Конечно, зима. Я смотрю в замороженное окно, а там на ветках наледь, а там фонарь янтарно-желтый, а там белого, мягкого, как подушечный пух, снега по самый подоконник. Никакого города, никаких людей, а только пронзительно-темное небо, только отстраненно-бесстрастные звезды, тени бродячих собак, сугроб скрипит под чьими-то валенками, иней на провисших проводах, колея к калитке не протоптана, да и кто к нам приедет? Ты пишешь бумажные письма, ты не включаешь телевизор, ты бросаешь еловые ветки в камин, ты смешно куришь, прищурившись на огонь – и месяц до Рождества, и растают сомнения, и забудутся обиды, и письма дойдут до адресатов, и адресатам откроется вечная жизнь.
Конечно, зима. Термометр замерз, лопнул и замерз, приходится собаку держать в доме, а у нас есть лопата? Время думать о елке, крысы перебрались на чердак, шуршат зачем-то над головой, скучно им, должно быть. Не видят сеть мобильные телефоны, никто не знает городского номера, нет свежих газет, и сахар растворился в глинтвейне, как растворились днем раньше летние иллюзии и весенние надежды. Крепкий металлический подстаканник, горьковатый мед, глазунья на бабушкиной сковородке, и посмотри, как повалило – мы не откопаем машину! Не откопаем, и значит, останемся здесь до весны. Конечно, зима! – и легкий кашель, и слегка мерзнут руки, и замотай горло шарфом; на банках с малиновым вареньем плесень, а изобретатель центрального отопления был намного удачливее того, кто придумал рейтинги и Интернет.
Конечно, зима, черт ее подери – и все вокруг приобретает черты неумолимой ясности и прозрачного спокойствия. Всю весну мы выбирали президента – а зачем нам в сугробах президент, если нет лопаты? Всю осень мы меняли Конституцию – и зачем нам Конституция, когда нужно разжечь камин? Мы вспоминали об имперских амбициях – а никакой империи нет, есть только сугробы от горизонта до горизонта, колодцы замерзшие, занесенная метелью конура, каток в соседнем поселке. Какой Ирак, какая еще Украина, какой баррель, какая оппозиция? – всё миф, всё промерзшая слякоть, ненабранные гранки, дурной сон, фикция. Конечно, зима – и одеяло на верблюжьем пуху, и перемороженные яблоки, и нелепый, уже почти растаявший, первый за последние десять лет снеговик, и засыпаем в половине девятого, и просыпаемся в двенадцать, и снимся друг другу во сне и наяву.
Конечно, зима, и завтра еще похолодает. Мы подбросим дров в камин, мы срубим и притащим елку, мы стряхнем с крыши снег и расчистим-таки тропинку к воротам. Пока я поеду в город, ты в обнимку с плюшевым медведем дочитаешь Аксенова – десять последних страниц. Пойдет снег, вечером покажется луна, полная луна, и тихий смех, и пирожки с вишней, и старый сыр, и молодое красное вино. Вернуться в город, моя работа, твои зачеты и экзамены, два бака в день, вечеринка в Дефиле, звонки среди ночи, случайная ревность, закутаться в пальто, скользкие ступени, но на лекции я слышал, что материальная форма существа…и всё равно ударят морозы, и все равно затянутся причудливым узором окна, и кажется, будто там, за этой узорной завесой, кто-то ходит? Нет, только кажется: кажется, что счастье материализуется молниеносно и однажды, конечно, под Рождество, конечно, зимой, конечно, под елкой, и конечно же, навсегда.
