Я люблю получать письма, очень люблю. При наличии любых, самых неотложных дел в офисе я первым делом включаю почту и проверяю аську. Бросаю все дела, увидев всплывающее «новое личное сообщение». Только вот сейчас, в очередной раз раздраженно щелкнув «выход» - ящик на mail.ru уже полдня пуст, а до того радовал совсем не теми сообщениями, которых жду – подумала: но ведь это все суррогат…

В девятом классе я днями дежурила у почтового ящика: ждала писем от Него. Когда мы познакомились, мне было 9, ему – 11, жили в одном дворе, и тогда я была просто – я, он – просто он, и мы частенько играли или дрались с ним и его компанией: по настроению. Так продолжалось года два, потом я уехала на год, а вернулась уже не гадким утенком, а вполне себе юной барышней двенадцати лет: еще не Лолита, но недалек тот час. Ему, соответственно, было уже 14, и он начал проявлять ко мне сдержанный интерес: уже не бил, отлупил одного моего обидчика и притащил ко мне извиняться (тот, о ужас, пытался меня поцеловать!) и часто отказывался от игр в пользу посидеть, поговорить. Тогда я, пожалуй, впервые осознала, что самое интересное в мужчине – это мозги. Хотя он был и красив, ничего не скажешь. Как-то меня из-за него даже пытались побить: я с ходу перешла в наступление и обидчица позорно отступила жаловаться маме.
Сидели часами за домом на бетонных блоках, болтали ногами, говорили о разном: важны были не слова даже, а голоса и молчание. О любви, разумеется, не говорилось: считалось некомильфо. Писались стихи: тоже ни слова на запретную тему, все – полунамеками, полуфразами. Анкеты заполнялись: ответ на вопрос «кто тебе нравится» - стыдливое «не скажу» и быстрый взгляд искоса, и сердце обрывается и падает.
Потом я уезжала: навсегда, какое страшное слово, и 400 км действительно казались тогда вечным, непреодолимым препятствием. Мы обменялись адресами, хотя я его - помнила наизусть, но так оставалась записка с Его почерком. Он подарил мне колечко и спросил, когда я уже уходила, в спину: я тебе нравлюсь? Может быть, кокетливо промурлыкала я: я еще не могла заставить себя произнести «ты мне нравишься».
И до самого моего 11 класса письма, письма в нижнем ящике стола: так, ничего особенного, один вырванный из тетради листочек, крупным почерком, с ошибками: а у нас погода плохая, а Женька уехал тоже, а Виталька катался на мотоцикле и упал, но ничего, только руку сломал, а я подрался, ты их не знаешь, а вот еще стихи, а твои мне понравились, и фото – черно-белые, «художественные», в дурацких провинциальных фотосалонах снятые...
Потом сошло на нет: я влюбилась в одноклассника, у него, мне писали, тоже, конечно, кто-то был, а потом его забрали в армию, писем не было несколько месяцев и тут он приехал неожиданно, это я потом поняла, что сбежал из части, а тогда он что-то плел, нескладное, а я не слушала особенно, валерьянку наливала трясущимися руками, потому что тысячу раз себе представляла: вот я иду домой, а там – он, ждет у подъезда, и вот я иду с пляжа, и он – у подъезда, и я еще не понимаю, но сердце уже обрывается и падает, падает…
Я смотрела - во все глаза: это он? Вот такой взрослый, высокий, худой, чужой совершенно, почти ничем не напоминающий Того? Это он? Нет, стукнуло сердце, нет.
Мама поджала губы, дала денег на билет до дома: и чтобы духу его здесь не было, Господи, он и тут тебя достал… и я провожала до остановки и ревела: не потому что он уезжал, а потому что что-то закончилось. И письма на следующий день порвала и сожгла, все, и фото, и дневник, где его имя на каждой странице, и опять над ними ревела, и опять валерьянка, и сердце падает, падает, падает – и упало.
Больше не было таких писем. Больше вообще писем почти не было. Только электронные. Суррогат, эрзац общения. И воздуха такого больше нет, как тогда вечерами за домом: сплошь стерилизованная кондиционированная прохлада. И воды такой нет, кипяченой, когда долго, жадно пьешь прямо из чайника, потому что горло пересохло от бесконечных разговоров, теперь наша вода – «Бон Аква» из холодильника и фильтрованная для кофе. И костер теперь не разжечь, как тогда, в парке, ох и попадало от родителей, когда возвращались, пропахшие дымом и перемазанные полусырой картошкой: теперь у нас цивильные наборы для барбекю и шашлык из «Ашана». И золото, которое можешь теперь сама себе позволить запросто, не греет руку так, как то железное колечко. И сердце больше не падает от неосторожного слова, от косого взгляда: слова выверены, взгляды вымерены, все известно и все расписано на много ходов вперед, в крайнем случае на два-три.
Суррогаты, суррогаты…
Осталось ли в нас что-нибудь настоящее?