на добрые дела. Но это лишь слабое утешение. Я в тупике.
А знаешь, Таунай, что держит меня? Море. Море моя стихия. Оно так прекрасно! Без песни ветра в упругих парусах я перестану существовать. Я часть этого мира. Я свободен, как дикий ветер. Я вскормлен молоком морской богини, воспитан ветром. Отними от меня это - и нет меня.
- Зла нет в тебе, Дикарь. Великий Кетсалькоатль, бог мудрости, будит твои мысли и чувства. Ты чувствуешь мир таким, каков он есть на самом деле. Живое все. Земля живая. Волосы ее – деревья и трава. Моря и озера – ее глаза. Плечи – горы и холмы. Все живое на этой земле. И мы родимся из нее, и уходим в нее. И все хорошо на Земле, под этим солнцем и луной, да только человек, жесток и неблагодарен. Зло творит, истребляет друг друга. Нехорошо все это.
- Мы не изменим людей, Таунай. Они всегда были такими.
- Мы можем изменить себя. А это главное.
- Расскажи мне о Кетсалькоатле.- прошу его я.
И Таунай рассказал мне о боге мудрости и о мудром смертном жреце, взявшем себе имя бога. Бог Кетсалькоатль дал жизнь человеку, окропив его своей кровью. Жрец Кетсалькоатль, покровитель искусств, ремесел, посвятивший себя размышлениям в достижении гармонии, дал возможность культурного духовного развития народа тольтеков.
Много, много говорил Таунай. Узнал я, как появилось солнце и луна. Как боги пожертвовали собой, прыгнув в костер, чтобы зажечь солнце и дать движение светилам. Боги принесли себя в жертву, чтобы человек смог жить и наслаждаться красотой мира. И как ацтеки превратили миф о самопожертвовании в ритуал оправданного убийства. И о том, как зло, насилие и кровь, разрушило империю ацтеков. И о том, как пришло новое зло – испанское владычество. Замкнулась цепь. Зло породило зло.
Говорил Таунай:
- Наш род хранит наследие своих предков, тольтеков. Я верю, что вся мудрость предков в книгах на оленьих шкурах, все ценности древнего искусства, собранные и сохраненные нашим родом, когда-нибудь увидят свет. Человек должен открыть красоту и вечные истины.
Мой младший сын, Диего, помогает мне. Он переписывает латиницей древние тексты. Я покажу тебе, потом, то, что мы смогли сохранить. Бесценное богатство. Ты увидишь их истинную ценность, а не блеск драгоценных камней, как другие белые, алчущие золота.
…Шло время. Я привык к здешней жизни. С удовольствием ходил по земле, наслаждался душевным покоем. Любовался пышными цветами магнолий, вдыхал их нежный аромат. Море мое было рядом. Каждый вечер я приходил на берег и смотрел, как пламенеющее солнце тает в прозрачных водах. Изучал древние тексты. Таунай учил меня читать иероглифы тольтеков. Вскоре я стал помогать Диего, переводить на латынь с языка науатль. У Тауная было трое сыновей: Диего, Родригес и Эстебан. Младший, Диего, жил с отцом. Двое других присоединились к мятежным индейцам, ведущим борьбу за независимость от испанского владычества. Иногда ночью они пробирались в хижину к отцу, проведать его и брата. Семья воссоединялась вновь. Рослые стройные юноши, похожие друг на друга, как два отражения. Сдержанная любовь сыновей, скрывающий свое беспокойство отец.
Когда через полгода приплыл Хитрый бес, он не узнал меня. От местных я уже ничем не отличался. Загорелое лицо цвета необожженной глины. Серапе, которое холодными ночами служило мне одеялом. На ногах сандалии - гуарачес.
Хитрый бес приехал за мной, но я уже принял решение. Остаться тут. Здесь я нашел себя. Здесь я наслаждаюсь покоем. Мой друг был искренне расстроен. Чтобы утешить его я согласился взойти с ним на корабль, разбавить разлуку крепким ромом.
Моя каюта! Как давно я не был здесь. В каюте все осталось по-прежнему, как будто ждала меня. Я провел рукой по столу, за которым работал, разложив карты и судовой дневник. Острое желание путешествий овладело мной, и снова дух морского дьявола проснулся во мне. Крепкий ром кружил мою голову, и я уже готов был переменить решение и оплыть тут же, не раздумывая. Как я мог оставить мой корабль, как я мог жить, не ощущая под ногами покачивания палубы? Хитрый бес стал расспрашивать меня о жизни в хижине шамана. Я рассказал. Зачем язык мой упомянул о ценностях древнего народа, хранителем которого является Таунай? На лице друга появилась заинтересованность. Он стал выуживать из меня подробности. Хитрый бес стал расспрашивать, где могут храниться сокровища по моим наблюдениям. Понимая, куда он клонит, ругая себя за допущенную оплошность, я стал разубеждать друга. Я сообщил ему, что я не видел иных ценностей, кроме книг. Но я видел, что друга я не разубедил. Разгоряченный выпитым и сознанием своей вины, я вышел на палубу. Открывая дверь, я заметил матроса, отпрянувшего от дверей. Его звали Звонкая Монета. Заядлый игрок, дебошир и пьяница, но в бою отважный вояка. Он спросил меня что-то незначительное, я ответил. Мне надо бы насторожиться, но я не придал значения в тот момент. И лишь потом, анализируя происшедшее, я понял, что матрос подслушивал наш разговор.
Я не смог сопротивляться дикому морскому духу и решил в последний раз проплыть на своем корабле вдоль побережья Мексики, не совершая набегов. Я простился с Таунаем, Диего и отплыл. Команда наша не досчиталась нескольких человек, арестованных за пьяный дебош в таверне. И снова меня не насторожил тот факт, что среди оставшихся на берегу, оказался и Звонкая Монета, подслушивающий у дверей каюты в ту памятную ночь.
…И снова дрожание палубы под ногами, соленые брызги волн, синие спины дельфинов, выпрыгивающих из воды. И снова свежий опьяняющий соленый ветер, огромный простор океана, сливающий с океаном небесным. Мой мятежный дух торжествовал, дух морского дьявола.
…Через месяц мы вернулись. Домой. Теперь Мексика будет моим домом, говорил я себе. Тепло простился с командой. Расставаться с друзьями нелегко. Хитрый бес сопровождал меня до самой хижины шамана. Приближаемся к хижине. Замедляю шаг. Толпа полицейских. К их виду я привык. Они часто захаживали к нам, разыскивая мятежников. Но что-то в их лице насторожило меня. Они молча расступились, пропуская меня вперед. Вхожу в дом. В доме беспорядок, разбросанные вещи. Тело мужчины лежащего на земляном полу. Не сразу понимаю, что это Таунай. Подбегаю к нему. Он мертв. Лужа запекшейся крови. Лицо в кровоподтеках. Рядом Диего, со связанными руками, с ножом в груди. Что произошло?
Полицейские мне рассказали, что нападавших было четверо. Местные жители утверждали, что это были моряки. Моряки с моего корабля. Что они искали в хижине старого шамана, никто не знал. Зачем пытали Тауная и Диего? Что хотели у них выведать? Этого полицейские не знали. Но знал я. Мой язык! Я виноват в смерти близких мне людей. Они доверились мне, а я их предал. То, что они хранили с такой осторожность, я смог разрушить в один миг. Нет мне прощения!
Я сел на камень, рядом с хижиной и смотрел, как выносят тела, отца и сына. Боже! Как я хотел вернуть все назад, изменить. Зачем я уехал, зачем оставил их тут одних?
Еще одно горькое известие. Один из оставшихся братьев - Эстебан, схвачен, другой, Родригес, убит. Об их местонахождении стало известно полиции. Кто-то из местных сдал их. В рейде по захвату мятежников участвовали каким-то образом и мои отъявленные негодяи матросы, возглавляемые Звонкой Монетой. В запале столкновения никто не заметил исчезновения добровольцев матросов. Не сразу после боя было обнаружено тело Родригеса. Тело несчастного было привязано к дереву и неестественно обвисало на веревках. На лице были заметны следы побоев. Второй, Эстебан смог вырваться и убежать, но лишь затем, чтобы быть схваченным полицией. И завтра на рассвете состоится казнь. Завтра! Надо спасти его, единственного оставшегося из семьи, сына Тауная.
Мы с Хитрым бесом направились в полицию, чтобы попытаться вызволить Эстебана. Мы умоляли, просили, предлагали деньги и немалые, но все безрезультатно. Неумолимо сжимала свои железные челюсти глухая машина правосудия. Богатый испанский помещик, чьи владения пострадали в результате действий мятежников, проделав брешь в его финансах, был настроен весьма решительно. Он не намерен был выпускать живым никого из мятежников.
В отчаянии вышли мы вдвоем на улицу. Шел мелкий нудный дождь, просеянный сквозь небесное сито. Рабочие стучали молотками, сколачивая помост. Прохаживался палач. На бритой голове его блестели капли дождя, мощная бычья шея в складках, маленькие внимательные глазки. Неторопливо втолковывая что-то молодому худощавому помощнику. Передавал секреты мастерства по умерщвлению человека. Молодой человек внимательно слушал, расспрашивал. Брал в руки веревки, проверял на прочность. А лицо такое обычное, неприметное, в толпе неразличимое. Так странно! Зачем ему это? Из-за денег или из любви к убийству? И этими изнеженными руками он обнимает любимую девушку и накидывает петлю на шею жертв. Что-то шевелится там внутри, сжимается от страха или ровно бьется, спокойно, что бы не случилось? И ни при каких обстоятельствах сердце его как четкий механизм не выйдет из строя, не защемит, не забьется судорожно, не замрет в холодном испуге? И будет биться спокойно изо дня в день, пока однажды не остановится механизм? Так странно!
Обсудили с Хитрым бесом наше невеселое положение. Напасть на конвой и вызволить Эстебана довольно сложно. Охрана многочисленна. Времени все подготовить мало. Но надо попытаться, надо что-то сделать! Я предложил другой план. Можно совершить подмену. Я могу переодеться монахом и обрядить в рясу Эстебана, а самому остаться в камере. Мой друг горячо возражал. Заметив подмену, могут казнить меня за организацию побега мятежника. Но мне было все равно. Пусть казнят меня. Я виноват.
И вот мы идем по темным тюремным коридорам. Но были остановлены охранниками. Юноша, еще совсем молоденький, с только что появившимся пушком над верхней губой, почтительно обратился к нам, предупредив, что Эстебана уже причащают и исповедуют. Я спокойно ответил ему, что мы из другого ордена и долг наш проводить в дальний путь души несчастных. Юноша попросил благословить его. Я благословил, словно настоящий монах. Мне понравилась искренняя вера, наивность юнца.
Из камеры Эстебана стремительно вышел крепко сбитый широкоплечий монах, чуть не сбив нас. Лицо его было закрыто капюшоном, но я заметил прядь светлых волос. Меня это насторожило. Мексиканцы темноволосы. Я указал глазами на него Хитрому бесу. Друг меня понял и пошел следом за монахом. Я же вошел к Эстебану.
Он не смотрел на меня, сидел погруженный в свои мысли. Я открыл лицо, обратился к нему. Эстебан бросился ко мне на шею. Я обнял его. И мы долго стояли, обнявшись, осиротевшие так неожиданно. Потом долго говорили, вспоминали Тауная, Диего, Родригеса. Эстебан рассказал о нападении на них матросов. Главный среди них был Звонкая Монета. Он одержим идеей разбогатеть, и в этом стремлении он сметал все на своем пути. Убивать он привык. Он же приходил и в камеру, переодевшись монахом. Пытался выудить под видом исповеди местонахождение вожделенного богатства. Но актер из него никудышный, да и Эстебан и не доверял монахам. Он воспитан Таунаем на легендах своего народа и в его сознании не переплелись неразрывно, как у других, христианство и язычество. Он знал заповеди и чтил христианских святых, ходил в церковь, как и все мексиканцы. Мать их была набожной мексиканкой, и в их прежнем доме стоял алтарь с маленькими фигурками Девы Марии и Христа. Но воспитанные после смерти матери Таунаем, братья осознавали свою принадлежность к древнему роду и в душе хранили любовь к древним богам тольтеков.
Говорили мы долго, осознавая, что не скоро вновь увидимся. Но пришло время расставаться. Эстебан переоделся в рясу. Мы обнялись на прощанье. Эстебан заколотил в дверь. Дверь открыл все тот же юнец. Я отвернулся к стенке, накрывшись одеялом, чтобы не быть обнаруженным. Я слышал, как мальчишка охранник восхищенно говорил о человеколюбии монаха, так долго утешавшего и направлявшего на путь истинный заблудшую душу. Дверь захлопнулась. Я остался один.
Один! Одиночество так понятно здесь, в каменном мешке, за толстыми стенами, за решетчатым маленьким окошком. Ты знаешь, сын, как странно ощущать себя в полной пустоте безмолвия! Сколько я себя помню, я всегда был один. У тебя не было бабушки с дедушкой, у меня не было семьи. Было много друзей, но не было родных, близких мне людей. И только здесь в Мексике я обрел, наконец, семью. Обрел, чтобы снова потерять. Таунай был мне отцом, его сыновья моими братьями. Потерять их из-за жадности, человеческой ненасытности. Так горько!
…Утром меня разбудил лязг дверей. За мной пришла стража. Я был грубо выпровожен на двор, подталкиваемый в спину прикладами и обливаемый отборной руганью. День был ненастный. Исчезли краски с холста природы. В серое и черное обрядился мир, как в саван. Немногочисленная толпа осужденных стояла понуро внутри щетинившего штыками кольца конвоиров. На лицах печать смерти оставила свой след, преобразив их. Глаза осужденных смотрели внутрь себя, вспоминая прошедшее и готовясь к будущей жизни.
Я о многом думал в последнее время и в тот момент, я был отрешен от мира, был уже как бы вне его круга, за его пределами. И был даже расстроен, когда обман неожиданно вскрылся. Подмена была обнаружена. Поднялась суматоха. Меня повели к следователю. Долго мучили допросами, но были вынуждены отпустить. Покинул тюремные стены, вышел во двор. Тихо шумел ветер, раскачивая тела повешенных.
Хитрый бес уже ждал меня, переживая обо мне. Рассказал, что монаха он потерял из вида. Тот нырнул в какую-то подворотню и исчез. Хитрому бесу досталось только ряса, брошенная Звонкой Монетой. Потом неожиданно, Хитрый бес спрашивает меня:
- Ну, показывай карту.
-Какую карту? Ты о чем?
- Только не говори мне, что карта осталась у Эстебана. Ты отпустил его с картой?
- Карты нет ни у меня, ни у Эстебана.
- Все пропало, она у Звонкой Монеты. – обреченно вздохнул Хитрый бес.
- Нет, она не у него. Она надежно спрятана.
- Ну, ты хитрец. Я так и знал, что ты проведешь кого хочешь. Договоримся о процентах. Я полагаю, что будет справедливо по пятьдесят, я же твой друг. Мало? Хорошо, я согласен и на сорок.
- Никаких процентов. Делить мы ничего не будем. Сокровища не принадлежат мне.
- Эстебан все равно погибнет. В сражении или его настигнет пуля Звонкой Монеты. Он нам не конкурент. Скажи прямо, ты не хочешь делиться.
- Мне не нужны сокровища. Они мне не принадлежат. Они принадлежат племени тольтеков, роду Тауная. И только Эстебан теперь может передать сокровища следующему поколению.
- Зачем Эстебану сокровища, он не знает их истинной ценности. Твой Таунай из-за тебя погиб. Сообщи, как и положено, береговому братству о сокровищах, подели добычу, и не было бы трупов. Не захотел делиться, так это тоже понятно. Но мне, своему другу, ты не пожелал отдать часть!
- Ты ничего не понимаешь! Нельзя же смотреть на мир только с позиции наживы. У Тауная и у тебя разные взгляды на сокровища. Для тебя это золото, драгоценности. Ты можешь купить на них все что пожелаешь. Для Тауная и его детей, сокровища – это ценности высшей категории, не денежного выражения. Это высочайшая культура, произведения гениальных мастеров, это красота, это искусство, это мысли и чувства ушедшего народа, это неразрывная связь поколений. Это не измеримо, бесценно. Оно не принадлежит одному человеку, оно принадлежит всему человечеству.
- То, что ты говоришь красиво, но непонятно. Золото есть золото, какая красота? Я понимаю лишь одно, делится ты не намерен, а зря. Я бы на твоем месте, поделился с другом.
Понимая, что спорить бесполезно, я лег спать. Почему, люди говорящие на одном языке, не понимают друг друга? Почему люди, незнакомые друг с другом, находясь в разных точках земного шара, вдруг чувствуют свою связь? Наверно, помимо слов существует разговор наших душ. Слова не нужны, чтобы сказать все, что ты чувствуешь. Таунай, Диего, Родригес и Эстебан, были мне родными, были моей семьей. А лучший друг, Хитрый бес, далек от меня. И мне так жаль, что души наши не могут говорить и понимать друг друга.
… Делать в Мексике мне больше нечего, но и возвращаться к прежней жизни я уже не мог. И я поселился в хижине Тауная. Так странно было, жить отшельником в доме умершего мудреца. Иногда, по привычке, я начинал говорить вслух, озвучивать свои мысли, ожидая в ответ услышать напевный голос Тауная. Оглядываясь и не находя его рядом с собой, вспоминал о том, что произошло. Снова испытывал боль. Который раз! Эстебан, как и предсказывал Хитрый бес, погиб, убитый алчными матросами. Семья воссоединилась вновь, и теперь навсегда, в царстве мертвых. Я остался один.
Снова один! Брожу по лесу, не видя окружающей красоты. Я о многом передумал тогда. Зла, очень много зла в этом мире, оно может затмить собою солнце. И оно погибнет как в прошлые века. Как спасти мир? Как остановить зло? Вспоминаю легенды, рассказанные Таунаем. Самопожертвование богов зажгло солнце. Люди должны научиться быть достойными богов. Научится любить, научится жертвовать собой ради блага человечества. Превратится в солнце, согреть других своим теплом!
Хитрый бес занялся поисками сокровищ. Я отдал ему карту. Карта бесполезна, если не знаешь истории тольтеков, их легенд. Она не так проста, как кажется на самом деле. А мне карта не нужна, я и так знаю, где хранятся сокровища, обагренные кровью семьи, давшие мне больше, чем приют. Они дали мне любовь. Команда моя пьянствовала на берегу, маялась от безделья. Я напоминал Хитрому бесу об обязанности капитана, о том, что команда, погрузившая надолго в омут разгула и пьянства, становится опасной, неуправляемой. Но Хитрый бес не слушал меня. Я говорил с ним, но чувствовал, что страсть обогащения лишила его разума. Мы стали отдаляться друг от друга. Я хотел зачеркнуть страницу той, прошлой жизни, когда я был пиратом и позволял себе и другим творит зло, безнаказанно убивать. Перечеркнуть страницу, ту страницу, где мы были друзьями и говорили на одном языке. Хитрый бес и я. Но я уже не могу быть прежним Дикарем. А Хитрый бес не желает этого понять. Я никогда не стану прежним.
Началась охота за богатством. Банда головорезов Звонкой Монеты и не менее отчаянная команда Хитрого беса, поочередно, воруя друг у друга карту, перекопали всю округу. Они капали там, где указанно место на карте, все кругом возле указанного места, а потом уже просто наугад.
Я был спокоен. Книги, переписанные Диего, находятся в доме Тауная, в большом плетеном сундуке. Остальные же старинные книги на оленьих шкурах, спрятаны вместе с другими ценностями, отдельно. Там они в сохранности, не испортятся от перепадов температур и солнечных лучей. Пиратам их не найти. Мексиканская земля не отдаст их людям с нечистыми помыслами. Они будут храниться до тех пор, пока человечество не образумится, пока не поймет высшую ценность бытия.
…Я читал, когда в хижину вошел Хитрый бес весь перепачканный в земле, усталый и злой. Молча пьет воду из носика чайника. Садится на сундук, достает свою неизменную сигару и, забыв зажечь ее, сует в рот. Молчит угрюмо. Я подношу огонь к сигаре. Он смотрит на меня зло, отталкивает руку.
- Что с тобой? – спрашиваю я.
- Ты смеешься надо мной! Знаешь, где находятся сокровища и молчишь. Тебе доставляет удовольствие наблюдать за тем, как мы режем друг другу глотки. А когда-то ты был мне другом.
- Я и остаюсь им. И мне горько наблюдать, как проливается потоками кровь. Но будет еще ужаснее, если вы найдете сокровища.
- Поэтому ты и решил избавить нас от опасности получить нож в спину, решив, пожертвовать собой и забрать сокровища себе. – зло ерничает Хитрый бес.
Я молча отхожу от друга, не зная как себя с ним вести.
- Ты презираешь меня! Ты, возвышенное создание, ты небожитель! Ты презираешь нас грешных, за наши нечистые помыслы. А не ты ли убивал и грабил, не твои ли руки обагрены кровью! Как смеешь ты, презирать нас! Ты такой же убийца, что и мы. Святой, философ! Да ты просто убийца, хитрый и подлый, во много раз хуже нас. Мы не скрываем свои помыслы как ты!
Прокричав все это, он хватает головню из печки и, размахивая ею, идет на меня. Я отступаю, напуганный этой дикой вспышкой ярости обезумевшего друга. Не дойдя до меня, он усмехается, как будто ему пришла в голову интересная мысль, разворачивается и кидает головню на сундук с книгами. Пламя резво запрыгало по сундуку, поедая его бока. Я бросился к сундуку, но друг мой выхватил шпагу и преградил мне дорогу.
- Защищайся! Или ты забыл, как это делать?
И мы скрестили шпаги. Драка была яростной. Хитрый бес был мастером фехтования и всерьез намерен лишить меня жизни. Я отчаянно сопротивлялся. Лишенный возможности нападать, занял оборонительную позицию. В голове пульсировала мысль о погибающих в огне книгах. Мой взгляд был устремлен на клинок врага, бывшего друга, и я не видел, а только слышал треск пламени охватившей хижину. На наши головы сыпалась горящая солома крыши, падали балки. Боль от сознания погибающего дома, моего дома, заставила меня перейти в наступление. Удар, еще удар и вот моя шпага пронзила плечо соперника, заставив его выронить шпагу. Я бросился к сундуку. Но спасать было нечего, все сгорело.
Удрученный бродил я среди останков сгоревшего дома, весь в черной жирной копоти. Глиняный кувшин лежит на полу, сбитый упавшей на него балкой. Я пнул ногой балку. Заметил какое-то светлое пятно. Нагнулся. Книга! Уцелела! Единственная, спасенная! Я вспомнил, я читал ее, когда пришел Хитрый бес. Упав за кувшин, она сохранилась. Вода, пролитая на нее, не дала огню охватить ее. Она обгорела, но не слишком. Текст, так старательно переписываемый Диего, сохранился. Я прижал книгу к груди.
Хитрый бес посмотрел на меня, улыбнулся:
- Безумец! Ты просто безумец! Уезжай отсюда. Тебе все равно не жить. Я не убил тебя, но тебя рано или поздно убьют другие. И что еще хуже, будут пытать. Звонкая Монета ни перед чем не остановится.
- Ты прав, друг, мне здесь больше нечего делать.- печально ответил я.
- Не называй меня другом! Мы давно уже не друзья с тобой. Наши пути разошлись. Забирай свои сокровища и уезжай, пока я не передумал. – И Хитрый бес пошел прочь, не оглядываясь на меня, держась одной рукой за раненное плечо.
И я покинул Мексику, успевшую стать мне домом, полюбившуюся мне. Карта снова мне вернулась. В таверне пьяный матрос хвастался ею перед собутыльниками. Цветисто ругаясь с недоверчивой хмельной братией, матрос заплетающимся языком пытался доказать, что он-де точно знает где зарыты сокровища. Послушав их разговор, дождавшись, когда голова осоловевшего матроса упала на грудь, а остальные собутыльники разошлись или уснули, я тихонько подошел к спящему и выудил из-за пазухи заветную карту.
Я вернулся в Канаду, опустошенный и измученный. Решил начать жизнь с чистого листа, но не знал, что писать на нем. Что я умел делать в мирной жизни? Вернулся в город моего детства, где я когда-то жил в приюте при монастыре. И знаешь, кто помог мне, встать на ноги, обрести уверенность в себе, спокойно смотреть в будущее? Твоя мать. Я знал ее давно, с детства. Смешливой девчонкой с забавными косичками она бегала по улицам. Когда-то я дергал ее за косички и получал от нее тумаки. Повзрослев, она превратилась в изумительной красоты создание, в нежный цветок. Я даже робел перед ней первое время. Она подарила мне счастье. А когда появился ты, сынок, я понял для чего я жил все это время. Я обрел смысл жизни. У меня появилась настоящая семья, близкие и родные мне люди.
P.R. Карта - причина стольких бед, у тебя в руках. Найти путь к сокровищам тебе будет просто по ней. Ты знаешь легенды тольтеков. Я с таким удовольствием наблюдал, как ты, мой сын, с таким упоением читаешь. И однажды, я заметил, как твои руки перелистывают обгоревшие страницы книги Тауная. Я отвечал на твои вопросы, вызванные книгой. Почему я не рассказал тебе о Таунае тогда? Я боялся. Не хотел, чтобы ты узнал, что твой отец пират и причина гибели стольких людей. Исправляю это упущение сейчас.
На карте написаны стихи, для непосвященных они просто набор иероглифов, символов. Я сделал перевод стихов и записал на последней странице книги. Если вглядишься в карту, вспомнишь легенды, то найдешь быстро. Я знаю, ты распорядишься мудро. Ведь ты мой сын. Знай, что я очень и очень люблю тебя, сын!»
Этими строчками заканчивалась тетрадь, написанная моим отцом. В моих глазах все расплывалось от слез. Несдерживаемые мною они лились из моих глаз.
- Я тоже тебя люблю, отец! – шепчу я ему.
…Утро. Я вернулся в дом. Хитрый бес уже встал. Я сообщил ему о карте. О тетради я умолчал, ему незачем о ней знать. Лицо его просияло. Он выхватил из рук моих карту, развернул на столе, принялся разглядывать. Стал спрашивать меня, смогу ли я понять смысл иероглифов, указывающих на местонахождение сокровищ. Я ответил утвердительно. Но взял с него слово, что сокровища буду делить я, и наиболее ценные из них передам музею. Хитрый бес согласился. В честное слово его я верил.
…И вот я стою на палубе. Надо мной трепещут паруса, еле сдерживаемые натянутыми канатами. Я вдыхаю морской свежий воздух полной грудью. Закрываю глаза. Тот самый корабль! Корабль моего отца! Когда-то отец стоял на этой палубе мальчишкой, как сейчас я.
Получаю легкий шлепок. Боцман укоризненно качает головой. Принимаюсь за работу, драю палубу. Я на корабле уже второй месяц. До Тортуги еще не скоро. Там мы остановимся. С восторгом смотрю на новый, открывшийся моему взору, мир. Юг. Карибы. Остался далеко мой остров, моя Канада. Северный край суров, скуп на солнечную ласку, но в этой сдержанности его притягательность. Там я часто видел белые монолиты айсбергов на фоне синих туч, величественно качающихся на волнах, заблудшие случайно к нам гости из страны вечной зимы. Там такое короткое мимолетное лето, и поэтому с таким наслаждением ждешь его всю долгую зиму, приближая сладостные мгновения. Солнце так радостно. И тем больше его ценишь, чем меньше чувствуешь горячее солнечное тепло лучей на своей белой коже. На юге все иное. Солнце щедро, богато, роскошно, влюбленное в море, небо. Радостное ласковое море, согретое им, такое необыкновенно прозрачное. Таким его я не видел прежде. Бирюза, ультрамарин, нежная зелень. Небо далекое бездонное. Иной ветер. Ветер юга, поющий песни со знойной страстью цыган. Юг так расслабляет. Нега, приятная нега вокруг.
За время пути сдружился с капитаном Жаном Луи. Капитан был уже очень стар. Мощное, но уже неповоротливое тело. Ноги уже не слушались его, и он ходил, опираясь на трость с массивным набалдашником из слоновьей кости. Руки большие холеные, несмотря на его профессию. Седые голубоватого отлива волосы убраны в изящную косицу. Лицо его еще сохраняло былую красоту, от которой женщины сходили с ума. Неправильные черты лица, придающие ему особую привлекательность. Мочку уха оттягивала массивная серебряная серьга. Внимательные большие серые глаза, которые замечают все вокруг, но которые никогда не выдадут истинных мыслей их обладателя.
Узнав от Хитрого беса, что я хорошо разбираюсь в картографии, капитан дал мне задание. Перенести на старую карту с новой вновь открытые земли.
- Видишь ли, мой юный друг, новая карта, оказалась не так точна. Очень, очень много ошибок. Поэтому мне проще пользоваться старой, но уже надежной проверенной картой.
С одобрением смотрел за моими стараниями. Обучал меня вести необходимые расчеты; ориентироваться по звездам; узнавать о приближающейся буре по едва уловимым признакам. Я очень многое узнал от него.
Команда относилась к нему с уважением. Но я заметил, что авторитет капитана стал падать. Слышал разговоры о том, что воевать старику стало сложно, что уже несколько месяцев бесцельного плавания. Богатая добыча проходит мимо. Хитрый бес тоже горячо обсуждал с моряками эту тему. Уж не он ли мутит воду? Улучив удобный момент, когда Хитрый бес был в хмельном угаре от выпитого крепкого эля, я спросил его об этом. Хитрый бес не стал выкручиваться:
- Команда недовольна капитаном. Моряки соскучились по оружию. Но ты прав, я раздуваю страсти. Жан Луи уж очень стар и ему давно пара передать бразды правления в новые руки. А у меня большой опыт. Я командовал кораблем, когда отец твой был болен. И был капитаном довольно долго, пока команда не подняла бунт и не сместила меня. И мне надоело быть подневольным, надоело, что к моим советам не прислушиваются. У Жана Луи богатый опыт, он знает океан как свои пять пальцев, он отважен и великий стратег. Я преклоняюсь перед ним. И, тем не менее, команде нужен новый капитан. Капитан, который поведет за собой.
- И этим капитаном будешь ты.
- Да я. Мне кажется, я заслужил это.
- Но зачем тебе это? Разве мы не плывем в Мексику за сокровищами? Ведь в скором времени ты сможешь купить свой собственный корабль.
- Мне не нужен другой корабль. Мне нужен этот. Мы связаны с ним кровными узами. Он уже был моим. И он будет снова моим. Я с ним сросся, сроднился. Этот корабль видел многое. Он свидетель нашей дружбы с твоим отцом. Сколько раз твой отец спасал меня от пули. Дружба наша была крепка, спаянная солью моря и крови. Была крепка пока.…Пока его не околдовал Таунай. Он изменил его. Дикарь стал другим, чужим.
Хитрый бес уронил голову на грудь. Он забыл обо мне, погруженный в воспоминания. Я, замерев, слушал его уже не очень внятное бормотание:
- Дикарь…Я не тебя хотел убить, а другого, чужого мне Дикаря…Я ненавидел Тауная. Он украл тебя у меня. Он изменил тебя. Ты стал чураться нас, ты стал стыдиться, что ты пират. Ты стал стыдится меня .. Что? Ты говоришь, что я гнался за богатством? …Да, гнался. И что плохого в том? Я хотел иметь свой большой дом с камином, на берегу моря, в котором бы поселилась моя семья. …Я мечтал, что и ты поселишься рядом. И мы ходили бы друг к другу в гости. Твой сын женился бы на моей дочери. …Я мечтал. …А что получилось? Прости меня, Дикарь…Я искал тебя, чтобы сказать это.
Хитрый бес заснул. Я тихо вышел из каюты. Мне было над чем поразмыслить. Мне нравился Хитрый бес. Мне нравилась его открытость, его смелость, жажда жизни. И то, что я прочел в тетради отца, поразило меня. Но я не верил, что Хитрый бес способен на зло. И эти слова подтвердили это. Просто Хитрый бес скроен иначе, чем мой отец. Его взгляд скользил по поверхности жизни, не заглядывая глубоко внутрь вещей. И вина за то, что произошел разрыв между ними, лежит на обоих.
…Обстановка на корабле накалялась. Я указал Жану Луи на возможную опасность. Он ответил, улыбаясь:
- Я не слеп, мой юный друг. Я прекрасно все вижу.
- Тогда почему вы не принимаете никаких мер?
- Я уже стар. Мне давно надо на покой. Надо уступить дорогу молодым. Думал еще поплавать чуток, но видишь, как все складывается.
И вот однажды, матросы, возглавляемые Хитрым бесом, взошли на капитанский мостик. Я в тот момент находился рядом с капитаном. Жан Луи усмехнулся и спросил:
- Хитрый бес что-то желает?
- Желает. Команда считает, что ты не справляешься со своими обязанностями. По-моему тебе надо на покой, Жан Луи.
- Неужели Хитрый бес полагает, что я так просто сдамся.- и Жан Луи выхватил мушкет из-за пазухи.- Ну, кто смелый? Вы, кажется, забыли, что многим мне обязаны. Вы забыли, сколько кораблей мы пожгли, сколько трофеев завоевано.
- Мы ничего не забыли. И очень тебе благодарны, но жизнь требует свое. Мы не хотим проливать кровь. Поэтому мы по закону берегового братства оставим тебя на острове. Ну а с этим, – и он молниеносно выбил мушкет из рук капитана – довольно просто. Мне жаль, но среди команды у тебя нет союзников.
- Почему нет? Я за капитана Жана Луи – заявил я
Жан Луи опустил свою руку на мое плечо:
- Спасибо, мой юный друг.
Хитрый бес улыбнулся:
- Сын Дикаря отличный союзник. Но он тебе не поможет. Мы оставляем тебе оружие с одной пулей и бутылку эля, что не скучно было, ну и провизию на несколько дней. Шлюп уже ждет тебя.
Жан Луи медленно стал спускаться в шлюп, покачивающийся на волнах. Я пошел за ним. Хитрый бес закричал:
- Островитянин, ты куда?
- За капитаном.
- Капитан теперь я.
- Я тебе больше не нужен. Если ты переживаешь о сокровищах, то заметки в конце книги. Ты разберешься и без меня. Прощай!
- Ты не можешь так поступить. Да, бог с ними, с этими сокровищами. Ты мне нужен. Я в ответе за тебя. Вернись!
- Нет!
- Ну и черт с тобой! Два сапога пара со своим отцом. Тоже мне друг!
Мне было жаль Хитрого беса, но оставлять одного Жана Луи я не мог. Это несправедливо. Я сел в шлюп к Жану Луи. И мы отчалили от корабля, к маленькому райскому острову золотого песка в лазурной лагуне. Высадившись на берег, затащив лодку и скинув мешок с продовольствием на песок, Жан Луи разделся, обнажив белое старческое рыхлое тело, и вошел в прозрачные воды лагуны. Я пораженно наблюдал за ним. Он закричал мне:
- Что медлишь, мой юный друг? Вода восхитительна! Парное молоко!
- Как вы можете спокойно купаться? Мы же на необитаемом острове. Мы пропадем здесь.
- Мой юный друг, ты так наивен! Здесь проходит навигационный маршрут, курсируют корабли. Через неделю, другую нас подберет какое-нибудь судно. Хитрый бес знал об этом. Так что, о жестоком обращении с бывшем капитаном, и речь не идет. Наслаждайся жизнью, Островитянин!
Долго упрашивать меня не надо. Я быстро скинул одежду на белый песок и с разбегу прыгнул в воду, взметнув в небо хрустальный столб воды. Мы плескались и смеялись с Жаном Луи. Я взбирался на его плечи и прыгал в воду. Вода действительно была восхитительна. Необыкновенно прозрачная, так что видно дно до мельчайших подробностей. Цветные красочные рыбы стайками кружили в ней, неспешно проплывали медузы. Я собирал со дна ракушки, пытался ловить руками ярких рыб. Мне было весело, как никогда. А потом устав, лежал на горячем песке, нежась в лучах южного солнца. Вечером мы разожгли костер и с удовольствием поели. Жан Луи откупорил бутылку с элем и, захмелев, стал разучивать со мной пиратские песни. Рассказывал истории сражений, но так сильно приукрашенные, что трудно было разобрать, где, правда, а где ложь. Вскоре он уснул, а я еще долго смотрел в ночное небо, на взлетающие желто-красные звезды танцующего костра, слушал ветер, запутавшийся в веерах пальм. Мне было спокойно.
А на следующий день показался корабль. Я запрыгал на песке, кричал, размахивал руками, чтобы нас заметили. Жан Луи, прикрыв глаза от солнца ладонью, вглядывался в приближающийся корабль. Вскоре и я заметил знакомое название на борту. Хитрый бес вернулся за нами.
Вскоре мы стояли, на ставшей уже родной, палубе. Хитрый бес обнял меня, сказал:
- Я все-таки в ответе за тебя перед твоим отцом. Я не смог тебя оставить.
И обратившись к Жану Луи:
- Вы наверно, понимаете, что капитанство я вам не возвращаю. По законам берегового братства не принято, низложив капитана оставлять его на корабле. Но, тем не менее, мы этот закон нарушим и вместе вернемся на Тортугу.
- Спасибо, Хитрый бес. Будем считать, что я добровольно передал корабль тебе. Ну что ж, командуй, капитан!
Матросы пожимали плечами. Неслыханное дело! Старый капитан плывет на собственном корабле пассажиром. Но решение Хитрого беса уважали за его неординарность.
…Тортуга! Тортуга - остров, о котором я так наслышан. Я так много ждал от него. Остров свободы, прибежище разбойников. Порт меня несколько разочаровал. Множество притонов, людей не самого благородного вида, женщины в безумно кричащих нарядах. Вавилонское смешение языков: французский, английский, голландский. Разношерстная публика. Город же, за укрепленными стенами форта, неожиданно, оказался уютным и чистым. Аккуратные белые домики в окружении цветущих садов. Мне нравилось гулять по узким улочкам города, любоваться открывающимся видом с высокой башни старинного форта. Смотреть на корабли, качающиеся в зеленых волнах, стройных гордых птиц. Я счастлив!
С Жаном Луи мы простились на Тортуге. Он уже присмотрел себе уютный домик на берегу, где проведет остаток дней своих.
…И снова в путь! Проходят дни. Скользит ли по безмятежной глади расплавленного зеленого зеркала наша легкокрылая птица, борется ли с темными громадами беснующихся волн, все восхищает меня. Одно лишь меня печалит. Отношение к убийству как к чему-то обыденному, рутинному у этих суровых людей. В первом сражении я не принимал участие, впрочем, как и последующих других. Мне претила сама мысль о нанесении смертельных ран человеку, который не сделал мне ничего плохого, человеку с которым я даже не знаком.
Первое сражение было особенно страшно. Мрачный кровавый закат. Корабль стремительный и легкий. Но мы настигаем. И грохот орудий. И падает мачта. Зияет пробоина. Ранена птица. И взмывают абордажные крючья. Сверкают клинки. Пальба и крики раненых. Прячет свой лик солнце в черных тучах, бросая последние отблески на тела людей, неестественно распростертых на палубе корабля. И темным саваном падает безлунная ночь.
А еще недавно меня так восхищали пираты. Я стал понимать отца, свернувшего с этого пути.
…Долгожданное побережье Мексики, вторая родина отца. Заходим в спокойные воды бухты. Мангровые таинственные заросли. Сходим на берег. Ноги не сразу привыкают к твердой земле под ногами, привыкшие к покачиванию палубы. Зеленый полумрак леса. Раскидистые пальмы. Невиданные цветы лиан. Рай для Малыша, думал я. Хитрый бес ведет меня к тому месту, где находилась когда-то хижина Тауная. Долго плутал. Заросло все буйной травой, спрятав от глаз тайну разыгравшейся здесь трагедии.
Я стоял над холмиком бывшего когда-то дома, давшему приют моему отцу, а теперь поросшему невзрачными голубыми сладко пахнущими цветками. Пытался представить себе отца, живущему отшельником, изучающим письмена тольтеков.
Хитрый бес торопит меня. Я расстелил карту на земле, раскрыл книгу. Читаю, уже в который раз, перевод сделанный моим отцом:
«Там где восходит солнце,
Там где живет белый Тезкатлипоки,
Туда ушел Великий Кетсалькоатль.
Иди и ты за ним.
Устав на камень присел он, в долине змей.
Говорил со змеями на змеином языке.
Обещали змеи стать ему плотом, перенести через океан.
Пошел дальше Кетсалькоатль.
Путь преградил водопад широкий.
Как перебраться на берег другой?
Орел с небес спустился,
Перенес на крыльях своих могучих, Кетсалькоатля.
С тех пор застыл навек он в камне.
Охранять оставлен он, мудрым Кетсалькоатлем,
То, что спрятано навек в пещере голубой.
И только с чистым сердцем человек найдет то,
Что сохранил орел в пещере голубой:
Сокровища тольтеков - детей Великого Кетсалькоатля.»
Выкладываю свои соображения Хитрому бесу:
- На карте крестом отмечено место в саванне. Это долина змей. Надо идти туда. А оттуда двигаться на восток. По легенде было четыре сына у бога. Четыре стороны света. Звали их Тезкатлипоки. Белый Тезкатлипоки обозначает восток. И мы пойдем по пути Кетсалькоатля: искать водопад; гору похожую на орла или носящую название, каким либо образом, связанное с орлом; искать голубую пещеру.
- Да водопадов там множество, а пещер и того больше! Нам никогда не найти по таким расплывчатым приметам. – восклицает расстроенный Хитрый бес.
- Если очень чего-то желаешь, то найдешь. – и улыбнувшись, добавляю – Умоляю только, не думай о деньгах, а то орел не отдаст нам сокровища. Нужно иметь чистое сердце, чистые помыслы. Думай о счастливой старости в своем доме.
- Вот чего-чего, а о старости я думать пока не собираюсь. А вот о красивой женушке, которая поселится в этом доме, я помечтаю. Как ты думаешь, Амели понравится мой большой дом на берегу океана? А какие украшения она предпочитает? Думаю, золотая диадема будет ей к лицу. А себе я выберу что-нибудь из оружия, украшенное драгоценными камнями.
- Ты неисправим! - смеюсь я.
И мы двинулись в путь. Долина змей оказалась недалеко от хижины шамана, всего в трех днях пути сквозь густые заросли вечнозеленого леса. Мощные стволы пальм, оплетенные лианами сладкой ванили. Я мог вдыхать их аромат, трогать тяжелые белые цветы пышной магнолии. Я мог наблюдать за грациозным ягуаром, слушать пение невиданных птиц, следить за полетом радужных бабочек. Как жаль, что со мной нет Малыша. Он был бы в восторге.
Неожиданно кончается лес и открывается широкая бескрайняя равнина саванны. Мы вышли в долину змей. Мягкая густая трава саванны, редкие низкорослые пальмы. Долгой дорогой, Хитрый бес рассказывал мне, как карта переходила из рук в руки. Долина была перекопана вся, вдоль и поперек. На какие только ухищрения не шли пираты, чтобы завладеть ею. Мне кажется, я вижу кровь, струящуюся из земли. Приглядываюсь. Клубок извивающихся змей выползших погреется на солнышке. Не зря дано долине такое название!
Маленькая деревенька, прилепившая к краю саванны. Идем по тропинке через маисовое поле. Высокие стебли желтой солнечной кукурузы. Я сломал початок и ем нежно-молочные сладкие зерна кукурузы. Несколько бедных хижин. Старик, обрабатывающий мотыгой землю. Дети копошатся в пыли. Мы здороваемся. Старик отрывается от работы, приглашает войти в дом. Его жена, дородная улыбчивая женщина, собирает на стол. Мы с удовольствием поели маисовых лепешек, выпили пульке. Разговорились. Навожу их на разговор о событиях не столь далеких.
- Помню, помню. Тогда много бродило тут народа. И сюда захаживали. Искали все что-то. Плохие белые. Убивали друг дружку. Недоброе было время, совсем недоброе.
Спрашиваю его о долине змей, о Кетсалькоатле.
- Знаю только, что долина змеями полна, а то, что проходил по этим местам Кетсалькоатль не слышал. Легенд много о нем, всего не упомнишь.
Поблагодарив за обед, отправляемся в дорогу. Все дальше и дальше идем по зеленому ковру к месту, указанному на карте. Находим камень, на котором отдыхал Кетсалькоатль. Чуждо смотрится белый камень, застывший сахарной головкой иноземец в огромной долине. Подхожу к камню, трогаю его шершавые известняковые бока. Пытаюсь представить себе мудреца, сидящего здесь, предающегося грустным мыслям, уходящего в никуда старика. Философ, гуманист, существовал ли в действительности? Мне кажется, да.
От этого камня двигаемся на восток, по следам Кетсалькоатля. Все дальше и дальше уводит нас его след. Реки, речушки, сливаются в одну огромную реку, извивающей змеей преграждающей нам путь. Мексика бедна реками, но здесь же благословенна. Струятся реки, срываясь вниз со ступенек гор водопадами. Где искать нужный нам?
Обходим все поочередно, переправляясь через бурные потоки воды. То через висящие старые шаткие мосты. То, обвязываясь крепкой веревкой, переходим небольшие горные речушки, держась руками за скользкие камни. То через поваленные деревья.
Мы в поисках уже неделю. Расспрашиваем местных жителей, выясняем, не указывают ли названия гор или водопадов на орла, охраняющего сокровища. Все безрезультатно!
После очередного перехода через небольшую речушку, питающую артерию большой, мы устраиваем привал. В уютной пещерке над водопадом, развели костер. Сушим одежду. Я лежу на животе, высунувшись из пещеры, смотрю на летящий вниз поток громокипящей воды. До меня долетает веер мелких брызг, покрывая мое лицо моросью. Выглянуло солнце и водяная пыль взметнулась яркой радугой. Я замираю в восторге от красоты, расцвеченной солнцем. Мой взгляд скользит по площадке под нашей пещерой, нависающей козырьком над водопадом. Я вижу птицу, готовую взлететь, расправившую огромные крылья. Я вижу ее хищный раскрытый клюв с маленьким треугольником языка. Наш орел!
- Хитрый бес, я нашел орла. Мы сейчас летим на нем.
Показываю Хитрому бесу свою находку. Он долго приглядывается и тоже замечает сходство. Его заинтересовала голова. Уж очень похожа. Не могла так создать природа. Обвязав меня веревкой, осторожно опускает вниз. Я стою на спине орла. Вблизи крылья не кажутся рукотворными. А вот голова! Голова действительно вытесана мастером из монолита камня. Видны даже перышки на голове орла. Глаза как настоящие, смотрят неотрывно пронизывающим взором. Похоже, глаза сделаны из каких-то драгоценных камней. Дотрагиваюсь. Глажу орла рукой, ощущая шершавую поверхность холодного камня. «Ты прекрасен», шепчу ему. Дергаю за веревку. Хитрый бес достает меня.
Обсуждаем находку. Мы в пещере с сокровищами! Хитрый бес берет горящую головню, обходит пещеру в поисках лаза. Но глухие стены без намека выхода. Еще раз осматриваем пещеру. Указываю Хитрому бесу на выступающий из стены большой камень. Вдвоем расшатываем и с трудом сдвигаем камень. Открывается узкий проход. Надо ползти на четвереньках. Хитрый бес берет факел, и мы вступаем в неизведанное.
Проход узкий, ползти тяжело, но постепенно раздвигаются стены, становится свободнее и вот, мы уже можем стоять в полный рост. Продвигаемся дальше по каменному коридору, ощущая постоянный наклон. Слышен плеск воды и вот, за очередным поворотом мы попадаем в сказку. Огромная пещера, залитая голубоватым мерцающим мягким светом, испускаемым казалось самим подземным озером. Застывшим хрустальным дождем ниспадают сталактиты. Устремляются ввысь каменные колонны, подпирая высокий свод. Голубая пещера!
Идем вдоль озера. Невозмутима спокойная гладь голубой воды. Таинственное свечение идет из середины озера. Неожиданно замечаем ступеньки, ведущие куда-то. Долго спускаемся вниз. Еще одна пленительная хрустальная пещера, под голубым озером. Холодно. Меня бросает в дрожь. Не сталактиты растут здесь, а ледяные сосульки. В сверкающем инеи камни. Потолок прозрачен, он изо льда. Видно колышущиеся тени воды над нами. Блестят алмазами пузырьки застывшего воздуха. Скользят ноги по катку пола. Большой каменный короб, как саркофаг. Высечены на нем иероглифы. С трудом поднимаем тяжелую крышку короба. Внутри.…Внутри статуэтки животных, людей из желтого металла с глазами из драгоценных камней, жертвенные кубки, женские изящные украшения из нефрита, бирюзы и …книги, книги столь дорогие моему отцу и Таунаю. Вынимаем, рассматриваем сокровища, созданные искусными мастерами древности. Маленькая керамическая скульптурка человечка, играющего на свирели. Фигурки борцов, обхватившие друг друга руками, не желающими уступать, застыли в напряжении схватки. Глина оживляет человечков, они кажется, дышат. Хитрого беса заинтересовало оружие: жертвенные кинжалы, рукояти которых украшены резьбой, иероглифами и драгоценными камнями. Золотые пластины с выгравированными на них рисунками.
Хитрый бес не может сдержаться. Лицо расплывается в довольной улыбке. Он вскакивает, бежит, сбивая сосульки руками, кричит в восторге. Он заразил меня, я тоже бегу и кричу во все горло. Мы бесимся как маленькие дети, скользя по льду огромной пещеры.
…Белый песок под моей головой. Я иду на руках, помогая себе, балансирую ногами. Смотрю, как перевернутый вверх тормашками Хитрый бес плетется, беззлобно ругая меня. Я уговорил его пройти до конца путь Кетсалькоатля. И мы сделали большой крюк, вместо того чтобы торопится самим отвести сокровища на корабль. Вместо этого, мы долго ждали надежного человека, который отвез груженный сокровищами большой сундук. Хитрый бес сильно переживал, боялся доверить старому матросу ценности. Все порывался ехать вместе с ним. Но я уговорил Хитрого беса продолжить путь. Пройти дорогой по следам то ли человека возвышенной души, то ли мифического бога, сквозь чащу тропического леса к морскому побережью.
Устав, встаю опять на ноги. Смотрю на спокойные дремлющие воды океана. Мне кажется, я вижу Кетсалькоатля, стоящего вот так, как я сейчас и смотрящего вдаль. Что думал он, уходя навсегда? Быть может он, как гласят легенды, вернется снова, вернется, когда исчезнет зло на этой земле.
***
…Я стою на черном утесе, сдерживая натиск холодного северного ветра. Мой плащ развивается подобно крыльям, хлопая на ветру. С безумной скоростью летят серые тучи. Океан мрачен, тяжело ворочается в своем ложе, беспокойно дышит. За моей спиной горит мягким светом маяк, дружелюбно успокаивая рассерженный ветер. Я вернулся снова в свое детство, как будто и не было ничего. Я вижу отца, стоящего рядом с собой, чувствую его руку, положенную мне на плечо. Вдыхаю аромат крепкого табака. Я снова маленький. Закрываю глаза.
Меня заставил очнуться голос Малыша, худого бородатого дядьки, подслеповато щурящегося. Малышом уж никак его не назовешь. Он бежит ко мне по камням:
- Смотри, что я нашел! Оказывается, этот замечательный жук может жить так далеко на севере. Это невероятно! – и поправляет очки, вечно сползавшие с его носа.
Я улыбаюсь. Малыш неисправим. Для меня он остался Малышом, а для всех он знаменитый ученый с мировым именем, профессор, энтомолог. О нем пишут многие издания. Пару статей посвятил ему и я. Вдвоем с Малышом мы исколесили весь земной шар, стирая белые пятна с родной земли. Я любил, сидя в кресле на палубе, курить трубку и смотреть на бескрайний простор, придумывать сюжеты для своих будущих книг. В одной из книг, рассказал и о сокровищах тольтеков, сыгравшими большую роль в моей жизни и жизни отца. Теперь большая часть сокровищ хранится в музее Канады, давая людям, насладится красотой созданной древними мастерами. Вторую часть мы разделили с Хитрым бесом. Я смог осуществить давнюю мечту путешественника и купить свой корабль. Амели вышла замуж за своего коллегу, и они вместе преподают в школе, построенной нами специально для нее. Мы часто гостили у Амели, нашей доброй учительницы. Для нее мы остались все такими же ее птенчиками. О Хитром бесе я давно не слышал. Знаю только, что дом он купил, как и мечтал, на морском берегу. Но дома застать его невозможно. Неукротимый дух пирата, авантюриста живет в нем, прочь гоня его из теплого уютного дома. Может поэтому, он и остался до сих пор холостяком.
Я обнимаю за плечи Малыша, и мы идем к кораблю, бросившему якорь у острова моего детства. Прощай маяк! Отец говорил, что человек должен стать солнцем. Солнцем или маяком, добавляю я. Для меня таким маяком был отец, освещавший мне мой путь сквозь годы. Для него маяком был Таунай. Для Тауная и его народа - Кетсалькоатль. И так идем по жизни мы от маяка к маяку, не страшась разбиться о рифы зла.
Будь и ты маяком! Гони прочь ночь! Будь Человеком!

Подбрасываю вверх шар, яркий оранжевый. Ловлю, тяжелый упругий налитый соком апельсин, ощущая в ладонях бугристую поверхность толстой кожицы.
Разрываю зубами сочную оранжевую мякоть, наполняясь сладкую влагою. Облизываю губы, сладкие и липкие. Сочный апельсин, оранжевое солнце. Сладко во рту, а в душе остался полыни горькой след … Почему?
Рыдает скрипка от безысходности, рвутся струны. Тонкие ветви апельсиновых деревьев гнутся под порывистым шквалом ветра. Быстро потемнело кругом. Душно. Ветер в горячечном бреду бьет по моим щекам сильными ладонями, Летят в воздухе поднятые им с земли щепки, песок, мусор. Вдалеке полыхают зарницы. Приближается гроза.
За секунду до... Напряженно затих, вслушиваясь, ветер, немо застыли растрепанные деревья. Ждут…
Покрылось трещинами молний небо, разлетелось на осколки, взорвалось потоком воды. Оглушенный смотрю я на мучительное желание неба и земли соединиться воедино шелковыми нитями дождя.
Уносят меня воспоминания в другую грозу. Бежим мы вдвоем с тобой по мокрому лугу под летним ливнем. Хлестают по босым ногам упругие травы, сплетаются, ловя нас в свои сети. Вспышки молнии освещают твое лицо, смеющейся рот, черные маслины глаз, ресницы, осыпанные россыпью мелких жемчужин дождевых брызг…
Гроза затихла. Растревоженное небо, гонит прочь облака. Земля успокоено дышит. Распрямляет спину апельсиновое дерево, стряхивая прозрачные капли с умытых листьев, ярких плодов. Дышу, дышу, дышу, глубоко-глубоко, полной грудью. Воздух так вкусно свеж, я пью его и не могу напиться. Пьянею.
Прислоняюсь к дереву, закрываю глаза, слушаю тихую песню ветра. Выглянуло солнце, я не открывая глаз, почувствовал его. Сквозь закрытые веки я вижу розовый свет, чувствую горячие ладони на своем лице. Южное солнце наполнит жаром этот мир, соберет капли, и воздух станет опять неподвижно душным. Жара. Неумолимое знойное солнце.
А меня неудержимо тянет море. Хочу чувствовать кожей соленый бриз, слышать музыку натянутых снастей, смотреть на раздуваемые ветром просмоленные паруса. Руки соскучились по штурвалу, дрожащему, живому.
Раненой птицей лежит сейчас на берегу фрегат. Колдуют моряки над ним, латают дыры, полученные в недавнем жестоком бою. Скоро, скоро, полетит наш фрегат в ореоле соленых брызг, разрезая зеленые волны.
Спускаюсь с холма, бегу по тропинке вниз на берег к раненой птице. На берегу шумно и весело. Втягиваюсь в общую работу, пою вместе со всеми залихватскую пиратскую песню. Руки заняты работой. Руки, но не голова. Мысли уносят меня далеко.
Жизнь… Она кажется длинной дорогой, когда стоишь на ее начале. Кажется все удивительным и светлым, а дорога уходит прямо в небо безмятежно-голубое. Но вскоре убеждаешься в том, что дорога сложна, а жизнь не так бесконечна, как тебе казалась. Вот я уже на середине, оглядываюсь назад и вижу, как мало я успел. Смотрю вперед и понимаю, что уже не успею всего, чего хотел и не достигну, о чем мечтал. И с горечью понимаю, что жил с закрытыми глазами, мало что понимая. И, пытаясь наверстать упущенное, распахнув широко жадные глаза, смотрю на этот мир.
Я сравнил жизнь с дорогой, банальное сравнение, но верное. Вот я иду по узкому горному серпантину, босыми ногами ощущая острые камни. Падаю, разбивая в кровь колени, поднимаюсь, снова иду с упорством, и снова падаю. Я так устал и не видно конца испытаниям. Но вот, кончается горная гряда, и я выхожу к огромному синему океану. Уставшие избитые ноги тонут в бархатном песке, ласковый бриз тревожит мои волосы. Я смотрю, как пламенеющее солнце целует океан, коронует его золотой короной.
А ты, быть может, сбегаешь вниз с горной вершины и бежишь по тропинке ромашкого луга. И кто сказал, что прямая дорога не ведет в небо! Ты бежишь счастливая, по тропинке среди ромашки и медуницы, лишь, иногда, попадая в заросли горькой полыни. Но подует теплый ветер, разгонит душное горькое облако, и ты снова чувствуешь сладкий аромат медуницы и трогаешь ладонями белые головки ромашек.
Так будет! Испытания не длятся вечно! Я верю.
Я вышел к океану, а ты бежишь по ромашковому лугу. Я счастлив, если у тебя все хорошо, но мне жаль, что тебя нет рядом со мной на берегу океана и ты не смотришь со мной на пламенеющий закат.
Мой внутренний монолог прерывает зычный крик боцмана, объявляющий о конце работы на сегодня. Вытираю пот со лба, откидываю назад мокрые от пота волосы, разгибаю онемевшую спину. Руки стерты до кровавых мозолей, дрожат от усталости. Снимаю мокрую рубашку, бросаю на песок, и бегу к морю, падаю в ласковые объятья волны.
Лежу, раскинув руки, как морская звезда, качаюсь на волнах, хранящие тепло солнца, бездумно гляжу в такое близкое ночное небо, усыпанное хрусталиками звезд. Волны наступают на берег, начался прилив. Меня накрывает волна и я, открыв глаза, смотрю сквозь прозрачную зеленую толщу воды, на танцующие белые пузырьки воздуха, слушаю тишину. Проплывают мимо меня белые блюдца медуз, задевают мое лицо водоросли, вырванные приливом со дна. Тело мое медленно опускается на дно. Я хотел бы остаться тут навсегда, стать частицей моря. Но легкие мои напомнили мне, что я человек, Разрывает грудь мою мучительное желание сделать глоток воздуха и я, стремительно выныриваю на поверхность. Дышу жадно, прерывисто, со всхлипами. Слышу взволнованные крики братьев своих с берега, вижу маленькие фигурки на берегу, размахивающие руками. Плыву к берегу, рассекая руками волны, выбиваюсь из сил. Грубые сильные руки моряков, заботливо подхватывают меня, укладывают на песок. Пытаясь скрыть тревогу, бранят меня за глупость мою купаться во время прилива. Я отшучиваюсь. Исчерпав запас ругательств, затеваем дружескую потасовку.
Устав за день, лежу в гамаке, раскачиваюсь. Тело налито свинцом, просит сна, но сон не спешит ко мне. Бродят мысли в бедной моей голове, все о тебе. Нет мне покоя.
Вспоминаю наш последний день с тобой, наше прощанье. Ты была так холодна со мной. Глупая ссора накануне, твоя обида. Я пытался примириться, загладить свою вину, но ты была неприступна. Расставаясь, я молча взял твою ладонь, целовал твои тонкие пальчики. Ты качнулась ко мне, но, вспомнив об обиде, снова окаменела. И на прощанье лишь молча кивнула головой. Не знали мы тогда, что прощаемся навек.
А накануне…Все начиналось так хорошо. Мы гуляли в роще, слушали пение птиц. Ты была немного грустна. Не хотела расставаться. Я должен был отплыть завтра с товаром. Мы шли с тобой вдвоем и говорили, говорили… Ты была такой близкой и родной. Ажурная тень от белоснежного зонтика падала на твое нежное лицо. Так получилось, что ты неосторожно коснулась болезненной для меня темы, отношений с отцом. Тебе казалось, что у нас все наладилось. И я не сдержался, вся накопленная обида прорвалась наружу. Я говорил, что устал быть под началом отца. Мне душно дома, где все положено на алтарь наживы.
Отец желал видеть во мне свое продолжение, заботящего о приумножении богатства. Зачем? Он выходил из себя, встречая упорное сопротивление. Из всех детей, я один смог ему противоречить. Моя старшая сестра была выдана замуж за недостойного человека, кредитора отца в счет погашения долга, и была обречена на страдания. Младшая, любимая сестренка заперта в серых стенах монастыря. Мне больно видеть, как девочка, такая живая и непосредственная, превращалась в тень. Моя сестренка, мой младший товарищ, «свой парень в доску», которая с вечно исцарапанными в кровь коленками, воровала с ватагой мальчишек яблоки с чужого сада. Сестренка, которая бесстрашно с факелом в руке, не пугаясь летучих мышей, раскапывала с нами таинственный лаз в старом заброшенном замке. А теперь, жизненные соки этой девочки пьют по капле серые могильные камни монастыря. Отец играл нами, как шахматными фигурками, строя судьбу нашу для своей личной выгоды, нисколько не считаясь с нашими наклонностями и желаниями. Мне предназначалась незавидная роль купца. А я бредил морем, и душа моя восставала против этого. И сколько раз я просыпался в холодном поту, от одного и того же повторяющегося кошмара. Я считаю бесконечный столбец цифр и все никак не могу сосчитать. И отец в гневе разбивает счеты о стену, и я собираю деревянные колесики с пола под град отборных ругательств.
Но все же я жалел отца. И сколько раз, после очередной ссоры, я остро чувствовал свою вину, когда он хватался за сердце, и лежал потом белый как полотно на кушетке с дрожащими синими губами. Наш дом наполнялся запахом лекарств, и с укоризной смотрел на меня врач. В такие дни мы менялись с отцом местами. Он становился ребенком и послушно глотал горькие лекарства. А я нянька, заботливо ухаживал за ним. И потом еще долго после болезни было все спокойно и хорошо, до следующей нашей ссоры. Я пытался сдерживать себя, но тщетно, пар накопленных обид все равно вырывался когда-нибудь наружу. И снова запах лекарств, и укоризненный взгляд врача.
Сколько раз я убегал из дома, не выдерживая его крутого нрава. Однажды, пробрался на корабль, пытаясь сбежать, но был пойман и жестоко наказан. Я затаился. Стал притворяться, пытаясь получить хоть толику свободы. Отец стал больше доверять мне, но еще не отпускал с короткого поводка. Даже ты мне поверила. Ты никогда неодобряла моего стремления к свободе. Ты лишь сожалела, что в нашей семье царит непонимание и вечная война. Мы не понимали друг друга. Вот почему, я не часто говорил с тобой на эту тему. Как я завидовал тебе, что у тебя другой отец, заботливый, любящий, мягкий и спокойный. Я испытывал к нему большую симпатию.
Зачем я признался тебе в своей тайной мечте стать пиратом. Мне нравится, говорил я, независимость пирата, свобода, возможность руководствоваться лишь сердцем своим, а не холодным рассудком. Мне нравится жизнь морских бродяг, их отвага и мужественность. Я брежу морем, и, отправляясь в поездку, я испытываю лишь одно удовольствие видеть море, чувствовать качание палубы под ногами. Я мечтал, что когда-нибудь, я смогу обрести свободу.
Но ты не понимала меня. «Свободным, а как же я?»- вскричала ты. Ты стала мне говорить о моей неблагодарности, что отец желает мне только добра. Мне грех жаловаться на судьбу, говорила ты. Все продумано моим дальновидным родителем. Я женюсь на дочке его лучшего друга, приумножу богатство семьи, а после смерти отца унаследую его дело. Это ли ни счастье, говорила мне ты. А, став пиратом, ты перечеркнешь все. У нас не будет будущего.
Мне всегда нравилась твоя рассудительность, серьезность, но я хотел безумства. «Если придется выбирать, между мною и благополучием, неужели ты выберешь благополучие? Ты не сбежишь со мною?» - спрашиваю я, с замиранием сердца, растирая в руках горькие листья полыни. И ты сказала твердое – «Нет, я должна думать о будущем. И если ты сбежишь и бросишь меня, ради призрачной, глупой свободы, я постараюсь поскорее забыть тебя».
И мы расстались, так и не поняв друг друга.
Не думал я, что обстоятельства сложатся таким образом, что свободу я обрету так скоро, а тебя потеряю так рано.
Родитель мой в этот раз не смог поехать вместе со мной с товаром, но попросил твоего отца, своего друга, приглядеть за мной. Я испытывал огромное облегченье, что покидаю душащие меня стены дома.
Вот и закончилась погрузка на корабль, и наконец, наш корабль отчалил. Ощущаю под ногами дрожание палубы, движение легкое и свободное. Восторг переполняет меня, бегом вбираюсь по фока-вантам и кричу во все горло: «Э-ге-гей» Снизу на меня смотрят моряки, смеясь беззлобно надо мной. Стараюсь забыть о делах, наслаждаюсь свободой.
Это случилось на шестой день нашего путешествия. Утро было прохладное. Я стоял, поеживаясь на палубе, смотрел, как тают клочья тумана под лучами, проснувшегося солнца. Я заметил корабль, появившийся неожиданно из-за тумана. Капитан вскинул подзорную трубу, встревожено всматривался. Но через секунду и я понял, что это корсары. Пушечное ядро упало со свистом в воду, приказывая нам лечь в дрейф. Забегали матросы, готовясь к бою. Спешно заряжали пушки канониры. Я приготовил шпагу, засунул за пояс пистолеты. Пиратский корабль стремительно приближался и вот, взвились абордажные крючья, начался бой. Это был первый мой бой. Но страха не было, я не успел испугаться. Я едва успевал отражать атаки, бешено дерущихся полуобнаженных диких людей. Палуба была залита кровью, я скользил в ней, падал. Вдруг я увидел твоего отца. Он был бледен, рука прижата к затылку, из-под нее сочилась кровь, заливая его лицо. Я подбежал к нему, платком стал оттирать кровь, прижимал к ране, но он остановил мои суетливые движения взглядом. С трудом я разобрал его последние слова. Он сказал: «Успокойся, мне умирать не страшно. Прощай! Если останешься жив, позаботься о дочери». Закашлялся и стих. С глухим стуком упала на палубу безжизненная рука. Я взял ее в свои ладони, сложил его руки на груди, закрыл глаза. Я провожал друга. Очнувшись, заметил, что стою в окружении толпы полуголых людей, с сочувствием глядящих на меня. Устало подумал, о том, что победа досталось не нам. Меня отвели на пиратский корабль, бросили в трюм.
На следующий день решали нашу судьбу. Старый седовласый капитан, с обветренным, морщинистым лицом, с прищуром смотрел на нас. Предлагал нам всего два варианта: либо вступить в береговое братство, либо принять смерть. Большинство выбрало наименьшее зло, то есть стать пиратом. Испытующий взгляд капитана остановился мне. Мне почему-то было важно его расположение ко мне. И выпрямившись, я стал говорить, что с удовольствием приму смерть от их рук, но не хочу, чтобы меня презирали и считали трусом за мое давнее желание вступить в береговое братство. И если мне предлагают такую возможность, стать свободным, то я бы предпочел бы за честь остаться с ними. Мои слова были приняты с одобрением. Так я стал пиратом и изгоем для общества.
Пират, убийца – да! – но, я не когда не убивал безоружного. Мне нравится такая жизнь. Мне нравится ощущать дыхание смерти за своей спиной, испытывать легкое покалывание кончиков пальцев от соприкосновения с верной шпагой во время абордажного ближнего боя, срастаться с ней, чувствовать металлический холод безумной, но послушной мне молнии. Мне нравится наша сплоченная команда морских бродяг, на которых всегда можно положиться, Время и испытания, отсеивают случайных людей, оставляя только надежных и верных друзей. Тем горше их терять.
А ты? До меня доходили слухи, что меня обвиняли в смерти твоего отца. Меня клеймили позором. Отец мой проклял меня. А ты? А ты вышла замуж за человека, недостойного тебя, но с положением и при деньгах. Вспоминала ли ты обо мне, и если вспоминала, то с презрением, или все-таки с сожалением. Я уже не узнаю. Мне жаль, что я больше не увижу тебя.
Так, промаявшись без сна, измученный воспоминаниями, я провел ночь. День выдался напряженным, мы спешили закончить ремонт корабля. До нас дошли сведения, что для нашей поимки выдвинулась королевская эскадра. К вечеру мы едва передвигали ноги от усталости, но были собой весьма довольны, завтра мы спустим наш фрегат на воду. Корсарам не терпелось выйти в море, снова бросить вызов судьбе. Мы сидели у костра, пили обжигающий грог, горланили песни и заплетающими языками травили морские байки. Все были оживлены. Я тоже весело смеялся вместе со всеми, я счастлив, что завтра наша гордая птица-фрегат расправит горделиво паруса-крылья и полетит, разрезая волну.
И вот, наступил этот долгожданный миг освобождения. Величественно сходит наша красавица в прозрачные, наполненные солнцем прибрежные воды, и закачалась, призывно, на волнах. Поднимаем якоря. Быстро, обезьянками по вантам взбираемся на реи. На счет три, боцмана кричащего нам снизу, мы, дружно работая с такелажем, распускаем паруса. Я стою в полный рост на рее фок-мачты. Под моими ногами трепещет белый парус, выгибаясь дугой, ловя ветер. Далеко внизу, копошатся муравьями матросы на палубе.
Я смотрю на восходящее солнце, на море, такое призывно маняще. Море, раскинувшееся, бескрайнее, на бегущую по песчаному янтарному дну за фрегатом легкую тень. Подставляю лицо солнцу, прикрываю глаза. Чувствую под ногами дрожь живой вольной птицы. Ветер играет моими волосами. Легкокрылые чайки стонут и плачут, тая в бирюзе неба. Дышу полной грудью морской опьяняющий воздух свободы. Жизнь моя дикая и первозданная. Ветер, небо и море, весь мир растворен во мне. Я не один. Я частица бесконечно огромного и прекрасного мира.
Я морской ветер! Я свободен! Я лечу!

Ночь. Серебряными узорами вышивает луна бархат тьмы. Скребется в окно, просится в дом, ветка яблони. Еле слышен запах смолы источаемый сосновыми бревенчатыми стенами. Тихо. Вслушиваюсь в тишину, пытаясь понять, что разбудило меня. Мне тревожно. Колотится сердце. Что-то зовет меня, торопит. Поднимаюсь. Торопливо одеваюсь, с трудом попадая в рукава рубашки трясущимися руками. Искать сандалии некогда, выскакиваю босыми ногами на крыльцо. Таинственная сила тянет меня, заставляет бежать все быстрее вдоль деревенских садов, потом по мокрому лугу. В сосновом бору замедляю шаг. Босые ноги скользят, утопая во впитавшем влагу мхе. Больно колют сосновые иголки. Бреду, не понимаю, куда и зачем, чувствуя всю нереальность происходящего. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я вышел к реке.
Иду вдоль берега реки, слушаю плеск волн, перекатывающиеся через каменные островки. Сейчас темно и не видно, насколько красива она. А днем, в полуденный зной, наполненная солнцем река испускает солнечные зайчики на цветные камни и маленькие радуги. И называется она, поэтому Радостной. Радостная ведет меня все дальше и дальше. Пологий берег сменяется известковыми холмами, и я с ужасом понимаю, что приближаюсь к проклятому месту, к старой заброшенной мельнице.
Про ту мельницу ходило множество легенд, люди боялись ходить туда и даже мы, мальчишки, не решались нарушить покой проклятого места. Что же тянет меня, заставляет идти туда ночью, куда и днем люди не хаживали? Страх липкой волной накрывает меня, зловеще обступает меня темнота, прячется луна в тучи. Стою на окаменевших ногах, не в состоянии бежать отсюда, не двигаться дальше. Не знаю, сколько времени я находился в оцепенении. Выглянула луна из-за тучи, расстелила дорожку по воде. Бросив взгляд на реку, увидел свое перекошенное от страха лицо и расхохотался. Рассмеялась со мной луна, рассмеялась ночь. Мне стало легко.
Взбираюсь на крутой известковый холм, цепляясь за извивающиеся змеями ветки деревьев. И вот передо мной вырастает скелет старой мельницы. Мертво зияют пустые глазницы окон, застыли немо изломанные руки ветрил, перекошена криком проем двери, разрушенная крыша впускает внутрь ночь.
Осторожно ступаю по холодным, острым камням, выпавшим из кладки стен. Подхожу к двери. Заглядываю внутрь. В нос ударил запах сырости. Внутри царит запустенье, голые стены, нагромождение камней, досок. В лунном свете пляшет пыль. Собираюсь выходить, бросаю взгляд на дверь и….холодею. В проеме двери стоит худой старик. Длинные седые волосы развеваются ветром. Острый внимательный взгляд из-под густых бровей. Внутри меня обрывается сердце и висит на тоненькой ниточке, судорожно стуча.
Старик подходит ко мне и говорит:
- Я ждал тебя. Пойдем.
Берет меня за руку, ведет меня. С облегчением отмечаю, что рука у него теплая, живая. Покорно следую с ним. Мы идем по еле заметной тропке, к небольшому домику, спрятанному от людских глаз в чаще деревьев. Заходи внутрь. В доме тепло, уютно. Жарко натоплена печка, на столе горит керосиновая лампа, на стенах развешаны пучки сухих трав, аромат которых наполняет дом вкусом лета и тайны. При свете лампы старик мне не кажется таким жутким, каким показался вначале. Пергамент его лица, цвета крепкого чая, исчерченный глубокими морщинами, резко выделяется на фоне белоснежных волос шелковой широкой бороды. Большие жилистые наработанные руки.
Он садится на лавку, молча кивает мне. Я присаживаюсь рядом. Оторвал кусок от старой газеты, насыпал из красиво расшитого кисета махорки, свернул «козью ножку», закурил. Предложил мне, я отказался. Он курил и уносился далеко-далеко, глаза его заволокла пелена печальных дум. Я молча ждал, боясь нарушить тишину. Старик первым прервал молчание:
- Я ждал тебя. Ты мне нужен, а может я тебе. Я умру сегодня на рассвете. Знаешь, жизнь подобна «Чертовому колесу». Один, сделав круг, сходит с него, а другой в это время только начинает свое восхождение. Продолжение моей жизни – это ты. Ты можешь исправить ошибку, которую я совершил, ты можешь переписать историю мой жизни. Мы с тобой очень похожи, именно поэтому я позвал тебя. Слушай же мою исповедь, до рассвета еще далеко.
В нашей деревне, на окраине, жила ведьма. Как раз в этом доме у мельнице. Была она необыкновенно красива, рыжеволосая, статная. Именно из-за красоты ее и пошли все ее беды. Не одно сердце она в полон взяла, но и свое сердечко не уберегла. Влюбилась она сильно, да так, что себя забыла. Он же холоден остался, поиграл, поиграл, да и бросил. От той любви осталась у нее девочка, такая же, как мать красавица. Люди злые обидное говорили. Выжили из деревни на окраину. А она зла не помнила, занялась знахарством. Травы она ведала, многих от хвори спасала, а люди все одно твердили – ведьма. Боялись ее.
Я мальчишкой был тогда. Заигрался я однажды, не помню, как очутился у мельницы. Представь, яркий ослепительный день, поляна вся укрытая белыми шариками одуванчиков, и девочка с прозрачной молочной кожей, с рассыпанными по плечам волосами цвета расплавленного солнца. Я смотрел на нее как зачарованный. Она, увидев меня, засмеялась и протянула мне букетик из одуванчиков. Я осторожно взял их, подул, и белое пушистое облако взметнулось вверх и мягко опускаясь, окутало ее, притушив яркость медных волос.
Я стал часто убегать туда. Мне было хорошо. Мне нравилось смотреть, как она собирает травы, приговаривая: «это плакун-трава, а это полынь, кошачья мята, кукушкин цвет». Она учила меня терпеливо, не злясь на меня, когда я не мог запомнить названия, путал. Помню, как ее мать дала нам задание набрать листьев ежевики, а мы ели ягоды и думать забыли про наказ матери. Я собирал губами с ее ладоней черную влажную ягоду и, вкуснее тех ягод, не было больше ничего на свете. Над нами тихо шептались кроны деревьев, накрывая нас ажурной вуалью полуденной тени.
Шло время. Я поступил учиться так далеко от родной деревни. Пришло время расставаться. Прощаясь, она отвела меня на нашу поляну и попросила поклясться, что буду всегда думать о ней и никогда не забуду. Я поклялся.
Но я нарушил клятву. Закружила, завертела городская веселая студенческая жизнь. Я писал ей длинные письма, поначалу часто, а потом все реже и реже, пока совсем перестал. Ее же письма ко мне пылились в ящике стола, даже не распечатанные. Потускнел образ любимой, забылась ежевика. В родную деревню я приехал только года через два, окольцованный.
После бурной встречи с родными, вспомнил о бывшей любимой. Но молчанье мне в ответ, да глаза отводят. Тревога охватила меня. Я бросился к мельнице. Дома была только ее мать. Я спросил ее о ней. Молча лишь смотрела на меня с укором, но потом сжалилась, стала рассказывать. Дочь ее молча страдала, перебирала те несколько писем, что я написал ей. Каждое утро бежала на почту, тая надежду на белый конвертик, возвращаясь ни с чем. И однажды она исчезла, совсем. Растаяла как облако от тоски. Где она никто не ведает, даже мать. Быть может, она стала ягодой ежевикой или превратилась в одуванчик.
Старик замолчал.
- Печальная история – посочувствовал я.
- История еще не закончилась, тебе выпало все исправить. Уже рассвет, идем.
Он берет меня за руку, ведет к обрыву над рекой. Молча стоим, смотрим как начинается новый день. Оленьими рогами лучи солнца бодают ночную тьму, силы неравны и ночь отступает. Величественно всходит на небосклон солнце-олень. Я оборачиваюсь посмотреть на старика, но не вижу его. Обхожу все кругом. Вернулся в дом, но не нашел его. Старик исчез.
Весь разбитый, полный грустных дум, возвращаюсь домой. У самой деревни, на повороте, я слышу дребезжание велосипеда за своей спиной, оборачиваюсь. Девочка с прозрачной молочной кожей, с волосами распущенными по плечам, цвета растопленного солнца, останавливается и, улыбаясь, говорит:
- Привет! – и протягивает мне букетик из белых одуванчиков.

Лежа в своей теплой постели, слушаю жалобные всхлипы и стоны дряхлого дома. Я чувствую, как наш дом взлетает вверх, судорожно взмахивая, балансируя в воздухе, крылатой крышей. Огромный многорукий великан-ветер, играет маленьким домом, как ребенок кубиками. Раскатисто смеется великан. Сотрясается всем телом дом. Отец зажигает фонарь, подходит ко мне и трогает за плечо. Я поднимаюсь, торопливо одеваюсь. В шторм, наш маяк единственная надежда для моряков, он не должен погаснуть. С трудом открываем дверь. Навалился на дверь, держит с той стороны великан. Выйдя наружу, сбивал с ног, оплетал нас тугими канатами дождя, не давая свободы движения, пригибал к земле. И гремел, кричал, улюлюкал, хохотал нам в лицо задира-разбойник, выплевывая синие молнии во мрак ночи. Я иду, держась за отцов рукав, прячась от ветра и косых хлестких струй дождя за его спину.
Маяк. Захлопывается с лязгом тяжелая кованая дверь. И неожиданная тишина. Остался снаружи обиженного ветра вой. Поднимаемся по каменным крутым ступеням, круг за кругом, круг за кругом. Я помню наизусть количество ступенек, но все равно считаю про себя. Один, два… пятнадцать… тридцать пять.…И вот мы в нашем святилище, в сердце маяка. Под высоким куполом - зал, прозрачные стеклянные стены. В центре - пьедестал для фонаря и частокол зеркал. Отец зажигает фонарь. Вспыхнул белый свет, многократно отраженный от огромных многоярусных зеркал. Приводит в действие механизм, и зеркала послушно заскользили в таинственном шаманском танце, посылая сигналы кораблям о навигационной опасности в этих водах. Выхожу на открытую галерею, опоясывающую священную комнату. Черная живая клокочущая и ревущая мгла, разрезаемая ножом маяка. В луче белого света далеко внизу вздымаются спины черных драконов волн, слившихся в бешеной смертельной схватке, Сотрясается воздух от ударов могучих хвостов с неимоверной силой о скалы. Ох, тяжело придется кораблю, попавшему этой ночью в гущу битвы титанов! Острые подводные рифы вспорют днище корабля, как ножницы бумагу. Размолотят тяжелые волны, размочалят, и выплюнут на сушу останки, некогда легкокрылого корабля. И будут только чайки скорбно плакать в голубой лазури неба. Сколько погибло в этих водах, прежде чем построили на этом острове маяк. И теперь только мы с отцом стоим на страже, охраняя жизни моряков.
Я смотрю на отца, ожидая сигнала приступить к своей любимой обязанности, стрельбе из пушки. Мне нравится подносить фитиль к пушке, нравится слышать грохот, от которой закладывает уши. Отсчитывая равные промежутки, стрелять вновь и вновь, воображая себя канониром на пиратском корабле. Стыдно признаться, но я любил туман, непроницаемым белым облаком, опускающимся на остров. Обманчиво приветлив, заманивал моряков в ловушку, злой старик с белой пушистой бородой. Бессилен против него нож маяка, и только гул пушечного выстрела мог раскрыть коварные замыслы колдуна. И я стрелял в белую бороду, по крючковатому носу старика, по его хитрой улыбке, торжествуя над ним победу.
И вот, отец машет мне рукой. Я вбегаю в маленькую комнату, где хранятся бочонки с порохом, ядра. Выкатываю пушку. Прочищаю шомполом. Заряжаю. Погладив ее за крутые бока, шепчу ей: «Ну, с богом, старушка». Моя старушка, с грохотом выплюнув ядро, от удара окатилась назад. После каждого выстрела, глажу ее, шепчу ей ласковые словечки, подбадриваю. Нелегко ей воевать, старушке. Мне кажется, я слышу, как она кряхтит и жалуется. Сколько ей лет? Отец говорил, что она снята с пиратского корабля, давным-давно. Она побывала во многих сражениях. Ветеран. И я ей не даю покоя. Она для меня живая. А как же иначе? Все живое. Маяк, наш дом, остров, море. Все дышит, все живет своей жизнью, не всегда понятной нам людям.
Закончилась ночь. Безумство ветра прекратилось. Затих. Устал. И мы устали. Глаза слипаются. Повоевали мы сегодня славно. Я, кажется, заснул на эфесе пушки. Не помню, как очутился дома, в своей кровати. Помню только легкое покачивание и чувство защищенности, покоя. Значит, отец нес меня от самого маяка на руках. Укрываюсь одеялом с головой, подогнув ноги под себя - так теплее - засыпаю.
Следующий день. Я дома один. Отец уплыл на материк, продать рыбу, да закупить продуктов. Готовлю себе завтрак, быстро проглатываю и бегом на улицу. Блаженство! Ничто не напоминает о буре, гремевшей еще совсем недавно. Ослепительно светит солнце. Оно так не часто балует своим появлением наш остров. Бегу по камням, вверх на гранитный утес, торопливо раздеваюсь. Вот, я стою на вершине, открытый всем ветрам. Подо мной пенится море, далеко-далеко. Разбивается об утес пенная зелень волн, расцвеченная по краям золотом утонувшего солнца. Я подпрыгиваю и лечу. Я птица! Сердце замирает в восторге. Вверх летит, поднимаясь уступами утес, взлетает, приближаясь ко мне море, раскрывая объятья ласковых волн. Я врезаюсь в воду, бесшумно, окутанный белой стайкой щекочущих пузырьков. Открыв глаза, смотрю в мутно-зеленый туман, плыву в лабиринте между черных камней. Вода холодная, приятно бодрит тело. Выныриваю. Ложусь на спину. Смотрю в небо. Далекая бездонная манящая небесная река, перламутровые облака. Стонут чайки, утопая в ней; быстро проносятся стремительные стрижи; альбатросы величественно парят, расправив широкие крылья. Бездумно покачиваюсь на волнах, распластавшись, как морская звезда, слушаю плеск воды, вбираю в себя солнечное тепло. Закрываю глаза, сливаюсь с морем.
Вылезаю на берег. Замерз. Кожа покрылась мурашками. Чтобы согреется, бегу, навстречу ветру. Карабкаюсь вверх, цепляясь за выступы гранитных камней. Рассматриваю мох. Он такой разный! Вот, маленькие желтые звездочки, стоящие на зеленых ножках. Вот, плотная изумрудная зелень расстелилась ковром, между расщелинами. Нарядные темно-красные трилистники с маленькими желтыми шариками цветов. Здесь нет пышной растительности юга, какие я видел на картинках в книгах. Нет высоких деревьев, кроме низкорослых живописно изогнутых сосенок. Суровый край, облюбованный северным ветром и холодными дождями. Но я люблю наш мир! Люблю наш остров черных камней, как спина кашалота выпрыгнувшего из воды; люблю запах моря, без которого я не смогу жить; поющий на разные голоса ветер; наш дом-корабль, маяк.
Я стою на скале, смотрю вниз, на скользящие легкие тени облаков, на извивающие тонкими змейками по иссиня-черным гладким спинам камней солнечные блики, отраженные от воды. Если долго смотреть вниз, на волнующую воду, чувствуешь, как остров вздрагивает и… плывет, разрезая волны.
К вечеру, наползли темные тучи. Хлынул проливной дождь. Я вернулся в дом. В такую погоду хорошо играть в корабль. Натягиваю по всему дому, веревки, канаты. Простынь служит мне парусом. Я капитан. Отдаю приказания невидимым матросам: «Поднять паруса! Отдать швартовы!». Твержу как заклинание, вслушиваясь в чудные названия: Фока-штаг, фор-стень-штаг, фор-бом-брам-фордуны, фалы, брасы, шкоты, гитовы.… Все названия учил по старинной книге, которой я нашел в отцовом книжном шкафу. Толстая, с выпадающими страницами, с вклеенными картами, вдоль и поперек исчерченными чьим-то карандашом. Я с ней не расставался. Расстелив карту на полу, я прокладывал маршруты к неведомым берегам. Учился определять долготы и широты. Меня манил к себе дух приключений. Я путешествовал в своем воображении, и я верил, что когда-нибудь отправлюсь в неизведанное…
Приехал отец. Усталый. Кидает на пол тяжелый мешок. Снимает мокрый плащ. Я помогаю ему снять сапоги. Разбираю мешок, раскладываю продукты. Хлеб, крупы. Маленький мешочек колотого сахара. К чаю. Отец не признает никаких городских сладостей и никогда не привозит мне из города леденцов. Я смутно помню то время, когда еще была жива мама, и мы жили далеко-далеко отсюда в маленьком городке. Все жители знали друг друга. И когда мы шли с мамой по улице, то часто останавливались, чтобы пожелать доброго дня и перекинутся парой слов. Добрые тетушки угощали меня чем-нибуть вкусненьким, приглашали в гости. Помню, как мы все вместе гуляли в парке. Необыкновенно красивая, веселая, смеющаяся мама, вызывала восхищение. Мужчины невольно замедляли шаг, оглядывались на нее. Отец ревновал, но одновременно испытывал удовольствие, что самая красивая женщина идет рядом с ним. Мы были счастливы. После смерти матери отец замкнулся в себе. Он и раньше был не разговорчивым, а сейчас стал совсем молчаливым. Отец забрал меня, уехал из тех мест, устроился смотрителем на маяк. Я привык к суровой размеренной жизни островитян, разучился общаться, отвык от людей. И лишь иногда воспоминания о той счастливой, далекой жизни, легким туманом наплывают на меня, возвращая меня на мгновения в сказку.
…Готовимся к выходу в море. Отец, повесил сеть, проверяет, есть ли дыры. Чинит. Кивает мне на сеть. Я пристраиваюсь рядом. Молча работаем. Отец не любит сидеть без дела. Латать ли сеть, чинить ли старые, разваливающиеся сапоги, его руки всегда чем-то заняты.
…Вечер. Отец сидит, раскачиваясь в кресле на пороге дома. Сосет неизменную трубку, пуская сизый легкий дым колечками. Смотрит вдаль, на утопающее в море ярко-красное солнечное яблоко. Одобрительно кивает головой. Завтра будет хорошая погода.
…Рассвет. Чуть высветилась тонкой линией зеленый излом горизонта, проклюнувшегося солнца. Утренняя прохлада. Сажусь в лодку. Отец, сильными руками, сталкивает лодку в море. Легко запрыгивает. Я сажусь за весла, гребу. Послушно плывет лодка в нежно-жемчужный туман рассвета. Срываются вниз, с весел, сверкающие капли, обратно, в гостеприимное море. Когда мои руки начинают наливаться свинцом, отец сменяет меня. Я сажусь на корму. Опускаю руки в холодную воду, ловлю солнце, пропускаю между пальцами неуловимое расплавленное золото. Чайки приветливо кричат, здороваясь с солнцем. Сбрасываем сеть в море. Отец, совершает только ему одному понятный ритуал, три раза похлопывает по воде ладонью. Просит, наверно, поделится хорошим уловом морского бога. Бог, довольно добр, всегда щедро наполняет наши сети рыбой. Плывем в обратный путь.
…Сегодня произошло странное событие. С утра моросил дождь. Мелкая водяная пыль висела в воздухе. Серые тучи не давали проникнуть солнечному свету. Темно. В доме горит фонарь, зажжен камин. Я читаю. Случайно бросив взгляд в окно, увидел за стеклом белое лицо человека, с прилипшими мокрыми волосами, глядящего горящими глазами на меня. Я от испуга выронил книгу. Отец, проследив за моим взглядом, тоже увидел человека. Взял фонарь, открыл дверь. Нежданный гость вошел. С него стекала вода, образовав у ног его огромную лужу. Отец достал свою одежду, протянул гостю. Гость скинул мокрую рубашку, обнажив сильное мускулистое тело со следами многочисленных застарелых шрамов. Переоделся в сухое белье. Сел к камину. Протянул руки к огню. Отец открыл шкафчик, достал графин с глинтвейном. Налил гостю стакан. Гость сделал глоток, посмаковав, одобрительно крякнул. Потом произнес:
- А ты не изменился, Дикарь.
Отец вздрогнул. Пристально посмотрел на гостя.
- Не узнаешь, приятель?
- Теперь узнал, Хитрая бестия.- медленно произнес отец.
- Твой? – кивнув на меня, произнес гость. – Похож. Ты теперь остепенился, семья, дети. Жена-то, где твоя?
- Она умерла.
- Извини старик, не знал. Значит, ты один с мальцом остался в этой глуши.
Гость задумался, потом произнес:
- Ну, может быть и к лучшему. Тебя ведь ничего не связывает. Пора встряхнуть стариной. Не верю, что не тянет, что забыл прошлое.
- Не забыл, но лучше бы забыть. И ты забудь.
Отец обернулся ко мне, велел постелить гостю. Я нехотя поднялся, мне был интересен их разговор. Стелил постель, пытаясь вслушиваться в тихий разговор, через неплотно притворенную дверь. Но ничего не слышал. Мне было тревожно. Кто этот гость и что его связывает с отцом?
Следующий день не прояснил ситуацию. Утром я обнаружил чужую лодку на берегу. На ней приплыл незнакомец. Но он приплыл не стороны пролива, отделяющего остров от материка, а со стороны моря. Где корабль? Не на лодке же он плыл по морю. Потерпел крушение? Но шторма не было, и маяк светил ярко. Вернулся в дом. Гость уже встал, с аппетитом уплетал яичницу. Я принялся его разглядывать. Светло-русые длинные волосы, широкое лицо в веснушках, нос с горбинкой, пухлые губы, глаза, неуловимо меняющие свой цвет в зависимости от освещения: то прозрачность голубого неба, то холод стали, то зеленоватый туман. Чем-то он располагал меня к себе. Спросил его о том, как он попал на остров. Он не стал выкручиваться, ответил:
- Повздорил с командой. Решили высадить.
Мне понравилась его откровенность. Выясняю дальше.
- Откуда вы знаете моего отца?
- Это ты у него спроси.
- Он не скажет.
- Ну, тогда и я молчок.
- Расскажите. Отец не узнает. Я буду молчать.
Он взъерошил мои волосы.
- Ты любознательный. Давай условимся. Я расскажу тебе, обязательно, попозже, перед отъездом. А ты для меня выполнишь одну мою просьбу. Не сейчас. Когда придет время. Идет?
- Идет.
- Молодца. Ну, показывай, чем ты тут занимаешься. Скучаешь?
- Нет, мне не скучно.
Я стал рассказывать ему про свои игры. Показал толстую навигационную книгу с картами. Гость одобрительно усмехнулся. Стал меня экзаменовать. Я без запинки называл ему существующие виды парусного флота, и чем они отличаются друг от друга, оснастку корабля, перечислял курсы корабля относительно ветра, как определять долготу и широту. Гость хлопнул меня по плечу:
- Да ты сокровище! Настоящий морской волк.
- Какой я морской волк, далеко от острова не плавал.
- Ничего, скоро увидишь весь свет.- таинственно улыбнулся мне.
Мы подружились с Хитрым бесом, как он называл себя. Мне было с ним интересно, с ним о многом можно было говорить. Он рассказывал о морских сражениях, о далеких странах. Учил меня ходить бесшумно, чтобы не скрипнула половица. Учил фехтовать. Шпагами нам служили палки. Я видел, что отцу неприятна наша дружба. Но он молчал, как всегда. Однажды я подслушал их разговор. Отец резко спросил Хитрого беса:
- Когда отчаливать думаешь?
- Да скоро, приятель, скоро. Не кипятись.
- Оставь в покое сына. Не порть мне его.
- Да кто его портит? Ребенок развлекается.
- Ты знаешь, о чем я.
- А ты приятель меня послушай. Что он видит с тобой? Тоска зеленая. А мальчишка умный, ему нужен простор, куда приложить свои силы. Он же прирожденный моряк. Кровь так и бурлит у мальчишки. Сам не хочешь, так отдай мне, выращу из него настоящего мужчину.
- Он и так настоящий. Человек настоящий. Оставь его.
- Как скажешь, приятель.
Вскоре Хитрый бес покинул наш остров. На прощание он крепко обнял меня. Потом взлохматил мою шевелюру. Протянул руку отцу. Оттолкнул лодку от берега, запрыгнул в нее. Помахал нам рукой, сел за весла. Я смотрел вслед уплывающей лодке, постепенно превращающую в точку, и мне хотелось плакать.
На прощание, как и обещал, Хитрый бес открыл мне правду. Хитрый бес и Дикарь. Два приятеля. Два друга. Два пирата. Отец был храбрым, не знающим страха, отчаянным бойцом. Во время абордажного боя его сверкающий клинок казалось, был повсюду. В одном из сражений капитан был убит. И отец возглавил команду. О нем слагали легенды, под его началом хотели служить многие отчаянные головы. Но что-то произошло, отец сложил с себя полномочия капитана, вышел из берегового братства. Уехал из Тортуги на пике своей славы. Хитрый бес объяснил это желанием отца иметь полноценную семью, сильной любовью отца к моей матери. Но я чувствовал, что Хитрый бес что-то не договаривает. Что-то в прошлом произошло межу ними. И если они были друзьями, то сейчас в их отношениях сквозила напряженность, холодность. Я видел, с каким облегчением отец вздохнул, когда Хитрый бес сел в лодку.
Я стал иными глазами смотреть на отца. Мой отец пират! Вот откуда в доме столько вещей моряка. Компас, астролябия и эта старинная книга. Тортуга! Он был на Тортуге! Меня переполняла гордость. Что же заставило его покинуть мир полный приключений? Спрашивать у отца я не посмел. Он бы все равно не ответил. Видимо он тщательно намерен скрывать правду о себе, раз за столько времени он не разу не обмолвился на эту тему. И я молчал.
Жизнь на острове вошла в привычную свою колею. Все шло своим ходом. Но разбуженный Хитрым бесом дух пирата заставлял кипеть мою кровь. Меня иногда выворачивало наизнанку нестерпимое желание изменить свою жизнь. Такое нестерпимое, что хотелось кричать и кататься по полу. Мне уже мало было воображаемых приключений. Я мог бы конечно, взять лодку, переплыть пролив и в порту устроится юнгой на любой корабль. Но я не мог бросить отца. Да и маяк. Кто будет стрелять из пушки? Кто будет зажигать маяк? Кто будет ограждать моряков от опасности, если не мы?
Отец стал сдавать в последнее время. Он никогда не жаловался на здоровье. Я только мог догадываться, что он неважно себя чувствует. Ему стало сложно вставать по утрам. Иногда его лицо становилось белее снега, на лбу блестели капельки пота. Он тяжело дышал. На мои тревожные вопросы он только отмахивался. Отдыхал и снова что-то делал. Однажды ему было так плохо, что как он не крепился, был вынужден признать, что подняться с постели не сможет. И я ходил уже один зажигать маяк. Вскоре отец совсем слег. Ему тяжело было переносить свою немочь, свою слабость. Я привез с материка доктора. Приговор был неутешительным. Моему отцу долго не протянуть. Прописал лекарств. Но никаких лекарств отец не признавал. Приходилось идти на хитрость. Маскировать таблетки в ломтях хлеба или подмешивать в суп.
И вот пришел этот день. Утром я встал, чтобы поправить его постель и увидел его уже неживое спокойное лицо. Он умер во сне. А накануне вечером, он взял мою ладонь и произнес: «Будь, прежде всего, Человеком». Это были его последние слова.
На маяк прибыл новый смотритель. А меня отправили в приют, поскольку мне еще мало лет, чтобы заботится о себе самостоятельно. Хотя я так не думал. Я мог сбежать по дороге и устроиться юнгой, как я и хотел раньше. Но почему-то меня охватила странная апатия. Мне ничего не хотелось. И это желание путешествий казалось мне греховным. Словно это тайное желание убило его.
Я все воспринимал как что-то происходящее не со мной, словно сквозь туман. И долгое путешествие. И смену пейзажей за окном почтовой кареты. И прибытие в приют.
Прибыли мы поздно вечером. Было уже темно. Меня наскоро покормили на кухне и отправили спать. Я шел по узкому коридорчику свободного пространства, пробираясь между кроватей, тесно стоящим друг к другу. Нашел свободную у окна. Упал на нее, не раздеваясь, и заснул. Утром меня разбудил многоголосый гул, шум и крики. Открыл глаза. Вверх летели подушки. Кто-то прыгал по кроватям. С меня сдернули одеяло, ударили подушкой. По моей постели пронеслись чьи-то ноги, чуть не наступив на меня. Потом и вовсе перевернули кровать, скинув меня на пол. Я вскочил, не зная, откуда ждать нападения. Неожиданно наступила тишина. В дверях спальни стоял мужчина. Худое вытянутое лицо, узкие прорези злых глаз. В руках хлыст. Окинув взглядом комнату, произнес: «Чтобы через пять минут было убрано и все за стол. Кто не успеет, будет наказан». Вышел. Все рванули к дверям. В комнате остались перевернутые кровати, раскиданные одеяла и подушки. Я остался. Принялся прибирать. Составлять кровати, заправлять постели. Убрав, вышел в столовую. Все сидели за столом, грохотали мисками. Увидев меня, подняли головы, с любопытством смотрели на меня. Мужчина с хлыстом подошел ко мне.
- Новенький. Ты не выполнил распоряжение. Будешь наказан.
- Я убирал.
Он открыл дверь в спальню. Рассмеялся. Вслед за ним рассмеялись все.
- Ну что же впредь будешь умнее.
С этими словами он взмахнул хлыстом и опустил на мою спину. Еще и еще, хлыст обвивал мою спину, рассекая кожу сквозь рубашку. Под ударами я стоял, закусив губу, чтобы не кричать.
- Хватит? – спросил он меня.
Я не ответил. Удары посыпались вновь. Я молчал. Устав, он отбросил хлыст.
- Гордый. Ничего и не таких ломали. Иди в класс. Завтрак тебе не положен.
Я сел на заднюю скамью. Спина болела нещадно. Рядом со мной сидел мальчик, щупленький, маленького роста с большой головой на цеплячей шейке. Он повернулся ко мне и зашептал горячо в ухо:
- Ты не переживай, он со всеми новенькими так. Тут неважно успеешь ты сесть за стол или нет, уберешь постели или нет. Он все равно выберет себе жертву. Я полгода был жертвой, дольше всех. Кстати, меня зовут Малыш.
Уроки длились долго. Из-за боли трудно было сосредоточиться, но я заставлял себя слушать. Кое-какие вещи я знал из книг. Но очень многого не знал. Одни преподаватели нудно и долго бубнили себе под нос, нагоняя сон. На уроке математики я с любопытством смотрел на летающую руку с мелком в руке, выстукивающей на доске сложную систему вычислений. Необычно начался урок литературы. В класс вошла молоденькая учительница. Тонкие черты лица. Гладкие каштановые волосы красиво убраны назад, открывающие высокий умный лоб. Живые яркие карие глаза. На щечках ямочки. Поздоровалась и спросила нас:
- Для чего мы живем на этом свете? Кто скажет мне?
- Мы есть, мы будем, есть! – закричал на первой скамье вертлявый смуглый черноволосый мальчик. Все засмеялись.
- Но, по-моему, мы едим, чтобы жить. И все-таки для чего мы живем?
- Чтобы получать удовольствие!
- Конечно, это не последнее дело. Мы получаем удовольствие, потому что живем. Кто-то действительно живет только для удовольствия, ни о чем не заботясь, порхая легко, как бабочка. Мы с вами бабочки?
- Не-е-т. Да-а. – закричали вразнобой.
- Вопрос повис в воздухе. Кто на него ответит?
- Мы живем, чтобы страдать – сказал Малыш, указав на меня. Учительница подошла ко мне. Посмотрев на спину, ахнула. Прижала меня к себе. Опустившись на корточки передо мной, спросила:
- Очень больно? Я отпущу тебя с урока, тебе надо лечь, сделать компресс.
- Спасибо. Я останусь. Хочу узнать для чего мы живем. – ответил я.
Она улыбнулась, поцеловала меня в лоб и, повернувшись к классу, продолжила:
- Да, жизнь без страданий невозможна. Испытания даются каждому из нас, но вместе с тем нам даются силы, чтобы преодолеть их. Страдания закаляют нас, дают новое видение мира. Не испытав страдания, не понять, что такое счастье. Мы все ищем счастья, несчастье же нас само находит. Смысл нашего существования в другом.
- Тогда расскажите нам. Мы не знаем.- попросил Малыш.
- Вопрос вернулся бумерангом – улыбнулась – Вы думаете, что на этот извечный вопрос я одна могу ответить за всех? Каждый когда-нибудь задает этот вопрос себе. И каждый по-своему отвечает. Я хотела, чтобы вы задумались и постарались найти ответ, каждый для себя. Что же касается меня, я отвечаю так. Мы живем в этом мире, чтобы созидать. Созидать, а не разрушать. Мне кажется, в мире существуют незримые весы. Весы добра и зла. Мы должны стараться, чтобы чаша зла, не перевесила добро. Иначе человечество исчезнет, скатится в черную бездну. Все очень зыбко. Наш мир очень хрупок. Давайте хранить его от зла, беречь, наполняя чашу добра…
После урока учительница, мисс Амели, так ее звали, отвела меня в спальню. Уложила на постель, приготовила компресс. Мне стало так легко и не потому, что боль ушла. Я забыл о боли. На меня смотрели мамины глаза. Ее любящие глаза, ее заботливые руки. Я почувствовал себя совсем маленьким. Мне хотелось свернуться калачиком, уткнутся носом в ее колени. Мисс Амели ушла, оставив после себя нежный аромат духов. Я заснул.
На следующий день я чувствовал себя гораздо лучше. За завтраком мистера Скота, человека с хлыстом, не было. Он уехал по делам приюта. Моя спина заныла, когда я представил себе его возвращение. Меня просветили, рассказали, что на время его отсутствия, обязанности директора временно исполняет мисс Амели.
Шли дни. Постепенно я стал втягиваться в жизнь приюта. Я нашел здесь друга - Малыша. Я заботился о болезненном Малыше, словно о младшем брате, которого у меня никогда не было. Нам было не скучно вдвоем. Я выдумывал разные истории о морских приключениях, вспоминал все что читал. Мы играли с ним в пиратов. Малыш же мне рассказывал увлеченно о каждом кустике, о каждой травинке. Он часами мог наблюдать за любым маленьким жучком, легким полетом бабочки. Над ним смеялись, а он только смотрел на всех недоуменно серо-голубыми глазами из-под белесых длинных ресниц.
Сдружился я и с Амели. С ней очень интересно было беседовать. Ее живой ум обращал мое внимание на вещи, мимо которых я проходил раньше не задумываясь. Она читала нам стихи, открывала их тайный смысл. Когда вечерний сумрак опускался на землю, Амели садилась за старенький клавесин. Я устраивался у ее ног и слушал, слушал.… Смотрел на летающие как трепетные птицы тонкие пальчики и удивлялся, как всего лишь семь нот могут заставить плакать и смеяться. Странно, но те эмоции, которые я никогда не испытывал в жизни, я переживал в музыке. Я не был влюблен, но, слушая музыку, я страдал от безнадежной любви, плакал от восторга и нежности. Как человек может передать такую глубину страстей, вовлечь другого и сделать его соучастником своих переживаний?
Амели учила и меня играть, учила нотному письму. Я с трепетом касался волшебных клавиш, боясь, что не смогу извлечь мелодию на свет, не смогу заставить плакать других как плакал сам. Стараясь не выделять меня из общей массы учеников, чтобы не вызывать ревности, Амели уделяла мне внимание лишь вечерами, занимаясь со мной музыкой. Обращалась ровно. Но вне занятий, наша дружба ничем не стеснялась. Мы гуляли подолгу вместе. Амели менялась, становилась похожей на маленькую девочку, а не на учительницу. Играла с нами в прятки, бегала наперегонки. Мы были даже у нее дома, хотя это не приветствовалось в приюте. Для болезного Малыша она сама покупала творог на рынке, фрукты. У него было больное сердце. Распорядилась на кухне, чтобы для Малыша и еще нескольких детей давали двойную порцию молока. При мистере Скоте еда в приюте была отвратительна. Мы всегда бы ходили полуголодными, если бы не забота Амели. Мне не с чем было сравнивать, но мне говорили, что жизнь в приюте изменилась, за то время, пока мисс Амели исполняла обязанности директора. Мистер Скот был очень жесток. Помимо утренних наказаний, участником, которого я был, существовали и другие способы. За любую провинность, лишал завтрака, а то обеда и ужина. Мальчишки вспоминали холодный карцер, с ничего не боящимися крысами.
Наша маленькая компания не всех устраивала. Однажды после совместной нашей прогулки, Амели, Малыша и меня, я был избит. Это произошло поздно вечером. Амели ушла домой. Мы с Малышом остались в саду, разбитым вокруг приюта. Спать не хотелось. Запрокинув головы, смотрели на звезды, щедро разбросанные по черному шелку ночи. Казалось, мы летим в небо, к звездам. К нам неспешно подошла группа мальчишек, окружила кольцом. Черненький мальчишка, его звали Блоха, вышел вразвалочку вперед, смерил нас уничижающим взглядом, сказал:
- Ну что, Островитянин, втерся в доверие наивной Амели. Не слишком ли много вам позволено, мистер? Уходить когда хочешь, приходить, когда вздумается. Для этого слабака Малыша, особое питание. Ты что думаешь, ее за это по головке погладят? Да мистер Скот ее в порошок сотрет, когда узнает! Оставь Амели в покое, она наша. – и обернувшись к приспешникам своим, приказал - Займитесь им ребята!
Дружки занялись. Удары посыпались со всех сторон, я старался отбиваться, но справиться с ними не мог. Малыш бегал вокруг, кричал, бросался под ноги. Его отталкивали. Под конец, когда я перестал воспринимать что-либо, они остановились. Я сидел на земле, оттирая кровь с лица, мешавшую видеть. Малыш плакал рядом. А я не о боли думал в тот момент. Я думал об Амели. Как я мог забыть про мистера Скота? Ее ведь действительно могут уволить. И я буду виноват.
На следующий день, я сказал Амели, что хочу серьезно с ней поговорить. Амели заметила мои синяки, но я не стал ее посвящать в ночное нападение. Я попросил ее перестать заботится о нас, сказал, что не хочу быть причиной ее увольнения. Она рассмеялась.
- Да разве ты виноват в чем-то? Ты хочешь, чтобы я смотрела сквозь пальцы на издевательства мистера Скота? Ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на вещи происходящие тут? На то, что деньги, выделяемые родными и благотворителями на приют, уходят в его карман? На то, что дети ходят голодные? На то, что зимой экономят на дровах и многие умирают от чахотки? Первое время я пыталась закрыть глаза. Я не вмешивалась. Но чувствую, что дальше так жить не могу. Не могу идти против своей совести. И если я чем-то могу помочь вам, я помогу. Если же буду уволена, то молчать все равно не стану.
Через неделю после нашего разговора приехал мистер Скот. Утром за завтраком он появился в приюте. Увидев накрытый стол, молоко и свежий белый хлеб с сыром, он побледнел, желваки заходили на его лице, глаза от злости сузились еще больше. Повернувшись к Амели, сквозь зубы прошипел: «Конторские книги мне на стол! Отчитаться полностью, что куда и сколько. Все ясно?». Стремительно вышел, почти выбежал из столовой. Потом с ревизией обходил помещения, расспрашивал преподавателей. Я был удивлен, сколько грязи было вылито на Амели. Учительница истории, которая била нас указкой по рукам и учитель географии, который вроде бы ухаживал за Амели, старик математик, все оказались против нее.
Амели спокойно с достоинством вошла в кабинет к мистеру Скоту. Беседа длилась почти час. Я не пошел на занятия, слонялся поблизости, переживая за Амели. Дверь открылась, она вышла. Бледная, но спокойная. Увидев меня, покачала головой. Я понял, Амели уволили. Вечером после ужина мы с Малышом сбежали из приюта, простится с Амели. Она открыла нам дверь, улыбнулась.
- Я знала, что вы обязательно придете. Заходите.
Мы вошли. На кровати лежал раскрытый саквояж, сложенные вещи.
- Уезжаю. Завтра. Я знала, что буду уволена, и попросила своих знакомых подыскать мне место гувернантки. Меня уже ожидают. Мне очень, очень жаль. Чувствую себя предательницей. Я хотела бы забрать вас с собой. Но семья, куда я еду, отказалась принимать гувернантку с двумя детьми. Можно было бы обождать и найти другой вариант. Но мистер Скот отказался заплатить за те месяцы, что я его замещала, назвав меня воровкой. Я осталась без средств к существованию.
Она заплакала, обняла нас.
- Знайте, я вас не брошу. Обязательно заберу вас из приюта. Верьте мне.
В последний раз мы сидели вместе за столом. Все прощальные слова уже были сказаны. Было очень грустно. Мы оставались одни с Малышом.
Для меня началась тяжелая жизнь. Мистер Скот, выбрал жертву. Почти каждый завтрак, черная змея-плеть обвивала мою спину. Я знал, стоило бы мне попросить его, и он перестанет бить меня. Мистер Скот ожидал, чтобы я буду умолять его, плакать. Но я не доставлял ему этого удовольствия. Мой язык был скован немотой. Ни звука, ни стона не срывалось с моих губ. Иногда, разозленный, он лишал меня еды на целый день, не считая нужным даже придумывать причину для наказания. Странно, но чувство голода и боль, не лишали мою голову ясности. Я много читал, размышлял. О жизни и смерти, о добре и зле, о мироустройстве. И сидя в темном карцере, куда почти не проникает свет сквозь маленькое окошко, я читал стихи, наизусть, по памяти. Крысы, как внимательные слушатели, сидели, замерев, как будто понимая меня. Я завидовал им. Они могут проникнуть в любую щелку, бежать куда вздумается. Я мог бы сбежать, если был бы один. Но я не мог бросить Малыша, а вдвоем нам не убежать. Малыш похудел еще больше, осунулся. Меня трогало, когда он сохранял свою еду для меня. Но брать хлеб, предназначенный ему, я не мог. И я нашел способ, чтобы кормить себя и Малыша. Я стал убегать в город, на воровской промысел. Малыш отвлекал рыночных торговок, а я воровал. Пригодилось умение ходить бесшумно, которому меня научил Хитрый бес.
Я понимал, что дальше так продолжаться не может. И стал подумывать о побеге. Идти пешком для Малыша тяжело. Даже если я буду нести его на спине, когда он устанет, нам далеко не убежать. Если я умею воровать продукты на рынке, значит, могу украсть и деньги. Тогда мы можем спокойно ехать в почтовой карете. Но заставить себя воровать кошельки я не мог. Мне казалось это гораздо постыднее, чем воровство еды. К счастью, планам суждено остаться планами. Спасение пришло оттуда, откуда уже не ждали.
Однажды, на уроке математике, в класс заглянула воспитательница, мисс Норма, и вызвала меня. Я вышел. Воспитательница сообщила мне, что в приемной ожидает мой родственник. Он пришел меня забрать. В недоумении иду в приемную, соображая по дороге, что за человек меня там ждет. Открываю дверь. Вижу мужчину, одетого с иголочки, стоящего ко мне спиной, разглядевшего картину на стене. Что-то знакомое почудилось в нем. Мужчина обернулся. Сердце екнуло. Хитрый бес. Я бросился ему на шею, повис, чуть не задушил. Он шутливо отбивался от меня.
- Хитрый бес! Ты нашел меня.
- Искал, вот и нашел. Собирай вещи, поедешь со мной, бороздить моря и океаны, как ты мечтал. Наш капитан хорошо помнит твоего отца, и был рад услышать о тебе. Он берет тебя юнгой на корабль. Ты рад?
- Конечно, рад. Очень. Но…
- Какое еще но?
- Без Малыша я не поеду.
- Какой еще малыш? Про малыша мы не договаривались. Рассказывай.
И я рассказал ему все. Про мисс Амели, про мистера Скота и Малыша. Я говорил, что бросить беззащитного Малыша сейчас, было бы предательством. Хитрый бес, задумался.
- Никакие Малыши в мои планы не входили. Ладно. Подумаем. А сейчас разберемся пока с этим мистером Скотом. Пошли.
Я повел его в кабинет директора. Хитрый бес, распахнул дверь кабинета ногой. Вошел. Отодвинул кресло, с красивой ажурной спинкой. Сел, нога за ногу. Достал сигару. Чиркнул спичкой о ноготь большого пальца. Закурил. Опешивший мистер Скот некоторое время удивленно смотрел на него, потом обрел дар речи.
- Кто вы такой? И по какому праву врываетесь в мой кабинет?
Хитрый бес позвал меня. Я подошел. Хитрый бес достал пистолет, щелкнул затвором и навел его на мистера Скота. Мистер Скот побледнел.
- Что ва-а-м от-т-т меня над-до? – заикаясь, спросил он.
- Надо чтобы ты понес наказание за свои действия. Как говорится, око за око, кровь за кровь. Сын Дикаря, бери плеть, действуй. Месть, сладкая вещь, не так ли?
Я взял в руки плеть. Стоял и смотрел на эту жалкую фигурку, сжавшуюся в ожидании удара. Мстить мне не хотелось. Наказывать надо иначе, не физической болью. Разве ощутив боль, он изменится? Если я начну избивать его, то уподоблюсь ему, стану, похож на него, в его опьянении от вида чужого страдания. И не важно, что движущие мотивы у меня иные. Я откинул плеть.
- Слабак – презрительно откомментировал Хитрый бес.
Я покачал головой, ответил:
- Жестокосердие нельзя вылечить плетью.
- Я не понимаю тебя. Хотя твой отец такой же был странный. Говорил всегда непонятно. – и обращаясь к мистеру Скоту, произнес – Видишь, ты, тебя пожалели. Хотя ты этого и не заслуживаешь. Но запомни, я тебя жалеть, не намерен. И если я узнаю, что ты когда-нибудь поднимешь свою руку на ребенка, то тебе не жить!
Хитрый бес, взял плеть, переломал ее через колено.
- Видишь, то же будет и с тобой.
Он пошел к дверям. Мистер Скот с облегчением следил за ним глазами. Не оборачиваясь, Хитрый бес, вскинул пистолет через плечо и выстрелил. Мистер Скот испуганно вобрал голову в плечи. В стене осталась дырка, чуть-чуть повыше того места, где находилась его голова. Мы вышли.
Хитрый бес согласился взять Малыша. Мы договорились, что на следующее утро, мы с Малышом придем в гостиницу, в которой остановился Хитрый бес.
Последняя ночь в стенах приюта. Здесь я страдал, но здесь я познал и значение истинной дружбы, самопожертвования. Я лежал с открытыми глазами, смотрел в окно, на срывающиеся с крыши сверкающие в лунном сиянии капли, слушал тихую поступь дождя. Малыш спал беспокойно. Во сне что-то вскрикивал, бормотал, дергал ногами. Что нас ожидает?
Ранним утром мы покинули приют. Со всеми попрощались еще накануне. Нас никто не провожал, кроме сердобольной нянечки. Не сговариваясь, мы с Малышом, в город пошли длинной дорогой. Хотели пройти там, где мы гуляли все вместе когда-то. Амели, Малыш и я. По бескрайней степи, усыпанной алыми нежными головками маков. Я помню, мне было так одиноко без моря, без его зовущего простора, шума тяжелых волн разбиваемых о гранит. И простор степи заменил мне простор моря. Так замечально было бежать, раскинув руки, навстречу ветру прямо в нежно-голубое небо. Амели рассказала мне, что когда-то море покрывало всю землю, и здесь тоже когда-то шумели волны. Дно океана! Я закрывал глаза и слушал ветер. Мне казалось, я чувствую соленый запах моря. Его принес мне на своих крыльях ветер, весточку с прошлой жизни. Я помню, мы лежали в траве, лепестки маков осыпались нам на лица. Ласковый ветер убаюкивал нас. Лазоревое небо укрывало своим покрывалом.
Тогда цвели маки. Сейчас колышется ковыль, уже с проседью желтой высохшей травы, в предчувствии надвигающей холодной осени. Одинокий клен шелестел красно-желтыми ладошками. Я вспоминал, как мы пили весной его одурманивающий сладкий сок. Трогаю шершавый ствол, нахожу отметину сделанную моим ножом. Вензель, сплетенных вместе инициалов, символ неразрывности нашей дружбы. Три буквы: А, М и О. Амели, Малыш и Островитянин. Грустно.
Гостиница. Стучимся в номер. Нам открыл Хитрый бес, в несвежей расстегнутой сорочке, обнажившую волосатую грудь, с сигарой во рту, с бутылкой бренди в руке. В номере душно, клубы сигаретного дыма. На столе пустые стаканы, разбросанные карты. Я открываю окна проветрить комнату.
- Извините ребята. Не мог удержаться. Всю ночь играли. Судьба - капризная девка, ко мне не равнодушна. – И Хитрый бес, высыпал из кармана цветные бумажки денег. Подхваченные сквозняком они красиво разлетелись по полу. Посмотрев на наши лица, Хитрый бес вздохнул. – Да, вы же птицы высокого полета. Что вам деньги.
Хитрый бес заказал нам еды в номер. Рухнул на кровать, пообещав нам, что через часик он будет в полном порядке, и мы двинемся в путь. Через минуту раздался мощный храп. Мы убрались, проветрили комнату. Малыш поел. Мне есть не хотелось. Я переживал за Малыша. Жизнь пирата не для него. Что будет с ним?
Солнце поднялось высоко. На полу желтый квадрат окна, колышущие тени легкой занавески. Хитрый бес еще спал. Неожиданно открылась дверь. Я поднял голову, думая, что вошел коридорный и. …На пороге стояла Амели. Я трясу головой. Видение не пропадает. А наоборот, подбегает ко мне, обнимает. Целует, меня, Малыша.
- Амели! Откуда вы здесь? – кричу я с восторгом.
- Я же за вами приехала. Сегодня утром. А мне сказали, что вас забрали. Господи, я так расстроилась, что не увижу вас. Слава богу, нашла. Как вы, мои птенчики?
Мы принялись рассказывать, как мы жили без нее. Я упускал подробности, чтобы не ранить ее. Но и без подробностей жизнь в стенах приюта без нашей защитницы, была печальна. Амели слушала, прижимая нас к себе.
- Боже, вы так страдали. Мне так жаль. Я думала о вас все это время. Мне удалось добиться, чтобы сведения о растратах мистера Скота дошли до мэрии города. Уже сформирована комиссия по проверке финансов приюта. Мистер Скот понесет заслуженное наказание. Я думаю, вскроется очень многое. Теперь все изменится. А что произошло с мистером Скотом? Он такой странный был, сам на себя не похож.
Я рассказал, изображая в лицах. Амели смеялась. Потом, сказала, посмотрев на спящего Хитрого беса:
- Я бы на твоем месте все же не доверяла полностью Хитрому бесу. Ты ему нужен для чего-то. Не ради твоего блага он о тебе печется. Есть в его лице что-то двуличное. Но ты уже взрослый, тебе решать. А Малыша я заберу с собой. И тебе спокойнее и мне. Я буду переживать о тебе, очень, очень. – Амели обняла меня.
- Боже, ангел спустился с небес! Кто ты, красота неземная? – Хитрый бес, очнулся, сел на кровати. - Извините за неряшливый вид. Сейчас, мы мигом. – Хитрый бес вскочил с кровати, застегнул рубашку, пригладил волосы, одел сюртук. На сияющем лице его, не осталось и следа от бессонной ночи.
Я представил ему Амели. Амели сообщила, что забирает Малыша с собой. Хитрый бес обрадовался.
- Это правильно. Такая жизнь не для малышей. Только для настоящих мужчин.- многозначительно добавил он.
- Ну что ребята, прощайтесь – сказал, обращаясь к нам.
Мне жаль расставаться с Малышом, но я понимал, что это самый лучший вариант. Он будет под защитой Амели. Я спокоен за него, за своего брата. Простился я и Амели. Тяжко расставание. Когда увижу их снова? На душе тоскливо. Амели, Малыш и Островитянин. Остался только один Островитянин.
Хитрый бес, не отпускал Амели, рассыпался в комплиментах. Я видел в его глазах неподдельное восхищение. Простившись со мной, крепко обняв меня, Амели протянула свою узкую ладонь Хитрому бесу. Тот, забыв все нормы приличия, долго держал ее в своих ладонях. Когда за Амели и Малышом, закрылась дверь, он подбежал к окну и, высунувшись наполовину, все махал, махал им рукой, даже когда они уже скрылись из вида. Улыбнувшись, я заметил ему:
- И даже не мечтай! Она не для тебя.
- Это почему это? Не слишком ли ты мал для подобных рассуждений?
- Ты же сам сказал - она ангел. А ангел и бес две противоположности.
Хитрый бес, язвительно ответил:
- Ничего не скажешь, умеешь ты опустить с небес на грешную землю. Спасибо друг. - и печально вздохнул.
Мне стало жаль его.
Следом за Амели, собрались и мы. Покатилось опять колесо судьбы моей по избитой дороге жизни.
Почтовая карета. Мы едем четвертые сутки. За окном, раскинулась бескрайняя равнина, покрытая жухлой травой и гранитными монолитами, притащенными сюда ледниками. Далекая синеющая полоска леса. Хитрый бес, задумчиво курит сигару. Неожиданно говорит мне:
- Почему, ты не спрашиваешь меня, куда мы едем?
- К морю, чтобы сесть на корабль – в недоумении смотрю на него.
- Нет, дорогой мой, мы едем на твой остров, к маяку.
- Зачем?
- Затем, что ты мне обещал выполнить для меня одну мою просьбу. Мне нужно, чтобы ты, нашел кое-что на острове. Некоторые бумаги. Они должны быть на маяке. Отец тебе ничего перед смертью не говорил? Никаких намеков, насчет карты, сокровищ, ценностей?
- Нет! Какие сокровища? Мы с отцом жили на его жалование, да на те деньги, которые мы получали за продажу рыбы.
- И, тем не менее, сокровища существуют. У нас с твоим отцом был честный уговор, разделить по-братски, поровну. И то, что твой отец был бессребреником, ничего не значит. Он отказался от свой части добычи. Я же от свой доли отказываться не намерен. Карта осталась у него, а без карты мне делать нечего в Мексике. Ты поможешь мне, найдешь карту. Я отдам тебе долю твоего отца. Согласен?
- Мне не нужны сокровища.
- Давай сначала найдем их, а потом решишь, нужны они тебе или нет. А помочь ты мне поможешь, ты давал слово. А слово надо держать. Вот, так-то.
Дальше мы ехали молча. Я обдумывал услышанное. Что-то не связывалось в его рассказе. Хитрый бес умалчивает многое. Не в характере отца, присваивать себе то, что ему не принадлежит. Зачем отцу карта, если он отказался от своей части добычи?
…Я стою на берегу пролива, смотрю на далекий остров, вытаивающий из-за утреннего тумана, как спина кашалота. Сердце судорожно бьется. Мне казалось, я уже никогда не увижу его. Мой остров. Я снова увижу маяк, наш дом, дотронусь руками до шершавых камней. И радость, и грусть переплелись во мне неразрывно и так мучительно. Хочется плакать, но нет слез. Еще секунда и я развернусь и убегу отсюда прочь.
Хитрый бес зовет меня. Нехотя иду на зов. Устраиваюсь в лодке. Плывем.
Черные камни острова. Я спрыгиваю с лодки и бегу, карабкаюсь вверх на свой утес, к синим грозовым тучам. Мне кажется, я вернулся в прошлое. Бегу к дому. Отец жив и я увижу его сейчас, чинящим сеть. И настолько сильна во мне эта уверенность, что я испытываю боль, когда, подойдя к дому, вижу чужого человека. Обида, непонятная детская обида на этого чужого человека, разбившего нечаянно мою иллюзию.
В доме все также и не так. Вещи чужие. Чужые запахи. Смотритель маяка накрыл стол. Хитрый бес, проголодавшись, набрасывается на еду. Мне есть не хочется. Брожу по острову. Преследуют меня воспоминания.
Хитрый бес, нашел меня, сжавшимся в комок, среди равнодушных камней. Он понимает, что творится со мной. Садится рядом на корточки. Обнимет меня, прижимает к себе. Ощущаю запах табака. Вот также пахло от отца. Табаком и морем.
Ночью мне не спится. Я думал об отце и карте. Хитрый бес сообщил, что он уже был здесь после смерти отца. Хотя я подозреваю и первый свой приезд, он обыскал весть остров. Он рассказал, что и на маяке простукивал стены, искал тайник.
Если карта существует, то куда отец мог бы ее спрятать? Неожиданно ко мне приходит догадка. Встаю с постели, беру фонарь. Осторожно открываю дверь. Выхожу наружу. Иду по знакомой тропинке к маяку. Открываю тяжелую дверь. Иду по гулким каменным ступеням наверх. До боли знакомый зал. Приветливо белым светом горит фонарь. Подхожу к нему. Простукиваю каменный пьедестал под ним. В одном месте ощущаю пустотелый звук. Осторожно расшатывая, вынимаю камень из кладки. Свечу фонарем. Внутри что-то белеет. Просовываю руку, нащупываю сверток. Вынимаю. Сердце стучит гулко. Разворачиваю сверток. Внутри толстая тетрадь и сложенная вчетверо потрепанная карта, с разорванными краями, с бурым пятном посередине. Открываю тетрадь, исписанную мелким бисерным почерком. Читаю. От первых строк мутится в голове.
«Дорогой сынок. Пишу тебе, единственному родному для меня человеку, свою исповедь». Дорогой сынок. Он никогда так ко мне не обращался. Мы вообще редко разговаривали. Отец не любитель нежностей. Зачем слова, если и без них я чувствовал его любовь ко мне и сам его любил беззаветно.
Продолжаю читать дальше. « Я знаю, если ты будешь читать эти строки, значит, ты уже знаешь правду. Хитрый бес или кто-то другой тебе расскажет. Я хочу, чтобы ты не судил по мне с чужих слов. Я хочу, чтобы ты знал всю правду и не совершил тех ошибок, которые совершил я.

С «небес», как я называю свою мансарду под самой крышей, спускаюсь своим излюбленным способом, по пожарной лестнице. Так избегаю я ненужных разговоров, встреч. Бывают такие дни, когда никого не хочу видеть. Погода вторит моему ненастному настроению. Брожу по пустынным переулкам. Нашептывает мне что-то косой холодный дождь, теребит меня, шелестит тонкими струйками по капюшону куртки. Выстукивает барабанную дробь по металлическому козырьку сонного сутулого фонаря. Звенит, ударяясь о ледяное дно прозрачных луж. Порывами налетает ветер, напевая джаз простуженным с хрипотцой голосом. Раскачиваются черные мокрые ветви, витые, как спутанная пряжа. Заброшенное кладбище. Кованые ажурные ограды. Поросшие зеленой бородой мха гранитные камни. Каменная девушка застыла навек в молитвенном смирении, склонив печальное прекрасное лицо. По-стариковски поскрипывает нечесаная ель. Неодобрительно косит своим блестящим глазом черная взъерошенная галка на веселую ватагу ребятни синиц. Скользят мокрые ноги по бело-черной как старая кинолента дороге. Неожиданное яркое рыжее пятно. Осенний лист аппликацией застыл в прозрачной глубине льда, и наполовину освобожденный дождем, протянул вольному ветру звезды-руки. Молод и светел, как будто только что слетел с родной ветки и не лежал здесь долгих три месяца.
Старый деревянный досчатый дом, такой старый, что помнит тысячи лиц тех, кто жили в нем сто, а может и двести лет назад. Старый, но не еще дряхлый долгожитель. Инородным телом выделяется лишь одна стена, сложенная из известняковых плит, прилепившись к живому дереву. Как протез у человека. К дому тесно прижалась маленькая яблоня. Качаются на ней украшения, несобранные вовремя яблоки, черными шарами-серьгами. С другого бока обнимают дом голые нити плюща. Чуть поодаль в кустах шиповника лакомятся синицы и воробьи яркими красными ягодами, Летом здесь наверно царит прохлада и покой.
Черный кот развалился на пороге дома. Большой и гибкий как пантера. Глаза умные, глядят с прищуром на меня, оценивающе. Я подмигнул ему. И мне показалось, он усмехнулся в усы. Встал, потянулся и исчез, как будто его и не было. Мистический кот.
Домой прихожу весь продрогший. Наливаю себе крепкого чаю, закутываюсь в плед. Слушаю музыку. Легко думается под музыку в моей мансарде, со скошенными огромными окнами, плавно переходящими в потолок крыши. Лежу на диване, а надо мной дрожат светотени, стекающего по стеклу рыдающего дождя. Или плывет луна, в кольце сине-фиолетовой морозной зимней радуги, блестят вбитые в бархат неба серебряные гвозди звезд. Мой рай, полный света и цвета. И мне совсем не важно, что здесь с трудом умещается только старенький диванчик, холодильник и плитка. Здесь я по-настоящему счастлив.
А раньше.… Как давно это было, кажется в прошлой жизни. Был другой человек, не я. Был этот человек женат, на давно уже нелюбимой и чужой, ходил на опостылевшую работу и серых будней вел счет. Но что-то томило меня, что-то рвалось наружу, ростком пробивало насквозь и вот оно, родилось, и захлестнула меня полноводная, дикая, свободная истина-река. И увидел я свою жизнь прежде, серой и ненужной. И понял я, в чем мое предназначение, зачем я здесь, под этими небесами. Родившись снова, ушел из прошлого, захлопнул дверь. И вот я здесь, в своем раю, в «поднебесье».
Меня не тяготят насущные проблемы о куске хлеба, неустроенности жизни. Едва солнце просыпаясь, лениво потягивается и зевает, а я уже навожу чистоту на улице, мету листья, или разгребаю снег. И удовольствие от сделанной работы несравнимо с офисной скукой. Там я ловил наивного покупателя на крючок рекламных слоганов, разжигая жадность и людскую мелочность. Не создавая ничего, я растрачивал свой талант на сиюминутность, убивал себя. Здесь же, по утрам, навожу чистоту на улицах, а вечером в людских душах. Рисую человека, каким он должен быть, каким его создала природа. Он часть ее, ее дитя, неразумное и заблудшее. И смысл моего существования указать людям путь, открыть истину, ту истину, которую открыл сам. Мы живем на этом свете, чтобы сохранить Человечность в Человеке. Мы все носители информации о ней и у каждого своя задача по сохранению этой Человечности. Мы все оставляем след, добавляем новую ноту в звучание Музыки Вселенной, создавая вечную и прекрасную мелодию наших душ, мыслей и чувств. Музыка Вечной Гармонии. И превратить ее в какофонию мы не в силах. Нет в этой мелодии ноты зла, ненависти, подлости. Ноты бездушными не бывают. Не поняв себя, не познав своей ноты, человек исчезает, оставляя после себя лишь легкое облако. Черное, чернильное облако - зла, серое – безразличия. Облако растает без следа. А душа могла бы звучать, звенеть, вплетаясь в узор Мелодии Вечности. Жаль.…И верю я, что и я буду звучать, что и моя нота, расцветит черный простор Вселенной яркими музыкальными красками, рассыплется свирелью в бесконечном просторе, расплачется жалейкой, рассмеется бубенцами …
…К вечеру, ветер набрал силу. Ой, что-то будет! А будет весна! Несет ветер на своих крыльях тепло юга. Растопит остатки льда, островки снега, даст стечь ручьям, прогладит утюжком землю.
Сдувает ветер белую пенку облаков с голубого молока неба. Весною небо нежно оголублено. А ветер качает на крылатых качелях птиц, мчит по небу белоснежные паруса чаек. Весною дышит.
Ночью гремел ураганом, бился в окно моей мансарды, просился ко мне, как маленький капризный ребенок. А я не пускаю его поиграть со мной. Обиженно бегал ребенок по крыше, рвал черепицу. Открываю окно, и с шумным восторгом врывается ко мне ветер, раздувая парусами белые занавески, разметав и закружив бумаги, разбросанные на столе. Наполняет комнату мою ветер, ветер странствий... И чувствую я странное томление, желание прикоснутся к чему-то неведомому, непознанному мной. Замираю в предчувствии чуда…
Следующий день был светел. Весной разбужен околдованный город. Солнце заливает золотой краской дома, деревья, людей. Дышится легко. Гуляю в парке. Кормлю уток. Закончился хлеб, и они тяжело взлетают, делая частые, частые взмахи крыльям, разрезают со свистом воздух. И опускаются в другом месте пруда, с шумом взволновав воду. Роскошные волосы ив и стройных белых берез окрасились рыжим. Скоро, скоро выстрелят почки нежной зеленью клейких листочков. Как я люблю этот момент пробуждения природы, весну-волшебницу. Мне нравится отыскивать еще среди зимы ее первые тайные знаки. Становиться ее соучастником. Еще февраль, но солнце светит ярче, и дышится легко, свободно. И вот легкой поступью вбегает юная и нежная, расцеловав каждого прохожего в обе щеки. Не успеешь оглянуться, а кругом уже вовсю разбуянится пьяная зелень. И каждая весна как первая, открытиями полна.
Полный впечатлениями, прихожу домой и торопливо грунтую холст. Не терпится выплеснуть наружу ожившие во мне образы, и я в неистовстве хватаю кисть и работаю, работаю, работаю.…Устав, смотрю в окно, на улицу, на спешащих куда-то прохожих. Вот странный худощавый господин, в черном плаще, развеваемым ветром, в лаковых туфлях. Длинные черные как смоль волосы, худое лицо, губы-ниточки. Нездешний, как из другого мира. Рядом с ним вышагивает мой давнишний знакомый, черный мистический кот. Неприятный озноб, пробежал по телу. Черный господин поднял голову, посмотрел на окно моей мансарды и приветливо помахал мне рукой. Я озадаченный, ответил, недоуменно размышляя, откуда он меня знает. И неожиданно исчезли, как будто растворились в воздухе, черный господин и кот. Усталость, просто усталость, успокаиваю себя, протирая нещадно болящие, покрасневшие и слезящиеся глаза.
Вдохновение покинуло меня, меня охватила апатия, я был мрачен и угрюм. Черный кот, стал попадаться мне везде, куда бы я не пошел. Что-то неладное со мной творилось. Я стал опасаться за свой рассудок. Вот и сейчас, проходя мимо антикварной лавки, вижу кота, с интересом смотрящего на меня, и как бы предлагающего мне зайти. Открываю тяжелую дубовую дверь в полуподвал. Брякает колокольчик. За стойкой знакомый черный господин. Я нисколько не удивился. Он приветливо улыбнулся мне, растянув губы-ниточки, протянул мне руку, худую бледную, в синих прожилках вен. Я пожал ее, ощутив холод. Как радушный хозяин предложил мне кофе. Я согласился. Он провел меня за стойку в глубь помещения, заставленными всевозможными предметами разномастной, старинной и не очень, мебели. Усадил меня за стол, сделанный из живописной коряги, напоминающей сказочного дракона. Мы пили кофе из маленьких фарфоровых чашечек, легких и невесомых. Мне не терпелось выведать у него кто он такой, почему он и его кот мерещатся мне на каждом шагу. Наш разговор сначала напоминал поединок, где я новичок, а незнакомец - мастер фехтования. Все мои вопросы ни разу не попадали в цель, он умело закрывался, а я был открыт и безоружен. Он знал обо мне все, в то время как я о нем ничего. Но вскоре, напряженность спала, разговор наш принял более спокойный характер и, постепенно, все стало на свои места.
- У тебя спокойная жизнь, не так ли? Ты художник, гуляешь по городу, ищешь сюжеты для своих картин, наслаждаешься красотами природы. Все это замечательно. Но, не кажется тебе, что художнику необходимо неистовство, безумие, смена настроений, напряжение чувств, пик эмоций. Необходимо пережить взрыв, коллапс. Только тогда, художник может называться художником. Шедевр создается сердцем, страдание служит кистью, а кипящая кровь краской. Ты не согласен?
- Прекрасные слова! Но разве мои картины плохи? Разве наблюдая жизнь со стороны, я не участвую в ней? И разве мои картины не служат во благо? Не делают мир лучше, людей чище? И я не «холодный» наблюдатель, я чувствую свои картины, чувствую жизнь.
- Но в данный момент ты потерял вдохновение. И откуда оно придет? Ты живешь в своей скорлупе, в своей нирване. Где горение, если жизнь вокруг тебя, но вне тебя?
- Но что я могу сделать? Как зажечь огонь?
- Необходима смена впечатлений.
- Вы думаете, наблюдение за жизнью из окна вагона изменит ситуацию? - Я усмехнулся
- Нет, я предлагаю тебе нечто большее. Виртуальное путешествие и настоящую жизнь. Я предлагаю тебе гореть в безумии. Согласен ли ты, испытать на короткий миг, сжигающий огонь и кровью своей обогатить мир шедевром? Или ты выбираешь длинную, спокойную жизнь, в «наблюдениях» и в философствованиях? Отвечай!
- А взамен, вы заберете мою душу? Подпишем контракт кровью? - Я рассмеялся.
- Ну, душа мне твоя не к чему. Тем более, ты веришь в Музыку Вечной Гармонии. А я не хочу лишать Музыку твоей ноты.
- Кто вы? Откуда вы знаете о Музыке? Я не кому не высказывал своих мыслей! Вы Черт? - Я всерьез испугался.
- Люди называют нас именно так. Но мы не воплощение темной силы. Мы предлагаем людям лишь альтернативу, помогаем людям раскрыть себя, найти свою суть. Люди сами делают выбор в пользу зла, И, к нашему сожалению, злое и низменное, как правило, побеждает доброе и чистое. Людям свойственно, обвинять кого угодно в своих ошибках, только не себя. Поэтому, сложился расхожий стереотип о неких темных силах, толкающих людей к падению.
- Тогда кто вы?
- Мы.… Существуют множество параллельных миров во Вселенной. Наш мир, наш «рай» и ваш мир, все другое, все иначе. Давным-давно мы были выброшены в ваш мир из нашего «рая». Нас – это несколько «человек», если угодно нас так называть, хотя мы не люди. Но именно здесь мы познали человеческое страдание, человеческую боль и настоящее счастье. И Врубель и Лермонтов были близки к истине, изображая нас.…
И, знаешь, тоскуя по своей родине, своему миру, я, тем не менее, не променяю свою «человеческую» жизнь здесь, на спокойную, беззаботную жизнь там…
Мы какое-то время сидели молча, размышляя каждый о своем. Потом я все-таки спросил его:
- И все же, Музыка Гармонии действительно существует?
- У тебя занятная концепция. Хотя за столько лет я слышал множество гипотез. Людям боязно покидать этот мир без следа, хочется видеть смысл своего существования, хочется верить в продолжение своего «я». Возможно, есть некий Высший Разум, создавший Вселенную, прекрасный мир во всем многообразии, расцвеченный красками, наполненный запахами. И что нас ждет там, за чертой, я не знаю…
Он встал с места, Взял лесенку, приставил к шкафу, взобрался на верхнюю ступеньку и долго шевелил коробки, сложенные наверху. Потом торжественно, сдувая пыль с резной шкатулки, подошел ко мне.
- Ну что же, похоже, мы договорились. Я правильно тебя понял? Ты согласен изменить свою жизнь?
- Согласен… – неуверенно протянул я.
Он открыл шкатулку. В шкатулке лежала длинная трубка, богато украшенная резьбой с этническими мотивами. Похожа на индейскую трубку мира, какие я видел в кино.
- Трубка уже с табаком, смешанным с моим зельем. Тебе только остается выкурить ее. Ты перенесешься в другой мир, ты познаешь неизведанное.
- Такое ощущение, что вы предлагаете мне какое-то наркотическое средство – нервно рассмеялся я.
- Ты прав, отчасти. Опиум действительно входит в состав табака. Он необходим тебе, чтобы ты легче перенес путь. Но ты не бойся, привыкание от первого раза не возникнет, да и необходимости в нем ты больше не испытаешь. То, что тебе предстоит лучше любого наркотика, не фантазии, а реальная жизнь.
Я принял из его рук шкатулку, про себя твердо решив, что курить всякую гадость не буду. Тепло распрощались. И я вышел на свежий воздух. Голова кружилась. Полный хаос в мыслях. Не помню, как дошел до дома, открыл дверь. Поставил на стол шкатулку, открыл ее, взял в руки трубку. Она оказалась на удивление легкой, невесомой. Рассматриваю рисунки, нанесенные на мундштук: черного ворона, летящего орла, медведя стоящего на задних лапах, бобра. Я представляю себя индейцем, сидящего у большого костра. Костер отбрасывает блики на лица. Я вижу черного господина, голову его украшена перьями орла, на груди ожерелье из когтей медведя. Рядом с ним другой нездешний. Геометрия лица, выпирающие скулы. Большие миндалевидные черные грустные глаза, под опахалом мягких ресниц. Разлетающиеся крылья густых бровей. Широкий нос с горбинкой. В длинных черных волосах серый пепел, седых волос прядь. На плече черный ворон, строго смотрящий в мою сторону.
Я трясу головой, наваждение пропадает. Кладу бережно трубку обратно. Закрываю шкатулку.
- Я в гармонии с собой, мне не нужен взрыв эмоций. Мое нынешнее состояние мне нравится. Мне нравится моя спокойная жизнь, мне нравятся мои работы. Мне не нужно большего.- Громко озвучиваю свои мысли, на всякий случай, для ушей нездешних.
Всю следующую неделю я работал. Вдохновение вернулось ко мне. Дышал весной, бродил по городу. Чайка, тающая в голубом молоке неба, зовущая за собой; река, отражающая в небе; солнце, растворенное в воздухе. Отнимаю руку от холста. Отхожу в сторону. Любуюсь. Весна ожила на моей картине. Мне кажется, я чувствую ее запах. Но все же, какое-то недовольство собой присутствует во мне, неудовлетворенность. Рисовать природу благодарный труд. Природа сама прекрасна, и копируя, ее я создаю прекрасные произведения. Да, я отражаюсь сам в своих картинах, передаю и свое настроение. Но мне этого мало. Даже работая не на пленере, беря впечатление моих прогулок, мои мысли и фантазии, создавая образы, вымученные мной, я не чувствую удовлетворенность. Все чаще мой взгляд приковывался к резной шкатулке. Все чаще я испытывал искушение открыть ее.
Однажды ночью я проснулся в твердой убежденности, даже необходимости, сделать шаг в неизведанность. Шел дождь. Разбивалась луна в брызги, стекала тонкими струйками по моему окну. Наполнен дом тихими шорохами, скользящими тенями. Встаю босыми ногами на холодный пол. Подхожу к заветной шкатулке. Открываю ее. Достаю трубку, зажигаю огонь. В груди трепет. Сажусь по-турецки на диван. Подношу к губам мундштук.
Вдыхаю головокружащий дым. Ощущаю смесь крепкого табака, диких пряных трав, сладковатого привкуса опиума. Следующая затяжка и предметы потеряли свои очертания. Я почувствовал себя в невесомости. Закрыл глаза. Я улетаю, уплываю, исчезаю…
…Я в глубоком каньоне. Надо мной уходящие в небо, красно-коричневые выступы скал. Я вижу проносящиеся с безумной скоростью облака, растекающие потоки небесной белой воды, исчезающей, тающей и вновь рождающейся. Ветер безутешно рыдает, многократно отраженный от каменных ступеней…
…Я бегу в разнотравье, по яркому степному ковру. Вышитые нежные маки. Ковыль выгнулась дугой, кланяется мне, шепчет что-то. Бегу, бегу и ветер в лицо, и небо, бесконечное, бесконечное…
…Я на дне моря. Иду по желтому песку. Оплетают мои ноги зеленые водоросли, распускают яркие цветы кораллы. Солнечные лучи, достигая дна, рисуют живые узоры. Соперничают с солнцем безумно яркие, сверкающие серебром и золотом, рыбы. Ласкаются ко мне большие синие дельфины…
…Лечу над землей на легкокрылом дельтаплане. Подо мной далеко-далеко расчерченная квадратиками земля, зеленая шахматная доска. Поля, крошечные деревеньки, мохнатая шапка леса, синяя лента извивающейся реки. Я в бесконечном просторе неба, так близко к солнцу. Все ярче свет, все ослепительнее. Жарко, жарко. Вспышка и падение. Холодно в груди, пронзительно и страшно…
Я вздрагиваю, открываю глаза. Я не у себя дома. Странно раскачивающаяся, незнакомая постель. Все тело ломит, как от гриппа, во рту неприятный металлический привкус. С трудом поднимаюсь. Запутавшись в гамаке, с грохотом падаю. Раздается незнакомый хриплый голос:
- Ну, ты брат и пить. Поаккуратней в следующий раз с ромом. Вишь, как штормит с непривычки. Семь футов тебе под килем. Да ни дна, ни покрышки.
С трудом поворачиваю голову на одеревеневшей шее в сторону говорившего. В гамаке сидит, раскачиваясь, почесывая волосатую грудь, небритый мужчина неопределенного возраста, с характерным для пьяниц сизым носом.
- Кто вы? Где я?
- Да, брат ничего не скажешь.… Семь футов тебе под килем. Я боцман, Джон Пустая бочка. Ты на корсарском корабле «Летящий». Капитана нашего, всеми уважаемого, зовут Оушен, Бесстрашный Оушен. И скоро мы сделаем остановку на африканском побережье, отдохнем перед предстоящей охотой. Ну, как вспоминаешь?
- Да, смутно. – Соврал я. Я стал понимать, что имел в виду под «настоящей жизнью» черный господин. Он перенес меня в прошлое. И я пират. Дух захватывает. Приключения, о которых я мечтал в детстве. Одно плохо. После опиума меня сильно штормит. Никогда не буду курить травку. Хотя…
Первый день на корабле помню смутно. Чувствовал себя ужасно, мучался головной болью, и весь день провалялся в гамаке. А на второй день…
А на второй день, я смог ощутить всю прелесть жизни пирата. Я стою на носу, смотрю в темную зелень таинственной глубины, на взлетающих в небо рыб, на провожающих корабль свиту дельфинов. Слушаю музыку ветра в натянутых упругих парусах, чувствую соленый запах моря. Крики чаек. Я счастлив. С удовольствием работаю с такелажем, взбираюсь ловко по вантам, как будто родился моряком. Из подсознания достаю, невесть откуда взявшиеся, сведения, умения, навыки.
На третий день показалась земля. Сначала еле различимая туманная полоска, сливающаяся с горизонтом, похожая на облако. Облако росло, темнело и вот, уже можно различить белую косу песка, темную полоску зеленых зарослей. Гостеприимная африканская земля, раскрыла свои жаркие объятья. С веселым оживлением садимся в шлюпы и плывем к берегу. До ближайшей деревни приходится идти долго. Негры напуганы белыми работорговцами и селятся теперь далеко от берега, ближе к лесу, где можно укрыться. Подойдя к деревне, мы не услышали людского шума. Тихо и безлюдно. Но, узнав Бесстрашного Оушена, негры вышли из укрытия. Наша команда уже была здесь год назад и проявила себя с лучшей стороны. Жители деревни искренне радовались, окружили нас почетом. Торжественно вышел вождь племени, худой старик. Седые волосы его казались странными в контрасте с черным телом. Он приветствовал нас и с удовольствием разрешил пожить нам в его деревне. Капитан наш поселился в хижине вождя, а мы разбрелись по деревне. Я устроился в хижине пожилой супружеской пары, с кучей рахичных ребятишек. Дети были неугомонны, как бесенята, теребили меня, заставляя играть с ними. Я безотказно возился с ними, учил играм своего детства, они учили меня своим. Объяснялись знаками, но кое-каким словам я научился от них, а они от меня. Устав от игр, уходил бродить в джунгли. Зеленый полумрак, крики незнакомых существ, пугающий своей неожиданностью взлет стаи болтливых попугаев. Яркие краски цветов. Запахи и звуки. Мне жаль, что нет у меня с собой холста и кисти.
Устав, возвращаюсь обратно в деревню. Неожиданно незнакомое прекрасное лицо. Шоколадная шелковая кожа, упругое тело. Правильные черты лица, широкий плоский носик, большие карие влажные глаза. Убранные назад, заплетенные во множество косичек, темно-каштановые волосы, открывающие высокий умный лоб. Я застыл в изумлении. Она подняла на меня свои большие испуганные глаза, мгновенье и, сбежала стройной серной. Кто она? Она так отличается от жителей деревни. Задумчиво вхожу в свою хижину, а там… она. Опять испуг мелькнул рыбкой в ее глазах. Почему боится меня?
Разыскав боцмана, сносно болтающем на местном наречии, упросил его узнать о незнакомке. Оказалась, она из другого племени. Жителей ее деревни, ее мать и отца забрали в рабство. Ей удалось сбежать. Наше племя приютило ее. Людей с белой кожей она боится, ей трудно понять, что белые бывают разные.
Имя ее такое труднопроизносимое. Я стал называть ее Радой, моей радостью.
Пытаюсь завоевать ее доверие. Шьет, сосредоточено, избегая глядеть на меня. Запуталась жила, помогаю распутать, касаясь ее рук. В ступке, перетирает зерна какао-бобов. Устала, вытирает пот. Беру бережно из рук ее ступку, перетираю сам. Постепенно она стала привыкать ко мне. Уже не боялась смотреть на меня. На лице появилась улыбка.
Танцы у костра. Гортанные песни. Мерные удары розовых ладоней по белым бокам барабанов. Все убыстряющийся темп ударов, песня-заклинание, ритмичные движения тел, однообразие мелодии, все это завораживает, гипнотизирует меня. Танцует и моя шоколадная дева. Глаза полуприкрыты, изящной змейкой скользит она, ярко освещенная волшебным костром, взлетают вверх косички; вошла в транс танца, общаясь с духами.
Уходим с ней вдвоем в зеленый полумрак леса. Я лежу на ее коленях, чувствую ее нежные ладони, перебирающие мои волосы, слушаю тихое пение. Я не знаю слов, но понимаю, о чем поет она. Она поет о родном доме и о своей любви. Смотрю, на игру света, на ее плечах, на разбросанные краски акварели импрессиониста-природы: от темно-коричневого, цвета горького шоколада до растопленного красного золота; широкие мазки изумрудной зелени тени, ложащиеся от раскидистых пальм. Тихое счастье. Радость моя.
Приходит время расставаться. Я не хочу ее терять. Я хотел бы остаться здесь, в этой деревне. Но не доверяет она мне, считает, что слишком разные мы и жить долго вне своего мира я не смогу. Вторит вождю, считавшему, что счастье возможно только со своими. Боцман, который переводил наш разговор, был целиком на их стороне, и переводить дальнейшие мои заверения в своей искренности не стал. Сказал, как отрезал: «Ты моряк. Женщина на берегу. Будем здесь через год снова. А голову не кружи девчонке. Она права. Счастье только со своими».
Уходил с болью в сердце. Думал, что одумается. Но не позвала. Нежно обнялись на прощанье. На губах улыбка и лишь глаза выдают тайну печали. Обещание ждать меня. Взмах руки. Так и стоит у меня перед глазами ее точеная фигурка, поддавшаяся вперед ко мне, как птица, на взлете. Утешает меня лишь одно, что через год я увижу ее снова.
Для меня началась новая жизнь - жизнь, бездумная и безумная в своем скольжении над бездной, но тем ценнее каждые мгновения, ярче, острее. Нанизываются дни-четки на нить бытия. Нервное напряжение и собранность во время сражений и расслабленность лени в тихие дни отдыха, вздымающиеся огромные волны тяжелой свинцовой воды и скучающие паруса в безветрие штиля, опьяняющие своей красотой рассветы и яркие россыпи звезд сладко-южной ночи. В одном из портов я купил все необходимое художнику, кисти, краски, мольберт и в полной мере мог наслаждаться подаренной мне новой жизнью. Рисуя море, чувствовал себя Айвазовским, высаживаясь на островах Таити Гогеном. Но чаще всего я рисовал Раду, по памяти. О чем бы я не думал, все мысли только о ней. Я не мог дождаться возвращения к африканским берегам. И вот, наконец, долгожданное известие, мы возвращаемся.
Накануне, за день до того как показался берег африканского побережья, мне снится странный сон. Черный ворон кружит надо мной, большие крылья закрывают небо. Тихий свист и ворон послушно сел на руку Нездешнего, того второго, которого я видел у индейского костра. Нездешний кивнул мне и пошел по каменистой дороге. Я догнал его и долго, долго шли мы рядом среди серых мертвых камней. Я устал, выбился из сил, а мы все шли и шли. Я проснулся в тревоге, предчувствуя беду, сердце судорожно билось, как птица, пойманная в силки.
По дороге к деревне я все замедлял шаг, боясь увидеть самое страшное. Деревня, как и в прошлый раз, была пустынна и безлюдна, и мы не сразу поняли, что к нам на встречу никто не выйдет. Пустые хижины, брошенные вещи. Тишина и запустенье. Расстроенные бродили мы по разоренной деревне. В сумерках из леса вышел к нам старик. Он один спасся из лап работорговцев. Рассказал, что они появились неожиданно. Утренний туман скрыл приближение их корабля к берегу и негры не успели укрыться в лесу. Вождь был убит в схватке, погибло много храбрецов. Оставшихся в живых мужчин и женщин с детьми погрузили на корабль, и они уплыли так же неожиданно, как и появились. Старик заплакал, у него погиб сын, а его невестка теперь носит клеймо рабыни на далеких плантациях.
Я был потрясен. Где искать ее теперь? Сведения очень скудны. Что это был за корабль? Куда они направлялись?
Мы возвращаемся в обратный путь. Команда наша решила помочь мне в моем горе и высадить в ближайшем порту островов Британской колонии Карибского моря. Туда обычно привозят рабов с африканского побережья. И оттуда я могу начать поиски. Одновременно пираты наведут справки среди берегового братства на Тортуге.
Долгие месяцы в пути, казались вечностью. Я раздвоился. Один «Я» заморожен, как глыба льда. Жизнь течет полноводной рекой мимо меня. Лишь воспоминание о ней горит внутри льда мерцающим светом, наполняя болью и тоской. Неужели я не увижу ее, и останутся мне напоминанием о ней только мои картины? Второй «Я» живет отдельно от первого. Смотрит во все глаза вокруг, не переставая удивляться красоте мира. Огромному обнимающему меня южному небу; постоянно меняющему океану; ветру-бродяге, вечному романтику, такому родному и так похожему на меня, искателю приключений. «Чудак» - говорит одно «Я» другому – «Чему ты удивляешься? Ты видел все это не раз. Природе все равно, что у тебя на душе. Все так же встает солнце, также восходит луна, также поет ветер в парусах. Все тоже, день за днем. Все вечно, все живо. И лишь человек смертен. Любовь, одна любовь, вот что ценно в этом мире»
«Ты не прав» - горячо возражает второе «Я» – « Любовь бесценный дар, в этом ты, безусловно, прав. Но что бы было с тобой, если ты был бы «слеп». Был бы ты человеком, если бы не видел красоты мира? Смог бы ты любить, если бы не любил весь мир? Красота вокруг дает «внутреннее видение», дает возможность видеть красоту души человеческой. И также как ты отражаешься в ней, а она в тебе, так и мир отражается в тебе, и светом отраженным горишь ты и сгораешь».
Так в нескончаемом споре, проходили недели. Все дальше черная гордая Африка, поставленная на колени. Все ближе «оплот цивилизации», белых вершителей чужих судеб, поставивших себя на высшую ступень развития, без особых на то оснований.
И вот, большой, шумный белокаменный город. Невольничий рынок. Содрогаюсь при виде бесчеловечной торговли людьми. Свободные раньше, с широкими улыбками на лицах, черные дети жаркой Африки. Теперь - живой товар, закованные в цепи, с землистым цветом лица от страданий и страха, изможденные долгим путешествием в битком набитых трюмах. Сколько слез, разлук, страданий. Расспрашиваю торговцев и рабов, ждущих терпеливо своей участи. Но ни одного знакомого лица, никого, кто что-нибудь знал о ней. Теряю надежду найти ее здесь. Порт. Завязал знакомства с моряками. Осторожно навожу справки, кто посещал те дорогие мне места в то время. Неужели мне повезло? Да, сомнений быть не может. Только один корабль плавал за невольничьим товаром к тем берегам. И время совпадало. Это «Разящий» под командованием бездушного охотника за легкими деньгами, Джеймса Пита. Узнал я и место прибытия корабля. Это Северная Америка, Новый Орлеан. Плыву туда, уже в качестве пассажира. Только бы найти ее. Прижать к сердцу и не отпускать больше от себя.
Вот и долгожданный порт. Большой, шумный город. И снова невольничий рынок. Мне повезло, довольно быстро узнал, кто купил большую часть рабов с «Разящего». Плантации его расположены неподалеку от города. Другая часть, была распродана по разным плантациям по обе стороны полноводной Миссисипи. Работорговцы не помнили, была ли среди них моя Рада. С замирание сердца еду на первую ближайшую плантацию. Хозяин, грузный, тучный человек, с одутловатым лицом и маленькими бегающими глазками, оказался не очень любезен. Грубо отпускал сальные шуточки, заставляя краснеть меня, но все же разрешил мне поговорить с рабами.
Как они обрадовались, увидев меня. Окружили гомонящей толпой. А я горьким сожалением смотрел на их землистые лица, лохмотья одежд, руки стертые до кровавых мозолей. И я не в силах им помочь. Расспросив их, узнал, что судьбы Рады они не знают. Их купили первыми, и они расстались с ней на рынке. Горькое разочарование. Придется объездить все плантации, куда попали рабы с «Разящего». Ну что ж, не буду опускать руки. Во что бы то ни стало, я найду ее.
И вновь под моими ногами качающаяся палуба. Я на пароходе, наполненной разномастной публикой, плыву в мутных водах огромной Миссисипи. Долгое путешествие проводил в одиночестве, избегая разговорчивых и любопытных соседей. Любовался видом зарослей таинственного леса Америки, прорезаемой широкой змеей Миссисипи. Богатая растительность юга, исполинские кипарисы, белая борода «испанского мха». Дикие, девственные места. Рисую картины в «уме», запечатлеваю в голове уведенное. Только когда обрету вновь Раду, возьмусь за кисть.
Остановки в пути. Каждый раз с замиранием сердца спускаюсь на берег. Разыскиваю нужную плантацию и, зачеркиваю очередную фамилию владельцев рабов, в своем длинном списке. И снова в путь.
Мой список замыкают владения, расположенные в рогатине двух рек Миссисипи и Миссури. Поговорив со знающими людьми, выяснил, что если пойду напрямую через прерии вглубь страны, то смогу посетить больше плантаций и гораздо быстрее. Договорился с проводником, довольно шустрым и болтливым малым. Утром мы двинулись в путь. Богатая растительность юга, пышный ковер изумрудных трав, постепенно сменялся низкорослыми раскидистыми деревьями, почти не дающими тень и жухлой травой. Жарко. Солнце светит неумолимо. Юркие ящерки. Орел, парящий над нами, высматривающий добычу. Мой проводник говорил за обоих, рот не закрывался ни на минуту. К вечеру и он, похоже, устал. Привал. Ночь раскрыла свои объятья, давая прохладу и покой. Крепкий сон сморил меня. Снилась мне моя шоколадная дева. «Рада, радость моя, где ты?» Но не слышит меня, беззвучно скользит в танце, таинственно улыбаясь.
Утро. Открываю глаза. Не сразу понимаю, что произошло. Проводника рядом нет. Исчезли лошади, его и моя, с притороченной к седлу холщевой сумкой с деньгами, и мольбертом. Судорожно хватаюсь за мешочек на груди. Слава богу, цел. В нем вся моя надежда. Несколько маленьких блестящих камушков, прозрачных как слеза – алмазов. Это выкуп за Раду. Соображаю, что делать. Возвращаться назад, потеря времени. Идти вперед? Направление я знаю, не заблужусь. Выбираю второй вариант. Поднимаюсь и иду вперед.
День сменялся ночью, зной прохладой, солнце луной, а прерии все не кончались, как карусель кружила меня. Мне стало казаться, что я заблудился. Сегодня, нет сил, даже развести костер. Поймал ящерицу, размозжив ей голову камнем, съел сырое как резину мясо. Уже столько дней питаюсь одними ящерицами. А идти надо. Ждет меня, томится в тенетах рабства шоколадная Рада.
Ночью меня снова посетил Нездешний. По краю линии горизонта, ножницами, разрезающей огромную луну, скачет он на гордом мустанге. Впереди, указывая путь, летит неизменный его спутник, черный ворон. Развеваются волосы ветром, украшенные белыми перьями, свободно откинуто тело назад, как продолжение коня, как языческий Кентавр. И чувствую я под собой живое тело коня, и я тоже мчусь, свободно и гордо…
Очнулся я от мерного покачивания. Открыв глаза, вижу внизу всю ту же выжженную траву прерии, ноги коня. И я понимаю, что перекинут через седло, наездником. Едем долго. Остановились. Слышу голоса на незнакомом языке. Меня бережно подхватывают чьи-то руки и опускают на землю. Вижу перед собой индейцев, гордые орлиные профили, о чем-то переговаривающихся между собой. Женщины склонились надо мной, дают напиться воды. Мужчины перенесли меня в вигвам. Я отнекивался, пытался им доказать, что вполне могу идти сам. Но собственного голоса я не слышал. Я был, слаб как ребенок. И вот, блаженство, сытная еда и сладкий сон. Несколько дней на восстановление сил в гостеприимном индейском племени. Танец шамана у костра. Долгие истории старого индейца. Крылатые легенды, сказки, где все живые существа одно целое: птицы, животные, человек. Благодарные дети этой Земли, живущие в гармонии с окружающей природой. И только белый, глупый человек, смог разрушить их мир.
Наслаждаться заботой можно бесконечно, но я знаю, что мне надо продолжать свой путь. Тепло прощаемся. И вновь, дорога. Несусь на гордом мустанге, покидая прерии.
Новая плантация. Обширные угодья хлопка, табака и сахарного тростника. Владельцы - семейная пожилая пара, славящиеся довольно сносными условиями, созданными для рабов. У них редки случаи побегов. Деревня черных рабов. Расспрашиваю управляющего, худого как трость человека, с пустыми, ничего не выражающими глазами и острым кадыком. Педант, до мозга костей. Долго, сверялся с книгой, долго и нудно выспрашивая, в каких числах был торг и кого из приобретенных негров я хотел бы видеть и для каких целей. Выяснив, что я хотел бы видеть рабынь за такими-то номерами, отдал распоряжение привести. Замерло сердце, легкие опали в изнеможении, от невозможности дышать. Опять разочарование постигло меня. Ее нет здесь. Ну, что ж, снова в путь.
Я объездил почти все плантации из моего списка, но Рады пропал след. Никто мне ничего не мог рассказать о ней. Я в отчаянии. Осталось только два поместья. Мне должно повести.
Увы, новое препятствие. Поместье разорилось. Рабы с плантации выставлены на торги. Часть уже продана. Поспешил туда, к месту торгов, нещадно нахлестывая взмыленного коня. Отчаянье душит меня. Знакомые лица, супружеская пара, у которой я жил когда-то в свободной африканской глуши. Они обрадовались мне как родному. Долго расспрашивали меня, рассказывали сами о своей жизни на плантации. Неожиданное известие, заставившее колотится, бешено мое сердце. Рада была здесь. Она одна не пожелала жить рабой, одна из всех не смирилась со своей участью. Много раз пыталась бежать, но каждый раз была поймана и жестоко наказана. Один раз ее не было долгих три недели, она смогла убежать далеко. Но куда бежать? Здесь все чужое, родные края увидеть не суждено. От жестокого обращения она заболела. И говорят, как только купил ее новый хозяин, она умерла.
- Как умерла? – вскричал я. Не знали добрые супруги, какую рану нанесли мне. Так долго искать ее, чтобы получить горькое известие. «Рада, Рада, что же ты не дождалась меня?» Черный мрак ночи накрыл меня. Солнце больше не светило мне. Мне незачем жить. Зачем мне жизнь без радости, моей Рады, без любви.
Пустота, вакуум вокруг меня. Я не слышу звуков, даже звуков собственных шагов. Смотрю и не вижу. И слез нет. Меня нет. Ее нет. Черная дыра космоса проглотила нас.
Очнулся в бескрайнем просторе прерии. Разожжен костер. Я даже не помню, зачем я его зажег. Конь пасется рядом. Снял узду с коня, седло. Стегнул прутом. Пусть бежит свободный. Мне он больше не нужен. Достаю нож. Вытягиваю руку. Закатываю рукав рубашки. Синие вздувшиеся вены. Взмах ножа…
Чья-то стальная рука остановила смертельный полет. Я зло обернулся. Нездешний держит мою руку и спокойно глядит на меня. Затем бережно отнял нож. Ноги не держат меня, и я опускаюсь на землю. Нездешний садится рядом на корточки.
- Знаешь, так и я когда-то решил оборвать нить, связывающую меня с этим миром. И точно так же, рука друга остановила меня. И что труднее, умереть или продолжать жить и боль хранить в душе? Я долго не мог простить ему это. Но мой путь не был пройден до конца, я не дошел до края. Так и ты не прошел еще свой путь. Еще долог он, твой путь.
- Откуда вы знаете, окончен мой путь или нет? Я не вижу смысла в дальнейшем существовании.
- Смысл есть. И очень скоро ты поймешь это. И ты не отчаивайся и не верь ничему. Она жива. И ты очень скоро найдешь ее.
- Жива? Жива, жива… - Повторяю снова и снова. Я снова могу дышать, думать, чувствовать. Я снова возвращаюсь в этот мир из черной пустоты космоса.
Когда, я обрел возможность говорить, задаю мучавший меня вопрос:
- Вы страдали и хотели умереть из-за Тамары?
- Да, из-за нее. Я знал это великое счастье и эту муку – любовь. А мне казалось раньше, что ничего мне не надо и у меня все есть: свобода скользить над землей ветром, плескаться в бесконечности лазурного неба, смеяться вместе с раскатами грома. Я был счастлив тогда, упивался свободой и одиночеством. Но любовь дала мне новое видение мира, новые ощущения, взволновала мою кровь, обогатила меня. И я был бы рад, но не согласился бы уже, вернуться в прошлое, в то мое состояние, до моей любви.
- Но, ведь эта история была придумана Лермонтовым. Откуда он знал?
- А разве художнику, поэту, музыканту, не дан дар видеть «иное», уходить в своей фантазии за пределы и уводить за собой, в свой полет, заглядывать за край бытия…
Черный ворон, взлетает, задевая мои волосы крылом. Сделав круг, исчезает в темнеющем, вечернем небе. Нездешний, улыбнувшись мне, уходит, растворяясь в воздухе.
Лежу на земле, смотрю в черную глубину неба, на кружащих мотыльков звезд вокруг ночника луны. Прохладный воздух укрывает меня прозрачным покрывалом. Погружаюсь в сон, спокойный души полет…
Утро, так ярок свет южного солнца. Костер давно погас. Конь мой вернулся, терпеливо ждет моего пробуждения. И вот мой конь, опять под седлом. Мчимся мы быстрее ветра. Греет меня мысль, что Рада жива. Скорее, скорее найти ее.
Брожу по разоренному имению, расспрашиваю. Узнал имя человека, купившему Раду. Мчусь туда, не ожидая никаких препятствий. Неужели близок конец моего путешествия?
Богатое поместье. Красивые аллеи, расходятся веером от дома. Аккуратно подстриженные кустарники заботливым садовником. Отдаю поводья груму. С замиранием сердца, открываю дверь. Прошу доложить лакею о визите хозяевам. Ожидая, рассматриваю дом, напоминающий золоченую шкатулку. Слишком кричащая своей роскошью, вызывающая мебель, слишком много безделушек. Глаза устают от безвкусицы. Но вот открывается дверь и выходит хозяин поместья, Гарри Робертсон. Лощенное, самодовольное лицо, маленькие усики, мясистые губы, холодные глаза. Выкладываю ему свою просьбу. Предлагаю выкупить у него Раду. Он по-деловому, оценивающе осматривает меня, мой потрепанный вид и, сделав соответствующий вывод, говорит:
- Рабов, а тем более рабынь – он многозначительно усмехнулся - Я по дешевке не отдаю.
Я молча достаю мешочек, развязываю и высыпаю на стол алмазы. Вижу, как хищно загорелись глаза и руки потянулись к сверкающим камушкам. Визгливым голосом отдает распоряжение принести из кабинета лупу. Взяв в руки лупу, долго, придирчиво осматривает камни. Потом говорит:
- Если бы я думал, что эта рабыня стоит таких денег, я бы оставил ее себе, не отдал бы на тяжелые работы. Видимо, хороша, а? Хорошо, я согласен.
Отдает распоряжение привести рабыню. Оформляет договор продажи, подписывает, ставит печать. Отдает мне документ. Все, она теперь свободна. Жду. Колотится сердце. Тянутся минуты. Открывается дверь и…
Входит она. Точнее ее подобие. На худом, изможденном, измученном лице, одни большие, огромные глаза. Нездоровый лихорадочный блеск. Непонимающе смотрит на хозяина, не замечая меня. Гарри Робертсон, критично ее осматривая, цинично произносит:
- М - м - да. Ну, если ее откормить, приодеть, то просто красотка. Даже жаль отдавать. – И обращаясь к ней – У тебя теперь новый хозяин. Ты продана. - Поворачивается и уходит.
Она смотрит на меня и не сразу узнает. Глаза наполняются слезами. Я подбегаю к ней. Целую ее глаза, волосы. Наконец, мы вместе…
Останавливаемся на постоялом дворе. Рада слишком слаба, чтобы перенести путешествие. Лекарь, осмотрев ее, заверил меня, что ничего страшного нет, просто истощение сил. Здоровый сон и полноценное питание вернут ее к жизни. Мне так приятно заботится о ней. Смотреть, как она спит, разметав волосы по подушке. Приносить ей фруктов с базара, кормить ее с ложечки бульоном. Наслаждаемся покоем, так необходимым нашим измученным душам. О перенесенном мы не говорим, отрезая, отсекая прошлое. Наслаждаемся настоящим, не заглядывая далеко в будущее.
Сегодня, с утра моросит дождь. Почему-то неприятно на душе. Виной ли тому дождь? Смотрю, как торопятся, догоняя друг друга капли, оставляя дорожки на стекле. Рада спит. Неожиданно, распахивается дверь нашего номера. Входят полицейские и с ними Гарри Робертсон.
- Вы арестованы.
- За что?
- Вы являетесь преступником, пиратом, наносящим урон Британской короне, нападая на корабли его величества. Вам грозит виселица. И ко всему прочему, вы совершили преступление, украли собственность этого господина, его рабыню.
- Я не украл. Он мне ее продал.
Достаю документ, протягиваю им. Гарри Робертсон выхватывает документ из рук.
- Это подделка, я никогда не подписывал этого договора. Да и составлено неверно. Грязный мошенник, пират.
- Пират, но, тем не менее, поверил джентльмену. Мошенником я никогда не был и не поступал как некоторые мошенники, выдающиеся себя за джентльменов.
Купленные полицейские вышли за дверь, пока я будил Раду и собирал вещи. Гарри Робертсон, сидел на стуле, курил сигару и цинично рассуждал:
- Видишь, как удачно складывается комбинация. Я думал обвинить тебя в краже, поэтому в документ внес некоторые неточности, которые ты по неопытности не заметил. Хотя это было уже лишней предосторожностью. Ты уже понял, наверное, что до суда этот документ не доживет. Он исчезнет. И ты исчезнешь. Тебя повесят, как пирата. Мне просто повезло, когда, наведя справки, я обнаружил такую интригующую подробность. И суд будет образцово-показательным. А то вы пираты, вконец распоясались, наносите урон международной торговле. Тебе повезло, на твоем примере, покажут как Британия, защищает свои интересы. И твоей красавице повезло. Ты не переживай, я о ней позабочусь. Будет жить в достатке, в доме. Сытно есть, сладко спать. Все будет. И мне повезло, и алмазы при мне, и красотка тоже. Ничего не упустил.
Я молчал, сжимая кулаки в бессилии, так что ногти впиваются в кожу. Пытаюсь рассмотреть возможные пути к бегству. За дверью полицейские. Как бы ненароком выглянув в окно, замечаю их и там. Бежать вдвоем невозможно. Бежать одному, а потом пытаться вызволить Раду. Прежде необходимо убрать препятствие - Гарри Робертсона, преграждающему мне отход через окно. Успокаиваю Раду, шепчу ей, что ее не брошу ни при каких обстоятельствах. Нащупываю нож за поясом. Осторожно вытаскиваю его и делаю молниеносное движение к горлу ненавистного плантатора. Он, вероятно, был готов к нападению, отразил удар и выбил нож из рук. Мы схватились в рукопашной, звериной схватке. Мои руки тянулись к его горлу, сжимая кольцом. Он хрипел, но смог нащупать нож и всадить мне в спину. Дикая боль. Тут подоспели полицейские, прибежавшие на шум, скрутили меня. Он стоял передо мной, тяжело дышавший, в разорванной сорочке. Вытер кровь с разбитой губы, презрительно скривил губы и быстро нанес удар в солнечное сплетение. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух. Удары посыпались один за другим, кулаком по лицу, в пах. Полицейские не вмешивались, держали меня как куклу для битья. Натешившись, он остановился и белоснежным платочком, вытирая мою кровь с ладоней, сказал:
- Запомни, здесь я, царь и бог. Ты ничто, пыль. Уясни себе это.
Меня повели. Рада обреченно смотрела мне вслед, прощаясь. Я шепчу ей: «Я что-нибуть придумаю. Я тебя не брошу».
Вся моя надежда на образцово-показательный суд, как обещал мне плантатор, не оправдались. Я думал привлечь внимание общественности к проблемам рабства, заставить говорить о себе, создать шумиху вокруг дела. Но слушания были закрытыми. Суд скорым. Приговор – виселица. Я в отчаянии. Нет, смерть не страшна, сколько раз я видел ее лик. Будучи пиратом, я с ней на «ты». Меня страшит только одна мысль. «Рада, Рада, я ничем не могу тебе помочь. Прости меня».
Последний день перед казнью. Смотрю на голубой клочок неба, поделенный на квадратики стальной решеткой. Вспоминаю свою жизнь. Маленький хрустальный родник детства, полноводная широкая река юности и бурная, наполненная яркими событиями, подводными рифами, водоворотами, зрелость. Я не создал шедевра, но я познал любовь. Рада мой лучший шедевр.
Последнее мое утро. Меня вывели во двор. Грубо сколоченный помост, болтается петля на ветру. Но я не смотрю на нее. Я смотрю в небо. Такое голубое, глубокое, с легкими перистыми облаками. Щурюсь от нежного ласкового солнца. Мне надевают петлю на шею. Вижу в толпе зевак Нездешнего, с неизменным вороном на плече. Он ободряюще улыбается мне. Я слышу его слова, отпечатавшиеся в моем мозгу: « С Радой все хорошо, не беспокойся. Вы будите счастливы. Прощай! Мы больше не увидимся». Машет мне рукой и растворяется в воздухе. Последнее, что я помню, черного ворона, делающего надо мной круг, задевая волосы мои своим крылом, и исчезающего в глубине неба…
…Я колокол, большой, чугунный. Кто-то беспощадно раскачивает веревку, и язык больно ударяет по моим бокам, сотрясая все тело. Бом! Бом! Бом! …
…Слышу голос Рады, как сквозь вату, произносящей странный текст:
- Показатели без изменений. Состояние больного продолжает оставаться стабильно тяжелым. Тенденций к улучшению, пока не наблюдается.
…И снова. Бом! Бом! Бом!..
…Пытаюсь разлепить глаза, делаю мучительные усилия, пытаясь проснуться, побороть темноту, боясь оказаться в плену чугунной гулкой боли.…Проваливаюсь. Бом! Бом! Бом!... И вновь карабкаюсь наверх, выныриваю на поверхность сознания. Проснуться, открыть, открыть глаза!...
…Разлепляю тяжелые веки. Надо мной белый потолок, Мерное усыпляющее шуршание. Голову не повернуть, глаза с трудом пытаются обозреть окрестности. Вижу какие-то проводки, трубки, опутавшие меня. Источник шуршания – странный гофрированный насос в стеклянном колпаке, ползет вверх и опадает вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Слышу голос, как с другой планеты:
- Гляди-ка, наш коматозник очнулся. Слава богу! А то страсть как не хотелось лежать в палате с наполовину покойником. Ну, как спалось? Счас, медсестричку вызовем. Медсестричка просто красавица. Обалдеть! Хотя, судя по всему, тебя наша главврач пленила. И когда ты успел с ней познакомиться? Сам, покойник-покойником, а все твердишь Рада, Рада. А уж она как рада - Захихикал голос над своей остротой.
С трудом пытаюсь переварить полученную информацию. Единственное, что я понимаю, я не казнен, а перенесен опять в настоящее, еще такое непривычное мне. И мучительный вопрос: Кто такая Рада? Неужели она? Это было бы невероятным счастьем.
На вызов приходит медсестра. Узнав в чем дело, бежит за главврачом. Сейчас она войдет, меня пробирает дрожь. Открывается дверь…
Я зажмурил глаза. Открываю снова. Видение не пропадает. Она, моя Рада. Правда, лицо светлее, черты лица тоньше. Волосы убраны под белую шапочку, белый халат. Она подходит ко мне.
- Очнулись? Молодец! Вы меня очень порадовали сегодня.
Смотрит на показания прибора:
– Просто замечательно! Вы у нас уникум. Аппарат искусственного дыхания можем отключать. Будите дышать самостоятельно. Обычно, больные с такими травмами, как у вас, не выживают. А вы не только выжили, но и с сегодняшнего дня на поправку пойдете. Это я вам как врач говорю – смеется.
Подходит к окну, поднимает жалюзи. Яркий свет потоком хлынул в палату. Я невольно зажмурился.
- Такой день замечательный! Весна! Солнце! Как замечательно жить! Весной болеть нельзя, выздоравливайте скорее. И на улицу, весной дышать.
Уходит.
Моя и, одновременно, не моя Рада. Эта Рада яркая, живая как само солнце. Моя была луною. Но и та, и другая, мне близки, дороги. Спрашиваю у соседа, лица которого не вижу:
- Она африканка?
- Наполовину. Мать ее русская. Да! С главврачом нам просто повезло. Красавица, волшебница. Врач она просто здоровский, спец. А настроение поднимает как? Тут лежишь, думаешь, а жизнь моя жестянка, пропади она пропадом. А она пришла и на душе легко. Всего-то сказала: весна, солнце. Но действительно, Весна-а-а, Со-о-о-олнце!
Разговорчивый сосед сам начал разговор о том, как я попал в больницу. В подробностях вводит в курс моего «дела»:
- Кстати, а ты помнишь, как тебя сбила машина?
- Нет.
- А где ты был, два последних года, тоже нет? – И не дожидаясь ответа, продолжал. - Да, брат, ты у нас во всех отношениях уникум. О тебе писали все местные газеты, после того как тебя сбил грузовик. Причем водитель утверждал, трезвый притом, заметь, что ты материализовался из воздуха, возник неожиданно на дороге. Прикинь! Да, вроде рядовой случай, водитель сбил человека. Неважно, что ему привиделось. Но вот что странно. Во-первых, обнаружилось, что ты тот самый художник, который пропал два года назад, исчез бесследно. Тебя уже записали в мертвяки. Во-вторых, на шее твоей был замечен след, как от удушения веревкой. На теле, помимо свежих травм, полученных от столкновения с грузовиком, были обнаружены застарелые многочисленные раны и порезы. В-третьих, ты получил травму несовместимую с жизнью, но выжил. И, в-четвертых, самое интересное. В бреду, ты говорил по-английски. Отдавал распоряжения, типа «Свистать всех наверх». Бормотал что-то насчет пиратов, море, шоколадных негритянках. И все твердил, «Рада, Рада». И где тебя черти носили, а?
- Не помню.
- Амнезия – констатировал мой всезнающий сосед.
Сосед еще долго что-то говорил, но потом, наконец, сморился и захрапел. А я лежал и думал, что вновь обрел свою радость и теперь уж навсегда.
Тихо отворилась дверь, вошла она, как будто на мой молчаливый зов. В руках книга. Садится на краешек кровати. До меня доносится запах ее духов, терпкий запах южных сладких цветов, напоминающие мне африканские джунгли.
- Хочешь, я почитаю тебе перед сном? У меня есть свободное время.
- Конечно, хочу.
Читала, вдохновлено, стихи Гумилева о таинственной и близкой Африке. Я смотрел на ее одухотворенное лицо, живые выразительные темно-карие глаза, на прядь каштановых волос, выбившиеся из-под шапочки. У меня есть смысл жить, творить. Она мое вдохновение, она моя муза, мой шедевр. Вспоминал наши недолгие прогулки в дебрях африканских джунглей, испуганный взгляд дикой серны. Она не будет больше страдать, я не дам ее в обиду, даю обещание.
- Ты мое лучшее произведение. Ты мой шедевр - шепчу я ей.
Не понимая меня, ласково улыбается Радость моя.

Лежу в парке на скамейке, за живым забором кустов барбариса. Под скамейкой верный скейт. Смотрю вверх на тихо колышущиеся от ветра листья деревьев. Яркий свет фонаря облил листья мягким изумрудом, очерчивая четкий круг. За чертой света – ночь, темная, безлунная. Только блестят светлячками маленькие далекие звезды. Слушаю таинственный полушепот деревьев. Болтаю одной ногой. Спать не хочется. Играю с осколком зеркала, подобранным мною сегодня у мусорного бака. Множу свет фонаря, скамейку и себя. Смешно, фонарь надо мной, а теперь подо мной. А вот и я. Лицо в конопушках, пухлые губы, рыжие вихры. Перевернутое отражение, перевернутый я. Перевернутое небо, перевернутая земля.
Мне нравилась эта игра с зеркалом. Она мне помогала не слышать дома вечных ссор родителей, хлопанье дверей. Мама меня называла дурачком за эти непонятные игры. Ей не понять, что я не в своей маленькой комнате, а в зазеркалье, где безгранично пространство и потолок уходящий в бесконечность. Мечтал сбежать туда, где все иначе. Нет этих выматывающих выяснений отношений родителей, там любящая меня мать.
Прошла уже неделя, как я сбежал из дома. Интересно, заметили они вообще мое отсутствие. Скорее всего, нет. Домой я давно приходил только ночевать, днем гонял по улицам на скейте. Школу забросил, скучно.
Я решил начать новую жизнь, стать бродягой, путешествовать автостопом. Вот это настоящая жизнь! Собрал рюкзак, взял верный скейт, нацепил плейр на уши и закрыл за собою дверь.
Сел в электричку и уехал в неизвестность. Потом мчался на скейте по трассе, трясся в кабине дальнобойщика-балагура, смотрел на серое полотно дороги, убегающей под колеса машины.
И вот я здесь, в богом забытом, маленьком провинциальном городишке, лежу на скамейке. Но, ни о чем не жалею. Мне нравится такая жизнь, жизнь бродяги.
Утро. Несмело занимается рассвет. Но, разгораясь все ярче и ярче, набирает силу солнце и вот, проснувшись, примадонна в ослепительном сиянии выходит на авансцену. Фонарь, еще недавно горделиво освещая тьму, теперь стыдливо-тускл и, кажется, пристыжено бормочет, кланяясь королеве-солнцу.
Встаю, растираю онемевшие руки. Желудок поднимает восстание, напоминает, что неплохо бы его хоть чем-то наполнить. Выгребаю из кармана последнюю мелочь. Да, подавить восстание не удастся, если только задобрить на короткий срок. Покупаю на последние деньги пирожок. Придется задержаться в городке, подзаработать.
Брожу по улицам, читаю вывески. Спешат люди на работу, сосредоточенные, хмурые. Почему люди так серьезны, когда светит такое ласковое солнце? Иду, улыбаясь незнакомым прохожим, ожидая отражения своей улыбки. Эксперимент удался. Удивленные взгляды, попытки сдержать непослушные губы, но, вот, уголки губ вздрагивают и ползут вверх. Осветились лица улыбками, отражаясь друг от друга. Заливает улицы золотым светом солнце, порхают бабочками улыбки.
Мне повезло, легко нашел работу. Типография. Запах свежей краски. Тяжелая стопка газет. Разношу газеты по подъездам, взбегая на самый верхний этаж и вниз, вверх и вниз, запихивая газеты в ящики.
Старый дом, украшенный резными лепнинами, тяжелая дверь с большой красивой кованой ручкой в виде двух перевитых змей. Скрипучая лестница с ажурными перилами. Большие арочные окна, покрытые толстым слоем пыли. Над дверьми белые таблички с фамилиями жильцов. Не везде есть ящик для газет, и я подкладываю газеты за дверь. Одна из дверей неожиданно открывается и больно ударяет меня по лбу. Выходит пожилая женщина. Белые седые волосы аккуратно подняты вверх и заколоты в ракушку. Поверх накинута белая ажурная шаль. В руках черный ридикюль. Черное с серебристой вышивкой старомодное шелковое платье. Туфельки на каблучках. Как будто сошла с черно-белой киноленты красавица экрана, только сильно постаревшая. Она склонилась надо мной, извиняясь. Окутал меня еле слышный нежный сладковато-горький аромат духов. Не желая слушать возражений, она вернулась в квартиру и вынесла мне пакет сладостей. И наказала обязательно прийти вечером в гости, растревожив мое любопытство, обещая мне что-то очень и очень интересное.
Вечером, я был на месте и с трепетом нажал на кнопку звонка.
Она открыла дверь, все такая же прекрасная. Платье на ней уже другое, длинное тяжелое атласное, цвета темной зелени с серебристой нитью. Она шла, и покачивались в такт сережки с зелеными сверкающими лучистыми камушками, перебегали таинственно огоньки на платье. Я давно не верю в сказки, но сейчас был уверен, она – волшебница.
Из полутемного коридора мы попадаем в огромную сверкающую залу, освещенную множеством огней, многократно отраженные от зеркал. Я замер в восхищении. Я попал на бал танцующих прекрасных райских птиц. Вальсирующие пары. Легкие скользящие движения по паркету. Щемящая музыка.
Моя волшебница, склонившись ко мне, видя мое изумление, полушепотом поведала мне о том, что это танцевальная школа, а она ее хозяйка. Я был немного разочарован, оказавшись неожиданно в реальности, а не в сказке.
А потом, было аргентинское танго. Моя волшебница, Бэла, как все ее называли, вышла на паркет. К ней подошел, поклонившись, седовласый господин. Зазвучала музыка и нежная и страстная, и горькая и сладкая. И танец их стал для меня откровением. Затаенная в глубине сердца любовь, как самое дорогое сокровище, нездерживаясь, вырывалась наружу, раскрывалась в повороте головы, во взглядах, в трепетной нежности рук. И страсть, как низвергающая лава, накрыла их. И муки расставания. И горечь утраты. Вся жизнь. Я был потрясен, мне хотелось плакать. Долго я не мог отойти, и как сквозь туман смотрел, потом, на другие пары.
А потом, собравшихся пригласили пройти в другой зал. Это оказалась уютная комната, середину которой занимал накрытый стол, уставленный всякими вкусностями. Одна стена комнаты, была отведена под стеклянную этажерку с кубками, наградами, фотографиями в рамках, газетными вырезками. Я принялся осматривать полки, читать надписи на кубках. Победы, победы международного, мирового уровня. Седовласый господин, который танцевал с Бэлой, подошел ко мне и стал давать пояснения. Я узнал, что в паре они уже много лет. Все эти кубки они завоевали вместе. Открыть школу, идея Бэлы. Она не может жить без танцев, без музыки. Танцы, это вся ее жизнь. А сегодня у Бэлы день рождения.
Мы сели за стол, звучали тосты, много красивых и искренних слов. Я пил шампанское, смотрел сквозь золотистые пузырьки на волшебницу Бэлу и искренне ей завидовал, ее увлеченности. Если у меня будет жена, она будет похожа на Бэлу.
Гости начали расходиться, засобирался было и я, но Бэла остановила меня. Когда опустела гостиная, Бэла присела на диван, кивнув мне. Я сел рядом.
- Ну, рассказывай – сказала она.
- Что, рассказывать? – спросил я.
- Как ты сбежал из дома
- Как вы узнали?
- Я все про тебя знаю, рассказывай.
И я рассказал ей все, без утайки. Бэла слушала внимательно, не перебивая. А потом, сказала:
- Ну, вот что, сегодня ты останешься ночевать у меня, а потом решим, как нам быть дальше.
Она постелила мне на диване, поцеловала меня и погасила свет. Я заснул мгновенно, едва голова коснулась подушки, и всю ночь мне снилось, что я танцую с Бэлой аргентинское танго.
Утром, я проснулся от солнечных лучей, бьющихся сквозь оконное стекло. Разнежено валялся в кровати, пока в комнату не зашла моя волшебница и не позвала завтракать. Домашняя Бэла, сидела рядом за столом, заботливо подливая мне чаю, подкладывая бутерброды. А я с горечью думал о том, что уже не помню, когда мать сидела, вот так, со мной. Мы давно не садились вместе за стол, а если случалось такое, ничем хорошим не заканчивалось. Мама начинала цепляться к отцу по мелочам. Отец, уткнувшись в газету, молчал, пока выведенный из себя, не вскакивал из-за стола и разгневанный не убегал в комнату. У мамы был другой мужчина, у отца другая женщина, и им не как не разобраться в своих чувствах. Они на грани развода, но на грани у них уже так давно, что я с тоской думал, поскорее бы все это закончилось. Они так заняты собой и своими переживаниями, что до меня им дела нет. Сыт, одет, что еще надо. А мне нужна семья и их любовь.
После завтрака, Бэла продолжила вчерашний разговор.
- Я хочу предложить тебе жить у меня. У меня нет детей, и я рада заботится о тебе. Останься со мной.
- Я не могу.
- Почему?
Я молчал.
- Я понимаю тебя, и была готова к отказу. Ты выбираешь свободу, самостоятельную жизнь. Я неволить не стану. Но, знай, когда будешь возвращаться назад, я буду ждать тебя. А ты обязательно вернешься домой, ты нужен своим родителям, они любят тебя, я знаю.
…И вот, я опять мчусь по дороге, рассекая ветер, отмеряя километры на маленьком безотказном своем скейте. Приближается гроза. Жара, плавится асфальт, душно. Пот, солеными ручьями стекает по спине, футболка прилипла к телу. Чувствую, как работает мое сердце-насос, как толчками выплевывает переработанную обедненную кислородом кровь, как бежит она бурной горной рекой загнанная в тесные синие трубы вен. В плеере звучит мощный голос Кипелова: «Штиль. Ветер молчит. Жара, пахнет черной смолой…» Штиль, но темная синяя туча нависла надо мной и скоро разразится бурей. Я останавливаюсь и смотрю в небо. Сосна-мачта вонзается острием в темную неподвижную полную влаги синюю тучу, вот-вот прорвет ее и та прольется потоком воды. Гремит голос Кипелова: «Смерь - одному лишь нужна, но мы, мы вернемся домой…» Вернусь ли я? Не знаю…
Налетел ветер порывом, посланный глашатаем, возвестить о приближении освобождения. И вот оно! Ударила первая капля на асфальт, всколыхнулось лениво облако пыли и, оседая, покрыла серой пленкой живую каплю. Другая, третья и вот, боевой десант стремительно спускается с небес, смывая ошеломленную пыль с асфальта, с придорожной травы, с листьев деревьев, давая свободу дышать. Грудная клетка заработала в полную силу, вбирая свежий воздух. Голубой проказливой змейкой проскользнула молния, осветив всё призрачным нездешним светом. Многозначительно, по-актерски, выждав паузу, захохотал, забасил гром.
Стою под водопадом, весело смеясь. Свобода, свобода!
…В мокрой прилипшей к телу одежде, сижу в кабине сердобольного дальнобойщика, подобравшего меня на дороге. Говорить не хочется, уткнувшись в стекло, смотрю на проносящийся однообразный пейзаж. Водитель, покосившись на меня, сунул мне в руки полотенце.
- Сбежал из дома, малец?
- С чего вы взяли? К родной тетке еду.
- Брось заливать! Знаем мы вас. Все вам неймется. Вот заботишься о вас, заботишься, вкалываешь с утра до ночи, а от вас никакой благодарности. У самого такой же оболтус растет, ни к чему душа не лежит. Целыми днями болтается на улице, давно ремня не пробовал.
Водитель все говорил, говорил, распаляясь все сильнее. А я стал думать, к чему у меня лежит душа. Мне нравится мчаться на скейте, чувствовать волнение в груди от скорости, от поющего ветра. Мне нравится небо, лес, трава и белые пушистые облака. И что же я должен стать лесничим или спортсменом, загнать себя в рамки? А у меня душа болеет в рамках, мне тесно в них, я хочу свободы безграничной. В рамки загоняют себя сами взрослые, но не я. Вот и родители мои, держатся за рамки. Рамки брака, пускай треснувшего; рамки любви, пусть ушедшей; рамки соответствия, что бы не хуже, чем у других, рамки, рамки…
Устав слушать нудные нравоучения водителя, высаживаюсь у первой бензозаправки. Достаю скейт из рюкзака и еду дальше по синей ленте асфальта, вдоль зеленых лесных стражников. Темнеет. Вымирающая деревенька. Покосившиеся заборы, огороды, заросшие травой по пояс, слепые окна домов. Тихо. Только одно окошко приветливо светит усталому путнику. Я постучал в него. Дверь открылась не сразу. Выходит на крыльцо старик, опираясь на сучковатую палку. Он похож на Пана на картине Врубеля. Наивно-детские голубые выцветшие глазки. Белые кучерявые волосы и маленькая бородка. Большие крестьянские наработанные руки.
Радушно пригласил в дом. Соскучился по людям. Дома чисто, прибрано. На стене остановившиеся часы с кукушкой, безжизненно висят усы-стрелки. Пожелтевшие фотографии в одной большой рамочке. На одной мужчина в военной форме. Он же, обнимающий девушку в легком ситцевом платье. Дети трех, пяти лет, мальчик и девочка. Напряженно смотрят в объектив, ожидая, когда вылетит птичка.
Старик собирает стол. По-деревенски режет вкусно пахнущий хлеб на груди, большими ломтями. Ставит на стол чугунок с картошкой. Глаза потеплели, он разговорился. Вспоминал свое тяжелое голодное военное детство, всю жизнь свою нелегкую. Он вдовец, жена умерла год назад. И с тех пор живет один, общаясь только раз в неделю с водителем-продавцом лавки на колесах, который объезжает с товаром такие же вымирающие деревеньки, как и эта.
- А дети? - спросил я.
И он увлеченно стал хвастать детьми. Какие они способные. Живут в городе, в достатке. Сын большой начальник и дочь замужем за генералом. Вот какие у него дети! И внуки есть замечательные, за границей учатся.
- Что же они вас к себе не возьмут?
И он запнулся, махнул рукой.
- Не нужен я им видно, забыли меня. Да, и я не хочу быть обузой для них, я старый, больной. Перед смертью бы только повидать деток.
Больно кольнуло в груди. Представил свою мать, отца, старых, беспомощных, Я вернусь, обязательно вернусь, я вас не брошу…
…И снова дорога, мелькают белые столбы, отмеряющие расстояние, мелькают чудные названия деревень. Я все дальше и дальше удаляюсь от родного дома, но я же и все ближе, ближе к нему…
Город, большой и шумный. Станция метро. Сажусь на каменный выбеленный тысячами ног пол, прислоняюсь к холодной мраморной стене. Смотрю на проходящих мимо людей. Слушаю обрывки разговоров. Чувствую свое одиночество и беззащитность. Закрываю глаза и тихо вполсилы начинаю петь, вслушиваясь в неуверенное, но чистое звучание собственного голоса. Я давно уже не пел, с тех пор как начал ломаться голос. Пение захватило меня целиком, и я не слышал проходящих людей, звона бросаемых монет в картонную коробку, меня не было здесь, в этом мире.
Вернутся, заставила грубая реальность. Гогочущие парни забрали мою коробку, вытряхнули содержимое, и цветные бумажки исчезли в их карманах. Мне они оставили мелочь.
- Это тебе на чай. А все остальное, уж не обессудь, арендная плата.
Было обидно, но скоро я научился прятать часть честно заработанных денег.
…Наткнулся, случайно, на чудное место. Пустырь. Рыжие пески. Кое-где розовеют островками цветущие длинные стебли Иван-да-марьи. Возвышается одиноко старый скрипучий тополь. Пересекает пустырь меридианом линия теплотрассы. Здесь можно жить. Стал потихоньку обустраиваться. С близлежайшей свалки приношу старую скамейку, деревянную дверь, дверцу от машины, доски. Под трубами теплотрассы устраиваю домик, на случай непогоды. Между опорами труб пристраиваю деревянную дверь – это будет стена дома. Дверца от машины послужила второй стеной. Щель между трубами закрываю досками от дождя. Внутрь ставлю скамейку. Уютный домик получился.
На пустыре я живу не один. Две собаки тоже заявили права на территорию. Одна черная лохматая, очень ласковая, в почтенном возрасте самка. Она всем безумно рада, визжит и крутится юлой, чтобы ее погладили, приласкали. Второй серый гладкошерстный дворянин, молодой и веселый. Весьма самостоятельная матрона, Джульетта, как я ее назвал, хотя она откликается на любое имя. Жуля, глава семьи. В их маленьком семействе царит матриархат. Когда я даю им есть, первая ест Жуля, а уж потом, что останется Дружок.
А какая любовь! Лежат вдвоем на песке, сложив головы друг другу на спину, нежные супруги. Увязавшись за мною, пожилая Жуля бредет не спеша, большая ленивица. А молодой Дружок бесшабашно весел. Бежит вприпрыжку за машинами, заливается лаем в полном восторге. И Джульетта, не скажи что старая, не отстает, подхватывает веселый лай. А как кокетливо разляжется, нежась на солнце. И как настоящая леди кружит голову Дружку.
Познакомился с женщиной, живущей рядом от пустыря, в маленьком частном домике. Домик казался одиноким, сиротливо приниженным на фоне возвышающихся из стекла и бетона громадин.
К окну домика приставлена смешная лесенка для кошки. Длинное березовое полено, на котором набиты аккуратные дощечки-ступеньки. В доме живет пожилая приветливая женщина и ее большое семейство: пять кошек, два попугая, один хомяк и еще ежик с разорванным ротиком, голубь с перебитым крылом. Она мать Тереза всех животных. Не может пройти мимо брошенных, нуждающихся в помощи живых существ. Многие знают об этом и даже подкладывают ей под дверь щенят или котят, побоявшись топить. Знают, она не успокоится, пока не пристроит щенят в добрые руки. И эти руки будут действительно добрыми. Она же подкармливала и Жулю с Дружком. Переживала она и обо мне. Всегда накормит, напоит, да я стеснялся к ней часто ходить.
…Большой супермаркет. Толпа суетливых, жадных до пустяков людей. Брожу, скользя по сверкающим плитам пола, рассматривая витрины. У стенда с музыкальными дисками я остановился. Этого диска с DDT у меня не было. Острое желание подбросить в топку души новые впечатления, расшевелить сонные мысли. Не испытывая никаких угрызений совести, поворачиваюсь к стенду спиной. Заворачиваю руку за спину, нащупываю диск и осторожно засовываю в карман рюкзака. Иду с замиранием сердца к выходу, краем глаза отмечаю равнодушие охранников. Выхожу на свежий воздух, с облегчением вздыхаю.
Прихожу на свой пустырь. Завилась юлой Жуля, приветствуя меня. Дружок подставил голову для любимого ежедневного ритуала почесывания за ухом. Угомонившись, животные растянулись на горячем песке. Иду в тень от серебристого тополя, достаю диск и с нетерпением включаю плеер. Зазвенела разбуженная душа, рождая образы, оживая, тесня друг друга, они заговорили.
«Я церковь без крестов, стекаю вечно в землю, словам ушедшим внемлю, да пению ветров…». Вижу себя в старой церкви. Гулко отдают мои шаги, под полуразрушенным сводом. Провожу рукой по стене, стирая известковую пыль. Исчезающая фреска, облупилась краска. Только глаза, огромные и больные, печально глядят на меня. Поднимаю голову. Сквозь разрушенный купол луна призрачно плывет в черном колодце ночи. Поднимаю руки и поднимаюсь туда, к луне. И вот, раскинув руки, я лежу на поверхности воды. Надо мной желтый глаз луны. Душа моя поднимается все выше, притягиваемая луной. Оглядываюсь назад. Вижу самого себя на поверхности воды. Все меньше и меньше распластанная фигурка. Превращается в маленькую одинокую точку, затерянную в бескрайнем просторе океана…
Просыпаюсь, укрытый теплым пушистым снегом. Засыпал тополь меня пухом, пожалел меня. Приветливо шелестит надо мной листьями, зелеными с одной стороны, а с другой серебристо-белыми.
Иду к соседке, доброй Феи всех живых существ. Накормила меня завтраком. Пригорюнившись, подперев голову рукой, смотрела на меня.
- Пропадешь один. Домой тебе надо.
- Я не один. Вы у меня есть, Жуля, Дружок, небо, тополь, облака, что еще мне надо.
- Единожды один. Человеку нужна семья, друзья. Возвращайся домой.
- Я вернусь.… Когда почувствую, что пора
- Знаешь, а я решила Жулю с Дружком забрать к себе. А то придет зима, а они на улице будут мерзнуть. Места всем хватит. В тесноте, да не в обиде. Верно ведь?
Иду от нее, улыбаюсь. Какие все-таки люди на свете. Святые по земле ходят, а мы их в толпе не узнаем.
…Неизменный мой пост, станция метро. Звенят щедро монетки, брошенные прохожими. Меня потянуло почему-то на романсы. Вспомнилась бабушка. Она пела глубоким, чистым, ничуть не потрескавшимся от старости, голосом. Аккомпанировала себе на гитаре. И меня научила играть. Зажгло пальцы от желания прикоснуться снова к струнам.
Идет смешная бритоголовая девчонка. Блестят, отражая свет неоновых ламп, бесчисленные колечки пирсинга, в мочке уха, в нижней губе, в пупке. Одета в стиле милитари: сапоги на шнуровочках, брючки защитного цвета с множеством карманов, короткая черная маечка, открывающая плоский животик.
- Солдат Джейн, остановись – Окликнул ее.
Она улыбнулась, ждет
- Солдат Джейн, у тебя случайно нет гитары?
Она как-то странно замерла, посмотрела на меня отстраненно, как издалека. Молчала, задумавшись. Потом, не ответив, молча ушла. Я чувствовал, что сказал что-то не то, обидел ее, но не мог понять чем.
А вечером она пришла. С гитарой. Села рядом со мной, скрестив ноги по-турецки. Настроила гитару. Неуверенно пробежалась по струнам. Извинившись, виновато сказала, что давно уже не играла. А потом…
А потом, зазвучали красивейшие песни менестрелей. Она пела старинные тексты песен на французском, английском языке. Я был поражен.
Исчезла станция метро, спешащая домой людская толпа, померк неоновый свет. Средневековье. Рыцарский турнир. Конский топот приближающихся друг к другу рыцарей с копьями наперевес, звон доспех, взмах белого платка красавицы.
Долго не мог прийти в себя.
- Волшебница, почему именно менестрели?
-Влюбилась, когда изучала в музыкальной школе.
Передала мне гитару:
- Сыграй теперь ты.
Держу в руках гитару, как живую, еще хранящую отзвучавшую мелодию. Пальцы вспоминают сами, пробегая по трепетным струнам, рождая музыку.
- Гитара теперь твоя, храни ее – говорит она.
- Но тебе нужнее, ты так замечательно играешь, мне до тебя не дорасти.
- У меня есть своя. А эта гитара очень дорогого и близкого мне человека. И я передаю ее тебе. Так надо. Гитара не должна пылиться, она должна звучать, жить.
- А если он вернется? - спросил я
- Он не вернется – печально ответила она.
А потом солдат Джейн повела меня в кафе. Мы сидели за столиком в маленьком уютном зале, ели мороженное и говорили, говорили о многом. Рассказала она и о своей любви. Он байкер с голубыми глазами. Они сошлись на любви к музыке, встретившись на рок-концерте. И больше не расставались. Им хорошо было вдвоем. Растворялись друг в друге. Но он погиб, попал в аварию. И с тех пор жизнь, потеряла для нее смысл, умерла музыка в душе. Садилась пыль на гитарные струны. Пока…
- Пока ты не появился. Я поняла - музыка не умерла. И любовь моя не умерла, хотя его и нет рядом со мной. Я буду играть. И ты играй, бродяга. – закончила она.
Проводив ее до дома, прощаемся. Долго стою на улице, смотрю на светящиеся окна. Думаю над ее словами. Весь мир – музыка. Музыка ветра, шелеста листьев, пения птиц, просыпающего солнца и россыпи звезд. Музыка наших душ. Я буду играть!
…Пришло время, время возвращаться домой. Я почувствовал это ночью. Было тревожно и сладко. Расплескала луна белый свет, шелестел тополь, а в листьях его…
А в листьях его изливал душу соловей, свистел и щелкал в наркотическом дурмане, опьяненный луной и любовью. И вспомнил я. …Вот также, каждую ночь, пел соловей под нашим окном в кустах темно-махровой головокружащей сирени. Также ярко светила луна. Остро захотелось домой, в свою маленькую комнатку с большим распахнутым окном. Соловей дал мне знак. Пора…
Утро. Иду к доброй своей соседке. В дверях меня встречает радостная Жуля, усиленно работая лохматым хвостом. Обрела наконец-то хозяйку. Дружок, настоящий дворянин, свободный пес, узды не признает, и верно ждет свою подругу, расположившись под окном. Первое время, Жуля, боялась ходить на прогулку. Боязливо озиралась на неожиданно нашедшую ее хозяйку, боясь ее потерять, боясь вновь оказаться на улице. Тревожные мысли лишали покоя и, на какое-то время, вытеснила старую привязанность. Дружок, юный Ромео, заливисто лаял, встречая свою возлюбленную. Он в отличие от Джульетты был очень рад их совместным прогулкам. Вскоре и Джульетта перестала волноваться, поняв, что новая хозяйка не бросит ее никогда. И смогла в полной мере наслаждаться бесконечным двойным счастьем, жизнью в новом качестве хозяйской собаки и любовью, верного и преданного ей до самого конца, юного Ромео, ее Дружка.
- А у меня опять прибавилось забот. Подкинули под дверь щенков. Надо пристраивать. Ума не приложу, что делать. Двоих я могу пристроить, есть хорошие люди. Остаются еще двое. Кому их доверить? – причитает моя святая соседка.
Большеголовые нескладные щенки ползают, раскачиваясь на слабых кривых ножках, писчат, разевая розовые беззубые рты, вкусно пахнущие молоком. На деревянном полу, то там, то тут, поблескивают лужицы.
- Не переживайте, хозяина мы им найдем. Один кандидат уже есть, он перед вами. Я возьму одного, вот этого с белым пятном на лбу. Мне не скучно будет с ним вдвоем, в дороге. Я возвращаюсь домой. А второго я отнесу новой замечательной хозяйке. У нее доброе сердце, ей нужен друг.
Беру щенка на руки. Такой маленький, почти невесомый, пушистый теплый комок. Прячу его за пазуху, и я иду, ощущая биение двух сердец, своего большого и стук маленького молоточка щенка. Знакомый подъезд, нажимаю кнопку звонка. Солдат Джейн открывает дверь.
- Это тебе – говорю я и опускаю щенка на пол. Он идет, ковыляя к новой хозяйке, ноги подкашиваются, разъезжаются. Тяжелая попка перевешивает, он плюхается на нее и, заявляя о себе, говорит «Тяв». Джейн бросается к щенку, берет на руки, прижимает к себе. Потом, смотрит на меня, все понимает:
- Прощаться? Собрался в обратный путь?
Я молча киваю. Она встает с колен, подходит ко мне, обнимет меня, прижимает к себе.
- Прощай! Знай, что у тебя есть верный друг. Я буду помнить о тебе. А щена я назову в честь тебя, Бродягой.
… И вот я, в золотистых лучах рассветного солнца, с гитарой за спиной, теплым щенком за пазухой, отправляюсь в путь, по дороге, ведущей к дому…

Льется мелодия, сжимается сердце, иголками пронзенное. Уводит меня далеко, за край неба. Расстаюсь с земной оболочкой. Умираю. Осенним листом лечу с мокрой черной ветви. Притяжение земли - стану прахом. Прозрачной каплей плачу по стеклу. Перекатываюсь песчинкой в звенящей поющей пустыне. Падаю в глубокое ущелье - замирает сердце. Умираю и возрождаюсь вновь. Расправляю крылья. Лечу ветром.
Льется Музыка, стекает со смычка скрипки, с тонких летящих пальцев. Обнаженный нерв. Беспричинно непогожен, беспричинно отоскован вечер.
За окном дождя стена и ветра дикий пляс. Маленький отель, затерявшийся в горах. Мертвый сезон. Из постояльцев только я один да пожилая пара. Опоздал на чью-то свадьбу, взятый в плен разбушевавшейся природой скрипач. Подарил душе моей опьяняющий полет. Наполнил меня новым смыслом.
Мне это так необходимо сейчас. Я давно уже как вычерпанный колодец, пустой и гулкий. Ходят ноги по планете, не чувствуя ее. Смотрят глаза, не видя. Мертво кругом, серо. Устал. Выдохся. Спрятался от жизни здесь в горах.
Вечный странник, брожу сквозь пространство и время в поисках места, свободного от людского зла и не нахожу его. Я помню, период перерождения, когда разорвалась личина детских иллюзий, и я беззащитный, окунулся во враждебный, чужой мне мир. Я чувствовал боль от столкновения с несправедливостью, жестокостью, равнодушием людей. Жизнь не сказка, где добро побеждает зло, а зеркальное его отображение. Эта истина поразила меня и расстроила.
Сердце человека – цветущий сад, в нем есть все: любовь, сострадание, жалость. Чье же ледяное дыхание убивает всю эту красоту в его сердце? Что превращает человека в стяжателя, подлеца или расчетливого убийцу? Что заставляет человека причинять другим боль?
Я так долго брожу по свету, но ответа так и не нашел. Я свидетель мучений распятого Христа, слышал крики Жанны д’Арк, сгорающей в огне, видел глаза людей идущих на смерть, под нож гильотины, детей – жертв Холокоста. Жить вечно страшно, очень страшно. Люди не меняются, зло цветет пышным цветом, источая яд. Ночами меня часто мучают кошмары, оживают призраки прошедшего…
Под проливным дождем танцует босоногая девушка. Мокрые рыжие волосы, светлые ресницы, розовые влажные зовущие губы. Я прячусь от дождя под аркой, но не выдерживаю и выскакиваю под дождь, и мы танцуем вместе, смеясь. Анна, Анна…
Мы начали встречаться. Нам хорошо было вместе и мы уже строили радужные планы, собираясь поженится. Но неожиданно все оборвалось…
Анна сирота, воспитывалась в семье опекуна, друга отца. После смерти своих родителей, Анна была определена в приют при монастыре. Но друг отца разыскал ее и забрал к себе. Он справедливо считал, что жизнь в семье лучше серых монастырских будней. Опекун относился к ней по-отечески, ничем не выделял ее среди своих детей, старшего Гийома и младшего Эдварда. Он был рад, что у него появилась красавица-дочь. Но, незадолго до моей встречи с Анной, опекун умер, и жизнь ее круто изменилась. Гийом, юный прожигатель жизни, не давал ей прохода, ухаживал за Анной еще при жизни своего родителя. Опекун был бы рад их свадьбе, но Анна относилась к Гиому ровно, как к своему брату. А полюбив меня, она призналась Гийому, как старшему в семье, испросив позволения выйти замуж. Отвергнутый, он затаил недоброе. Чувство мести усиливалось рядом обстоятельств. Анна получила не только свою часть наследства, но и часть Гийома. По завещанию богатство отца было поделено поровну между его детьми. Но, разозлившись на своего непутевого сына, проигравшего большую сумму денег, отец часть наследства, предназначенную сыну, передал Анне. Сын оказался нищим.
Анна – добрая душа, пожалела его и отказалась от наследства. Но тем самым еще больше подлила масла в огонь. Таких людей жалость только унижает. Ненависть вспыхнула еще сильнее в его неблагодарном сердце.
Анну арестовали, обвинив в воровстве и, что хуже всего, в колдовстве. Я бросился по друзьям, но они лишь отводили взгляд, сочувственно вздыхали. Шла охота на ведьм.
Суд был посмешищем. Свидетели обвинения, которые никогда не видели обвиняемую. Ложь, бесстыдно выдаваемая за правду и, правда, обвиненная во лжи. Те дни, тяжелые дни, выматывали меня. Все деньги, которые были у меня, все деньги которые давали мне друзья, искренне сочувствующие мне, уходили на защитника, на подкуп стражников. Анна не висела на дыбе, ее не пытали, но спасти ее мне не удалось. Любимая моя погибла. Единственное, что я смог сделать для нее - это передать перстень с ядом, во время нашего последнего свидания. Помню ее глаза, смотревшие на меня неотрывно, словно стараясь запомнить и унести мой образ с собой. Помню тепло ее рук, протянутые сквозь прутья решетки, гладившие мне щеку. Утешала меня. Меня…Как будто мне, а не ей, требовалось сочувствие.
Когда ее везли на казнь, она старалась держаться стойко, не показывала страха. Смотрела спокойно, с презрением на чернь, собравшуюся на площади. Ее начала бить мелкая дрожь, когда руки палача сняли ее с тележки и повели к столбу. Кто-то зло пошутил: «Холодно? Ничего, скоро согреешься!» Меня передернуло. Люди, люди, да как вы можете наслаждаться чужим страданием? Люди вы или нелюди?
Анна судорожно искала меня в толпе взглядом. Я закричал ей. Увидев меня, Анна успокоилась, улыбнулась мне ласково и как-то по-детски беззащитно. Поднесла ладонь ко рту, и выпила яд из перстня. Молча улыбалась, уже далекая, уже уходящая туда, откуда не возвращаются. Слава богу, она умерла раньше, чем пламя охватило ее тело. Как я хотел сгореть в огне, вместе с ней!
Человеку, отнявшему у меня любимую, я отомстил, убил его. Не таился и не прятался, ждал, когда за мной придут.
Пустота, холод внутри.
Арест. Пытки. Примеряли на мою ногу испанский сапожок, ломали мне кости, вытягивали жилы. Муки физические ничто с муками душевными. Я страдал только от одного, что ее больше нет.
Молил, чтобы смерть пришла за мной. Но смерь, прекрасная дева, молча проходил мимо меня, и уводила всех, кого я любил, но не меня.
Жизнь каторжника. Галеры. Изматывающий, бесконечный труд. Гремящие тяжелые цепи, не дающие забыть, что я раб. Запах потных тел, вонь. Свист хлыста надсмотрщика, звук рассекаемой плоти. Но кошмар закончился. Я умер. Умер ночью, во сне. Я видел Анну, она смеялась и звала меня к себе. Я шел к ней по лунной дорожке, а ее силуэт таял, исчезал в тумане.
…Почему, я не мог быть рядом с ней? Зачем я снова выброшен в жизнь? И снова новые страдания. Зачем мне все это? За что?

…Новая жизнь. Какая по счету? Дождь, лес, низко бегущие свинцовые тучи. Странное ощущение. Я не понимаю, кто я, что я здесь делаю. Сон, но мне не проснутся, не стряхнуть с себя холодный липкий туман, путающий мысли. Смотрю на свои руки и не понимаю, что это - руки. Дерево - что это означает? В голове обрывки фраз, непонятных слов и образов. Бреду, не знаю, куда и зачем. Ноги скользят в липкой жирной грязи, падаю, поднимаюсь и снова бреду. Постепенно, волнами накатывают воспоминания. Воспоминания последней моей жизни. Боль, снова боль, охватывает меня. Я опускаюсь на землю, в грязь, раздавленный грузом утраты.
Память избирательна. Воспоминания предыдущих жизней приходит не сразу, я только прихожу к пониманию, что я на этой земле не первый раз…
Выхожу на дорогу. Куда она меня выведет? Слышу за своей спиной топот копыт, дребезжание колес по неровной дороге. Оборачиваюсь. Кибитка цыган.
И вот, я кочую с цыганами по свету. Мне нравится такая жизнь. Нравится, смотреть на танцующий огонь, отбрасывающий яркие блики на лица цыган. Нравится вольная жизнь, как ветра в степи. Страстные обжигающие танцы цыганок, гибкие руки, звон монист, взлетающий вихрь цветастых одежд. Сменяющие веселье гортанные голоса цыган, поющие с тоской и нежностью, переборы послушных гитарных струн. Свобода и покой, это все, что нужно человеку, свобода и покой, это все, что нужно мне.
Старая цыганка. Заплетены в тонкую косицу седые волосы, задумчивые выцветшие глаза, черные волоски над верхней губой. Неизменная трубка в зубах. Мудрая старость. Ей я доверился, сам не знаю почему. Она не удивилась моему рассказу, кивала головой, как будто знала заранее все, что я ей скажу. Долго молчала, выслушав меня, посасывая трубку. Потом сказала:
- Ты послан на Землю не случайно. Ты должен найти то, что люди давно потеряли. И только найдя это, ты разомкнешь цепь перерождений и освободишься.
- Что я должен найти?
- Ты узнаешь это, когда найдешь - отвечала она, выпуская сизый дым из трубки в ночное звездное небо…

…И вот, снова новый виток жизни. А я так и не нашел, что искал. Завела меня судьба моя в эти горы, одинокий отель. Скрипка, скрипка, что же ты наделала! Разбередила раны…
Воспоминания не дают уснуть.
…Гладиатор, раб, на потеху публики сражаюсь со своим лучшим другом. Друг, с которым и молчание красноречиво. Друг, который понимает меня иногда лучше, чем я сам. И я отбрасываю меч, не хочу и не могу нанести решающий удар. Лучше быть разорванным львами, чем убить друга. Публика взревела и большой палец множества рук взмыл вверх. Странные люди. Только что публика кровожадно ожидала смерти одного из нас. А сейчас проявляет милосердие. Или вы пресытились кровью на сегодня?...
… Охота на бизонов. Я кричу в восторге, опьянев от вольного воздуха диких прерий. Кружит над нами орел, заинтересовано смотрит на происходящее. В небо поднимаются крутые уступы далеких гор, окружая прерии туманным голубым кольцом. Поднятое в небо облако пыли, грохот копыт, улюлюканье и крики охотников. Мне весело, я смеюсь. А вечером, устав, иду в свой вигвам, где меня встречает жена, Журчащий Ручеек. Бегут навстречу ко мне, виснут на моей шее, сыновья, моя гордость.
Но пришли белые и прогнали нас с нашей земли, с наших прерий, в долину бесплодных камней. Неужели мало места под этим огромным небом, под этими облаками, для нас всех? Слабые духом подчинились, но не мы. Снова борьба и смерь близких мне людей. И мы дрались, завоевывая себе свободу, за свою землю. И я был убит, однажды, в бою…
В бесконечном моем странствии были моменты отдыха для измученной души. Я был бедуином и наслаждался красотой поющей пустыни. Вечерами смотрел как заходящее солнце распускало трепещущий цветок красно-алый в чаше золотого песка. Я был монахом на Тибете, постигал гармонию. Бродил по Бессарабии с цыганами.
…Странно, почему новая жизнь дается мне взрослому, почему я возрождаюсь не сначала, не ребенком?
Детство мое было на заре человечества и длилось, мне казалось, долго-долго. Помню ощущение постоянного жадного любопытства. Меня окружала тайна. Я был первооткрывателем. Я ждал, там, за поворотом, обязательно будет ждать меня чудо. Мне всё улыбалось, мне всё было радо. Бездонное голубое небо; стремительно несущая река, срывающая сверкающим громокипящим водопадом; яркая сочная зелень растений; крики птиц – это все для меня.
Устав от воспоминаний, я засыпаю. А утром…

Утром я проснулся в предвкушении чего-то необычного, в ожидании чуда. Солнце спелым огненным яблоком вкатилось в мою комнату через большое, во всю стену, окно. Я лежал в постели и как будто плыл над горами по солнечной реке.
Предчувствие радостного события не покидало меня ни на минуту. Стараясь не расплескать, не потерять это чувство, я вышел из отеля. Медленно шел вниз по тропинке, наслаждаясь осенней красотой природы, вдыхая чистый горный воздух, такой первозданный, неповторимый, наполняющий жизненным соком каждый пузыречек моих легких, заставляя кровь бежать быстрее по рекам вен. Ел горный воздух как самое вкусное блюдо на земле.
Я спустился к подножью гор, где свернулся калачиком маленький уютный городок. Шел по улицам, смотрел в лица прохожих. Меня охватило безотчетное чувство умиления. Я шел, улыбаясь незнакомым прохожим, и они невольно улыбались мне в ответ.
Волшебное утро перешло в ослепительный восхитительный день. Как хорошо!
Маленький мальчик, почти скрывшийся за большим бумажным змеем, осторожно ступает, боясь наступить на волочащейся по земле хвост. Я помогаю ему нести змея, он важно идет за мной, держа в руках хвост, снисходительно глядя на детей постарше. У каждого ребенка свой змей. Фестиваль воздушных змеев, ярких, самых разных форм. Это и драконы, и птицы, и бабочки. Но наш змей самый лучший. Он не ярок, не раскрашен, чисто белый. Но на зависть легкий, звенящий и рвущийся из рук. Нас переполняет гордость.
Мы отходим подальше ото всех, с моим новым знакомым, и отпускаем на волю змея. Он летит стремительный свободный, он не змей - он ветра брат. Звенит натянутая нить, поет нам песни. Белой птицей парит над нами, к свободе рвется, в пронзительное небо глубину.

…И я нашел, что так искал. Я понял, свобода нам дана с рождения. Мы змеи, рвущиеся в небо, радующие солнцу, ветру, миру. Но, взрослея, душой черствеем, тяжел полет, и вот, земля. Оковы на себя надели: деньги, власть, заботы и тревоги, зависть, склоки. На небо некогда глядеть. И думать некогда.
Родник, живой родник – радость детства. Приникнуть к нему губами, все, что нужно мне, все, что нужно Человеку. Стать змеем, умчаться в небо, умчаться в небо…
Я стану змеем – я ветру брат…
Я стану ветром, свободным ветром…
Буду петь в проводах, стучатся в окна домов, бросать ворох ярких листьев в лица прохожих, гонять галок по небу. Бездумно злиться, гремя черепицей. Мчаться по небу, разметая облака, очищая дорогу живительному солнцу. Кричать от восторга, играя в струнах деревьев. С грохотом разбивать тяжелые волны о камни, играть с белой пеной, раздувать упругие белые паруса.
Стать Ветром - умчаться в небо. Умчаться в небо…

Автора не знаю
Острыми крышами домов —
процарапать небо,
насквозь, до самых звезд.
Вылить небо дождями — на город укутанный,
на город, плененный жарой.
Выпить небо до слез,
до соленых капель моря на губах.
И ласкать облака, целуя небо, не забывая лето.
И только острые крыши домов — режут облака на лоскутки,
и на душе — сиреневость нежности,
неизбежность расстояний.



АНГЕЛОЧЕК (автор)
Каждый человек - остров
одинокой быть - просто
знаю, что на слух - сложно
прикоснись вот тут - можно
чувствуешь? болит - бьется
там, в конце пути - солнце
здесь, в начале дня - полночь
мне нужна - скорей - помощь
здесь, где разлюбил - любят
если так решишь - будет
в разговорах ноль - толку
подожду, но, блин - cколько?
наизнанку пол-сердца
некуда пока - деться
незачем пока - тише
третий как всегда - лишний
это не про нас - больше
сдерживаю боль -кожей
просто отпусти - просто
каждый человек - остров

Если ты хочешь всегда помнить о том, кто ты, лучше найди способ никогда не стать взрослым.
Кто сказал не знаю, но я живу в последнее время по этому принципу. Не хочу взрослеть! Главное не терять самого главного чувства, которое есть в ребенке - Удивление.
Не верь глазам своим! Они видят только преграды. Смотреть – значит понимать, осознай то, что уже знаешь, и научишься летать.
Это уже из книги Ричарда Баха "Чайка по имени Джонатан Ливингстон". Стараюсь не видеть, хотя не всегда получается.

Я стану жить в подсолнухе и валятся в теплом песке.
И окно в сад, где роятся пчелы, будет открыто целый день.
И будет ярко-голубое небо, а в нем мое собственное апельсиново-желтое солнце.
Песенка Муми Троля. Этот стишок пригодится для поднятия настроения.
И еще для релаксации вспоминаются смешные строчки из фильма. Главная героиня:
Я люблю представлять себя кусочком сахара. Лежу в теплом чае, млею, медленно растворяюсь, подслащиваю собой чай...Только не люблю, когда меня начинают бить ложечкой по голове.
И еще нашла в инете притчу. Она меня очень затронула. Время, время, как ты быстротечно. Каждую ночь, ложась спать я спрашиваю себя, не зря ли прожит этот день, сделала ли я что-нибудь важное. День должен быть наполнен, должен быть ценен. Наполнен какими-то мыслями, чувствами, делом, но день обязательно должен иметь смысл. Завтра может и не быть.

Кусочек жизни. Из монолога тряпичной куклы.

Если бы на одно мгновение Бог забыл, что я всего лишь тряпичная марионетка, и подарил бы мне кусочек жизни, я бы тогда, наверно, не говорил всё, что думаю, но точно бы думал, что говорю. Я бы ценил вещи, не за то сколько они стоят, но за то, сколько они значат. Я бы спал меньше, больше бы мечтал, понимая, что каждую минуту когда мы закрываем глаза, мы теряем шестьдесят секунд света. Я бы шёл, пока все остальные стоят, не спал, пока другие спят. Я бы слушал, когда другие говорят, и как бы я наслаждался чудесным вкусом шоколадного мороженного.
Если бы Бог одарил меня ещё одним мгновением жизни, я бы одевался скромнее, валялся бы на солнце, подставив тёплым лучам не только моё тело, но и душу. Господь, если бы у меня было сердце, я бы написал всю свою ненависть ко льду и ждал пока выйдет солнце. Я бы нарисовал мечтой Ван Гога на звёздах поэму Бенедетти, и песня Серрат стала бы серенадой, которую я бы подарил Луне.
Я бы полил слезами розы, чтобы почувствовать боль их шипов и алый поцелуй их лепестков… Господь, если бы у меня ещё оставался кусочек жизни, я бы не провёл ни одного дня, не сказав людям, которых я люблю, что я их люблю. Я бы убедил каждого дорогого мне человека в моей любви и жил бы влюбленный в любовь. Я бы объяснил тем, которые заблуждаются, считая, что перестают влюбляться, когда стареют, не понимая, что стареют, когда перестают влюбляться! Ребёнку я бы подарил крылья, но позволил ему самому научиться летать. Стариков я бы убедил в том, что смерть приходит не со старостью, но с забвением. Я столькому научился у вас, люди, я понял, что весь мир хочет жить в горах, не понимая, что настоящее счастье в том, как мы поднимаемся в гору. Я понял, что с того момента, когда впервые новорожденный младенец сожмёт в своем маленьком кулачке палец отца, он его больше никогда его не отпустит. Я понял, что один человек имеет право смотреть на другого свысока только тогда, когда он помогает ему подняться. Есть столько вещей, которым я бы мог ещё научиться у вас, люди, но, на самом-то деле, они вряд ли пригодятся, потому что, когда меня положат в этот чемодан, я, к сожалению, уже буду мёртв. Всегда говори то, что чувствуешь, и делай, то что думаешь. Если бы я знал, что сегодня я в последний раз вижу тебя спящей, я бы крепко обнял тебя и молился Богу, чтобы он сделал меня твоим ангелом-хранителем. Если бы я знал, что сегодня вижу в последний раз, как ты выходишь из дверей, я бы обнял, поцеловал бы тебя и позвал бы снова, чтобы дать тебе больше. Если бы я знал, что слышу твой голос в последний раз, я бы записал на плёнку всё, что ты скажешь, чтобы слушать это ещё и ещё, бесконечно. Если бы я знал, что это последние минуты, когда я вижу тебя, я бы сказал: я люблю тебя и не предполагал, глупец, что ты это и так знаешь. Всегда есть завтра, и жизнь предоставляет нам ещё одну возможность, чтобы всё исправить, но если я ошибаюсь и сегодня это всё, что нам осталось, я бы хотел сказать тебе, как сильно я тебя люблю, и что никогда тебя не забуду. Ни юноша, ни старик не может быть уверен, что для него наступит завтра. Сегодня, может быть, последний раз, когда ты видишь тех, кого любишь. Поэтому не жди чего-то, сделай это сегодня, так как если завтра не придёт никогда, ты будешь сожалеть о том дне, когда у тебя не нашлось времени для одной улыбки, одного объятия, одного поцелуя, и когда ты был слишком занят, чтобы выполнить последнее желание.
Поддерживай близких тебе людей, шепчи им на ухо, как они тебе нужны, люби их и обращайся с ними бережно, найди время для того, чтобы сказать: «мне жаль», «прости меня, пожалуйста» и «спасибо», и все те слова любви, которые ты знаешь. Никто не запомнит тебя за твои мысли. Проси у Господа мудрости и силы, чтобы говорить о том, что чувствуешь. Покажи твоим друзьям, как они важны для тебя. Если ты не скажешь этого сегодня, завтра будет таким же как вчера. И если ты этого не сделаешь никогда, ничто не будет иметь значения. Воплоти свои мечты. Это мгновение пришло.

Оставив свой байк на стоянке, неторопливо бреду по ночным улицам города, грея замершие руки в карманах. Город ночью более притягателен для меня, спокойнее. Нет хаотичного движения вечно спешащих куда-то людей, нет бесконечно тянущегося, как липкое варенье, стояния машин в пробках. Нет этой загазованности воздуха, душащего меня. Свежий воздух мне милее, хоть я и люблю запах бензина.
Город не спит. Яркий мерцающий свет рекламных огней, гонит прочь темноту. Мягко опускается на землю снег. Белый, легкий, как перья ангела. Ловлю его губами, ощущая вкус свежести. Призрачно блестят, остекленелые, прихваченные морозцем, лужи на асфальте. Спорят о чем-то, ссорятся шумные галки. Холодный воздух забирается сквозь незастегнутую куртку. Белым инеем ложится на воротник, выдыхаемый мною пар.
Идет навстречу мне стильная девчонка. Стройные ноги в узких джинсах, прямые пряди черных волос, рассыпались по плечам. В ушах наушники. Она вся растворена в мелодии. Глаза полуприкрыты, взгляд устремлен внутрь себя, губы шепчут слова, плавно покачивает головкой. Заметив мой взгляд, улыбнулась мне. Я жестом показал ей на плеер, желая узнать, что ее так зачаровало. Она молча снимает один наушник и протягивает мне. И мы идем долго вдвоем, растворяясь в песнях Стинга. И так же молча потом расстаемся. Машу ей вслед рукой.
Влюбленная пара. Устремленный друг на друга взгляд. Сцепленные руки. Не замечая ничего вокруг, летят на крыльях любви, одни на этом свете.
На площади танцуют R’n’B. Магнетизм танца стянул в круг малочисленных прохожих. С удовольствием смотрю на танцующих, на их ловкие и быстрые движения. Пытаюсь повторить. Получается неуклюже. Заметив меня, один из парней, с живым эмоциональным лицом, тут же дает урок. Под одобрительные возгласы зрителей старательно танцую вместе со всеми, заражаясь драйвом R’n’B.
Иду дальше в свете реклам, несу в душе мелодию. Не замечаю как, покинул освещенные, живущие своей жизнью, центральные улицы города, выхожу на окраину. Старый полуразрушенный дом сиротливо застыл на пустыре, обдуваемый всеми ветрами. Бросает мне под ноги ветер обрывки газет - вести из прошлой жизни. Скрипят жалобно качели, забывшие детский смех. Осыпанная коричневыми кленовыми подмерзшими листьями скамейка.
Меня обнимает тишина и тайна. Люблю открывать неожиданные укромные местечки, заброшенные, таинственные островки среди шумного людского океана.
Иду завороженный к старому дому, с трудом открываю перекошенную деревянную дверь. Вхожу внутрь. Скрип половиц, завывание ветра, хлопанье оторванной черепицы, тихий шорох мышиных ног; все это играет моим воображением, наполняет дом призраками давно умерших людей.
Подхожу к проему окна, сажусь на подоконник, смотрю на улицу. Чуть в стороне от пустыря добродушно светятся окна жилых домов, горит разноцветными огнями каток. Замирает сердце от щемящей красоты танца, скользящей по льду хрупкой фигурки девушки. Я не слышу музыки, слишком далеко, но я вижу музыку плавных движений гибкого тела, полет невиданной птицы, танцующий призрак. Лезвием бритвы вдруг полоснуло воспоминание. Ее полет напомнил мне другую трепетную птицу – тебя, воспоминания, которые я казалось, навсегда похоронил в недрах своего сердца. Я так долго внушал себе, что смогу забыть тебя, что мне почти удалось поверить в это.
Невыносимая боль скрутила меня. Я сжался в комок на полу, поджав ноги, обхватил голову руками. Почему, почему, ты не даешь мне покоя, не даешь забыть тебя? Ты пронеслась сквозь мою жизнь ураганом, оставив после себя груду развалин. Я сам такой же, как этот старый разрушенный дом, без жизни, без тебя.
А когда-то, свет твоей любви согревал меня. Ты была для меня трепетной и нежной бабочкой, вечным летом, украсившей собой мою жизнь. Помню, солнечный день, пляж. Ты сидишь, скрестив загорелые упругие ноги, на горячем белом песке. На твоем плече, замерла бабочка-тату, на нежной золотистой коже горят, множа солнце, капли воды. Мокрые волосы цвета меда. Тополиный пух мчится по небу, белым мягким облаком окутывает тебя. Воздух дрожит от зноя, и ты как мираж, как призрак, исчезаешь в белом облаке. Мне становится страшно, я боюсь потерять тебя. Но твой звонкий смех разбивает колдовское наваждение и страх отступает.
Помню тепло твоих рук, крепко обнимающие меня, когда я мчался на байке, с ветром наперегонки. Помню запах твоих волос, вкус лета.
Куда все ушло, почему мы расстались?
Долго сидел я в оцепенении. Услышав доносившие с первого этажа голоса, очнулся. Мое убежище было уже облюбовано бомжами. Поднимаюсь, растирая онемевшие руки. Выхожу на улицу.
Мягким воском стекает с неба лунный свет, падая в выпавший снег, горит изнутри таинственным белым светом лампад. Щемит растревоженное сердце. Бреду как неприкаянный, обратно в город.
Вот и мой железный конь. Любовно дотрагиваюсь руками до его металлического тела, ощущая под руками дрожь, нетерпеливого, готового мчаться быстрее ветра верного друга. Запрыгиваю в седло и подчиняюсь его воле. Летим вдвоем, покидая душащий меня город. Ветер, свободный ветер, бежит с нами рядом, играет моими волосами, путая пряди, мешая видеть дорогу. Растаяла свечка луна, включило свет солнце. Оставляем позади себя город, летим по дороге в небо. Провожают нас деревья в сверкающих бело-розовых одеждах инея, протягивая свои ладони к ласковому солнцу.

***
Сижу, обхватив руками колени, закутавшись в теплый плед. Слушаю диск Земфиры. Дома холодно. В белой полосе света от ночника движутся в танце тени ветвей деревьев. За окном воет ветер, кружит снег. Ночь. Черной птицей печаль стучит клювом в мое сердце, мешает дышать. Я одна. Совсем одна. Перебираю воспоминания, тасую как колоду карт. Белый снег напомнил мне тополиный пух, лето. Мы с тобой вдвоем. Тополиный пух летит, стелется по воде, забирается в нос, глаза, щекочет меня. Я смеюсь. Мне хорошо с тобой. Ты называл меня бабочкой. Я и была такой, глупой беспечной бабочкой. Считала свое сердце свободным от любви, умеющим только брать, но не отдавать. Позволяла себя любить, но не любила сама. Эгоистка. Но и мое сердце было затронуто. Я влюбилась, по-настоящему влюбилась, до безумия, да не в тебя. И счастлива была недолго и долго потом несчастна. Страдала и страдаю до сих пор. Не могу его забыть. В душе остался холод. И все чаще вспоминаю тебя. Мы похожи с тобой: два однолюба. Я знаю, что ты никогда не полюбишь другую, и мое сердце больше никто не затронет. Мы с тобой два одиночества.
Ты доверял мне, а я ранила тебя. Как я виню себя. Почему я ушла от тебя? Зачем? Ты мне так нужен сейчас. Обожгла в огне твоя бабочка свои крылья. Ты простишь, я знаю!
Вспоминаю наши прогулки. Как ты открыл мне самое сокровенное, свое убежище, где ты прятался от людского зла – старый таинственный парк. Ты вел меня туда извилистыми улочками, двориками. Мы продирались сквозь кусты. Я устала. Падая, содрала коленку до крови, шла, проклиная тебя. Но сразу все забыла, когда из-за очередного поворота неожиданно попала в сказку. Огромные, стражи-великаны тополя, оплетенные лианами плюща и дикого винограда. Мы идем по извилистой тропке среди цветущих кустов шиповника. Тянутся ко мне колючие лапы-ветви, цепляют за одежду. Голова кружится от сладких запахов. Под ногами мягкий изумрудный мох. Выходим к пруду, уже затянутому наполовину ряской, умирающему, превращающемуся постепенно в болото. Ты любил это место. Тебе нравилось прятаться здесь от шума и сутолоки городской жизни. Ты любил здесь мечтать, размышлять в одиночестве, сидя на старом поваленном тополе, поросшем мхом и смотреть в таинственный зеленый глаз пруда. Как жаль, что я глупая бабочка, не понимала тебя. Меня манил к себе город, красивая жизнь. И хоть, в тот момент, я была благодарна тебе за подаренную сказку, я не могла быть долго вне бешеного ритма большого города. И как остро мне хочется сейчас тишины, успокоить израненное сердце, оказаться с тобою рядом в том таинственном убежище.
Беру в руки телефон, набираю твой номер и замираю. Сижу с трубкой в руках, раскачиваясь под музыку, не решаясь позвонить тебе. Боюсь причинить снова тебе боль.
***
Мой полет прервала мелодия звонка, заставив меня от неожиданности свернуть в кювет. Бешено колотится сердце. Почему я не убрал номер твоего телефона с мобильника, не стер мелодию, как не смог стереть память о тебе? Дрожащей рукой беру телефон, пытаюсь подчинить себе сердце, заставить биться ровно. Сделав глубокий вдох, как будто прыгнув с большой высоты, нажимаю на кнопку.
Слышу твой голос, такой родной:
- Ты мне нужен. Я люблю тебя!

Лежу на холодной земле, гляжу в распахнутое окно неба, на колышущиеся занавески тумана. Над моей головой шатер из переплетения увядающих трав. Хрустальные гроздья росы – маленькие Вселенные, клонят их к земле. Розовеет заспанное утро…
Осенний воздух пахнет полынью. Вдыхаю полной грудью, наполняя себя опьяняющей горечью осени, растворяюсь в ней. Я прозрачен как это воздух. Сквозь меня проходит свет, проносятся золотистыми кометами капли росы, оставляя кратеры на влажной, разбуженной солнцем, дышащей земле…
Я бегу навстречу солнцу. Отрываюсь от земли. Я ветер! Я лечу! Возьми меня небо!
Плывет внизу хрупкая земля. Разбрызгала акварель осень . Золотыми блесками осыпается солнце на ленты рек. Шелковые нити паутинок прошивают бирюзовое небо, задевая мое лицо.
Мимо меня проплывает белый шар облака. Хватаюсь руками за его бока, подтягиваюсь и вот, я уже утопаю в пуховой пелерине. Откидываюсь на спину, положив руки за голову, смотрю в бесконечную синь неба, на проносящихся мимо птиц.
Волной накатила грусть. Секунду назад я был счастлив, а сейчас остро ощущаю свое одиночество. Никого нет рядом, никто не разделяет моего восторга, никто не смотрит «моими» глазами на этот мир. Я не знаю, кто я, откуда пришел и куда уйду. Сколько мне лет? Может вечность? Я даже не могу увидеть своего лица. Я могу дотрагиваться до него, ощущать свое тело, но для других мое тело не является преградой. Меня никто не видит, не замечает. Меня нет!
Соскальзываю с мягкого облака и камнем падаю вниз. Стремительно летит навстречу мне земля, свистит в ушах ветер, в животе пружиной прячется страх. Чернильным пятном вырисовывается озеро, оно все светлеет, становится больше и вот, я уже разбиваю поверхность зеркала. Страх ушел. Я мягко опускаюсь на дно. Солнце растворилось в воде, разбилось сотнями бликами. Играют в прятки мальки, тенью скользит полосатая щука, раскачиваются стебли кувшинок. Мне спокойно и легко. Качают меня волны, баюкают. Я засыпаю.
Просыпаюсь от звука падающих горошин, глухого и гулкого, как в бочке. Долго не понимаю где я. Темно, холодно. Падают стеклянные шарики разорванных бус, алмазный потолок ловит их в ямки-ловушки, распускает прозрачные шапки пузырей. Ночь. Идет дождь. Я на дне озера.
Поднимаюсь к поверхности, выхожу на берег. Свежо. Улыбается полная луна. Призрачно блестят мокрые деревья. Тихо, слышно только как шелестит дождь. Идем вдвоем с дождем. Куда? Не знаю.
Показался город людей. Обычно я обхожу стороной эти места, но сегодня меня вдруг потянуло туда. Взлетаю на острокрылую крышу старинного дома. Осматриваюсь. Старая красная черепица, местами выщерблена, кое-где растет мох, поросль деревьев. Приятель дождь взметает фонтанчики брызг. Скрипит старый тополь, очень близко растущий к дому и теперь почти сросшийся с ним. Грустно.
Заглядываю в темные окна на спящих людей. Дремлет старушка в кресле у окна, в руках недовязанный шарф. Распахнутое настежь окно. На подоконнике сидит девушка, поджав под себя ноги. Распущенные длинные соломенные волосы струятся по ее спине мягкими волнами. Подрагивают пушистые лучики ресниц. Раздвоилась луна в зеленом омуте глаз. О чем думаешь ты?
Опускаюсь рядом. Провожу рукой по мягкому шелку ее волос, ощущая исходящий от них запах летних трав. Слышу ее мерное дыхание. «Не грусти, все пройдет» - говорю я ей. Она словно слышит меня, улыбается улыбкой Джоконды. Сложив ладошки лодочкой, дает наполнить их дождю. Подносит ко рту, пьет. По ее тонким запястьям серебряной змейкой бежит струйка. Мне хочется стать дождем, скользить по ее тонким пальцам, осыпать ожерельем брызг. Стать луной, утонуть в ее глазах.
Стремительно взмываю вверх. Не сдерживаясь, оглядываюсь на хрупкую фигурку, призрачно белеющую в проеме окна. Машу ей рукой. Прощай!
Брожу по пустынным улицам, освещенным мертвым светом электрических фонарей. Серые стены душат меня. Бьется о грудную клетку трепещущей птицей сердце, вырывается из паутины вен.
Взлетаю вверх к грустно улыбающейся луне. Оставляю позади серый город, старый дом под красной черепицей, девушку в проеме окна. Тону в колодце ночи.
Притушила свет луна. Бархат ночи режут ножницы рассвета. Тихо разливается по небу нежная зелень. Цвет ее глаз. Сменяются краски от нежно-зеленого до бледно-голубого, молочного. Выкатывается золотой шар солнца. Наступил новый день…

Я Чайка, Свободная белая птица - и этим все сказано. У меня есть Крылья и Небо моя стихия. ..
Небо - это Совершенство и я стремлюсь к нему.
Как существо "небесное" меня привлекают такие же как и я. Мы не можем без "земных", но мой дневник не для них. Для вас - Крылатых.