В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной,
где рояль уснул средь узорных теней,
опустив ресницы, ты вышла неслышно
из оливковой рамы своей.

В этом доме ветхом, давно опустелом,
над лазурным креслом, на светлой стене
между зеркалом круглым и шкапом белым,
улыбалась ты некогда мне.

И блестящие клавиши пели ярко,
и на солнце глубокий вспыхивал пол,
и в окне, на еловой опушке парка,
серебрился березовый ствол.

И потом не забыл я веселых комнат,
и в сиянье ночи, и в сумраке дня,
на чужбине я чуял, что кто-то помнит,
и спасет, и утешит меня.

И теперь ты вышла из рамы старинной,
из усадьбы любимой, и в час тоски
я увидел вновь платья вырез невинный,
на девичьих висках завитки.

И улыбка твоя мне давно знакома
и знаком изгиб этих тонких бровей,
и с тобою пришло из родного дома
много милых, душистых теней.

Из родного дома, где легкие льдинки
чуть блестят под люстрой, и льется в окно
голубая ночь, и страница из Глинки
на рояле белеет давно...


Владимир Набоков.

Мечта и действительность сливаются в любви.

Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь - только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, к которой летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца в час.

Из книги воспоминаний Владимира Набокова
"Другие берега" (Conclusive evidence), 1951, русский перевод - 1954

Из интервью Питеру Дювалю-Смиту. 1962 год.

Вернетесь ли Вы когда-нибудь в Россию?

«Я никогда не вернусь, по той простой причине, что вся Россия, которая мне нужна, всегда со мной: литература, язык и мое собственное русское детство. Я никогда не вернусь. Я никогда не сдамся».

Жизнь - большой сюрприз. Возможно, смерть окажется еще большим сюрпризом.

******

Следует отличать сентиментальность от чувствительности. Сентиментальный человек может быть в частной жизни чрезвычайно жестоким. Тонко чувствующий человек никогда не бывает жестоким.

ОХОТНИК НА БАБОЧЕК

Верить Набокову нельзя. Не верить ему невозможно. В автобиографическом романе «Другие берега» много сказано о цвете неба, о расплывчатых огнях Невского, о тонкой сущности Биаррица, где ещё только строится «Карлтон» и по променаду прогуливаются дамы в бланжезных легких манто и широкополых шляпах с густыми белыми вуалями. Поди пойми сегодня, что значит «бланжезный», поди прогуляйся вдоль пляжа в шляпе с вуалью. Но о реальных событиях набоковской жизни читатель узнает ровно столько, сколько позволит насмешливый автор. Прошлое Набокова - это неодушевленные развалины, по которым неприкаянно бродят историки-экскурсоводы, давно потерявшие своих туристов.

Когда Эндрю Филд взялся за биографию Набокова, знаменитого писателя и скучного пожилого человека, которого тщетно подозревали во всевозможных грехах (прежде всего в педофилии), Набоков поставил условие: из текста будет выкинуто все, что ему не понравится. Хотя вряд ли там было что выкидывать: когда читаешь набоковские биографии, кажется, что этот господин всегда был пожилым.

В его дивном сонном написанном мире осталась покинутая Россия, потом туда провалилась довоенная Европа - Берлин, безденежье, любовь, коллекция бабочек, оставленная в каком-то подвале в Париже во время побега из Европы в США. Постепенно этим туманом затягивается и Америка. Остаются только фотографии, уцелевшие коллекции бабочек, шахматные задачи. И слова, образы, пришпиленные к страницам. Любовь? Ностальгия? Разочарования? Писательская зависть? Да все здесь, в книгах, в синем сонном мире, где все так, как хотел автор.

Июльская бабочка

Первую любовь, которую в разных своих книгах Набоков называл Тамарой, Машенькой или Люсет, на самом деле звали Валей, Валей Шульгиной. Все те девочки на пляже в Биаррице - прелестные, нежные, которых Набоков позже опишет в «Лолите» с такой яркостью, что действительно впору будет обвинять в педофилии его, а не Гумберта, - все они были лишь ее предшественницами.

Шульгины снимали дачу в Рождествене - там было имение, принадлежавшее дяде будущего писателя. Они встречались в старом парке - шестнадцатилетний Владимир, живший неподалеку, и пятнадцатилетняя Валя. Впервые он увидел ее в июльский день, когда кругом сияло и зыбилось лето, а где-то далеко и неощутимо уже второй год тянулась война. «Она была небольшого роста, с легкой склонностью к полноте, что, благодаря гибкости стана да тонким щиколоткам, не только не нарушало, но, напротив, подчеркивало ее живость и грацию...» Ее чертами он наделял потом почти всех своих героинь. Очень скоро жизнь без Вали стала казаться Набокову физической невозможностью. Он говорил, что женится на ней, как только закончит учебу, она смеялась: «Ты нарочно говоришь глупости». В «Других берегах» он напишет о гувернере, пытавшемся подсмотреть за их объятиями в подзорную трубу, о том, как после переезда в Петербург эта любовь «дала длинную тонкую трещину» и как трещина эта стала почти незаметной на следующее лето. А потом - разрыв. Набоков утверждал, что не помнит, как, почему это случилось.

С попытки воссоздать эту любовь на бумаге в романе «Другие берега» начнется литературная биография Набокова. Темный румянец Вали, ее татарские горящие глаза живут во всех его текстах.

В 1917 году Набоковы переехали в Ялту, но еще до этого роман с Валей умер, высох. Было еще какое-то письмо от нее, одна мимолетная встреча, но из этой куколки никогда не вылупится бабочка. «Когда я думаю о моей любви к кому-либо, у меня привычка проводить радиусы от этой любви, от нежного ядра личного чувства к чудовищно ускользающим точкам Вселенной», - признавался Набоков. В тот момент самой ускользающей точкой Вселенной была Россия, страна, одарившая его восприимчивостью, чувством языка и ощущением отчаяния. Валя, ее смех, ее говорок, блеск ее глаз навсегда будут связаны для Набокова с Россией. «Потеря родины оставалась для меня равнозначной потере возлюбленной», - скажет он, описывая, как в Ялте ощутил горечь и вдохновение изгнания, держа в руках Валино последнее письмо.

Одна тень на двоих

Потом будет учеба в Кембридже. Потом отец писателя Владимир Дмитриевич погибнет от рук убийц.

В начале двадцатых Набоков окажется в Берлине. Он заводит разнообразные интрижки, даже собирается жениться - сначала на Романе Клячкиной. Но она отказывает Набокову: у нее роман с поэтом-турком, зачем ей еще один поэт? Потом на Светлане Зиверт - с ней Набоков даже был помолвлен. Родители Светланы поставили условие - сочинитель стишков должен найти работу. Карьера банковского служащего Набокова длилась всего три дня. Неудивительно, что родители Светланы решают расторгнуть помолвку. Но Набоков не приходит в отчаяние, он пишет стихи о любви и переводит.

Это было смутное, нищее время. Набоков снимался в массовке в кино, зарабатывая на кусок хлеба, собирался отправиться летом на юг Франции сезонным рабочим, а пока вел светскую жизнь.

И вот в мае 1923 года, через три месяца после расставания со Светланой, на одном из благотворительных балов он впервые увидел Веру Слоним, свою будущую жену. Потом он скажет в «Даре»: мало того, что она «была остроумно и изящно создана ему по мерке очень постаравшейся судьбой, но оба они, образуя одну тень, были созданы по мерке чего-то не совсем понятного, но дивного и благожелательного, бессменно окружавшего их».

Судьба и вправду очень старалась, плетя узоры, заманивая Набокова и Веру в свои сети. Вера была знакома с мальчиками из Тенишевского училища, где учился Набоков, но его не знала; она работала в издательстве, куда он приходил, но ее как раз не было на месте; наконец, она знала его стихи. Теперь он писал только для нее, она перепечатывала рассказы на машинке. Через два года такой идиллической жизни они поженились.

Он стал зарабатывать репетиторством - давал уроки тенниса, бокса, английского и французского языка. Получал небольшие гонорары за свои шахматные задачи. «Меня лично пленяли в задачах миражи и обманы, доведенные до дьявольской тонкости...» - признается он в «Других берегах».

Шахматы гипнотизировали Набокова своей силой, красотой, точностью всю жизнь. Говорят, он даже однажды проиграл будущему чемпиону мира Алехину. Роман «Защита Лужина», герой которого так похож на Алехина, Набоков напишет в 1929 году в Ле Булу - курорте на испанской границе. Кстати, оттуда Набоков и Вера привезли превосходную коллекцию бабочек.

Адюльтер по-французски

Кто-то из знакомых Набокова писал, что «жене своей он, вероятно, ни разу не изменил... знал только одно свое мастерство». Но была одна любовь в его жизни, которая чуть было не разрушила семью.

Семья - жена и маленький сын Дмитрий были вынуждены уехать из Германии в Прагу: Вера была еврейкой, а фашистский режим уже заявлял о себе. Набоков жил в Париже, где и познакомился с Ириной Гваданини.

Она славилась «неряшливыми связями» и писала стихи. А он тайно встречался с ней в Париже - и возвращался оттуда в Прагу. Целовал жену и ребенка, гулял с ними по паркам - и писал Ирине письма, в которых жаловался на «неизбежную вульгарность обмана». Вера долгое время ничего не знала или не хотела знать. Но неизбежное объяснение все же состоялось. Вера сказала, что, раз Набоков влюблен, он должен немедленно вернуться в Париж.

Биограф Эндрю Филд утверждает, что в письмах Набоков признался Ирине во всех прегрешениях и благодарил ее за наслаждение, которого не испытал с другими. Но на разрыв с женой он пойти не смог, связь с Ириной была прекращена.

Финал этого романа был не по-набоковски пошлым. Семья писателя жила тогда в Канне, семейная жизнь вроде бы налаживалась. И вдруг приезжает Ирина, без предупреждения появляется на каннском пляже - в тот момент, когда Набоков пришел с трехлетним Митей для утреннего купания. Она пытается объясниться, он просит ее немедленно уехать. Потом появляется Вера, семья уходит завтракать, а Ирина остается одна на пляже. Сразу после этой сцены Набоков отсылает Ирине ее письма и требует, чтобы она вернула все, что он ей писал.

Через много лет, направляясь в Швейцарию, разбогатевший, но очень прижимистый Набоков пошлет умирающей от нищеты Ирине Гваданини чек на скромную сумму. С той каннской встречи они не виделись никогда. Он выбрал семью, покой и успех.

Американская энтомология

В 1940 году немцы вошли во Францию. Больше медлить было нельзя - Набоков на последние деньги покупает билеты в Америку. Через много лет, вернувшись в Европу, он никогда не пересечет границу Германии: «Боюсь пожать руку убийце».

Америка приняла писателя легко. В 1945 году Набоковы получили американское гражданство. Он читает лекции по русской литературе, работает в энтомологическом отделе Нью-Йоркского музея естественной истории. В одном письме напишет: «Четыре дня в неделю провожу за микроскопом в моей изумительной энтомологической лаборатории, исследуя трогательнейшие органы. Я описал несколько видов бабочек, один из которых поймал сам, в совершенно баснословном ущелье, в горах Аризоны. Семейная жизнь моя совершенно безоблачна... Работа моя упоительная... Погружаться в дивный хрустальный мир микроскопа, где царствует тишина, ограниченная собственным горизонтом, ослепительно белая арена - все это так завлекательно, что и сказать не могу».

До бедной девочки, до Лолиточки, чье появление изменило и американскую литературу, и всю жизнь Набоковых, оставалось совсем немного времени. Она уже жила, отзывалась в Набокове дребезжащим восходящим ритмом. Она появилась на свет летом 1954 года.

Печатать «эту порнографию» Америка не рискнула. Издатель нашелся только в Париже. Критики поначалу вообще не заметили «Лолиту». Но после того как Грэм Грин назвал ее одной из лучших книг года, а во Франции она была запрещена министерством внутренних дел, начал разгораться скандал в Европе. В письме Набокову Грин писал, что в Англии за роман можно сесть в тюрьму, «но лучшего повода для этого не придумаешь».

В результате европейских скандалов «Лолита» стала бестселлером и в Америке. Стенли Кубрик, собиравшийся снимать кино, предложил автору приделать роману какой-нибудь хэппи-энд. «И я ли развратитель и злодей?» - говорил Набоков.

Бедная маленькая нимфетка затмила своим появлением все, что довелось написать ее создателю.

Настоящая любовь

Когда его спрашивали, испытывал ли он когда-нибудь ощущение, что его герои диктуют ему развитие сюжета, он возмущенно смотрел на дурака-интервьюера: «Вот уж нелепость! Писатели, с которыми происходит такое, - это или писатели очень второстепенные, или вообще душевнобольные».

Он так привык к этому вопросу, что научился отвечать на него легко, не задумываясь, даже не отгоняя мысль о Лолите. Эта своевольная девчонка, капризная угловатая нимфетка, не только продиктовала ему свою жизнь, но и написала сценарий набоковской жизни.

Лолита. Его последняя, а может быть, и главная любовь. Воспоминание о мимолетных соленых поцелуях десятилетней Колетт, о шелке и меде Валиной шеи, о смехе Светочки Зиверт, о сияющих глазах Романы, о давних прогулках с Верой - все это жило в нем. Все это было издевкой над его скучной и размеренной жизнью - преподавание, литература, семья, бабочки, шахматы. Наслаждения пожилого человека.

А когда появилась Лолита... Можно предполагать все что угодно: что сам Набоков заглядывался на нимфеток (не заглядывался). Что его просто не устраивало качество имеющейся порнолитературы и он решил написать нечто, от чего сам сможет возбудиться (порнолитературу не читал). Что он захотел что-то доказать ханжеской Америке и «весь мир заставить плакать о бедной девочке моей». Но гораздо проще предположить, что это сама Лолиточка, лукавая бестия, нашептала ему свои стыдные тайны.

«Мы, видите ли, не половые изверги, - писал стареющий Набоков, признаваясь всему миру в своей последней, единственной, волшебной любви. Любви, которой не было в реальной жизни, которая вся, от первого взгляда до последнего вздоха, была из того «сонного мира», в который он все чаще уходил. - Мы несчастные, смирные, хорошо воспитанные люди с собачьими глазами, которые достаточно приспособились, чтобы сдерживать свои порывы в присутствии взрослых, но готовы отдать много, много лет жизни за одну возможность прикоснуться к нимфетке. Подчеркиваю - мы ни в каком смысле не человекоубийцы. Поэты не убивают».

Поэты не убивают, господа присяжные заседатели. Поэты влюбляются, сходят с ума, на протяжении сотен страниц признаются в этом, потом методично переводят свое безумие с английского на русский. А нимфетки говорят им в ответ: «Гудбай-ай!» - и уходят к молодым и сильным. Поэты стареют, а нимфетки смеются над ними, бесстыдно улыбаются вишневыми губами, дразнят голыми коленками. Такой была и Лолита - «моя американская, милая, бессмертная, мертвая любовь; ибо она мертва и бессмертна».

Сон у озера

«Исповедь светлокожего вдовца» принесла около четверти миллиона долларов, еще 200 тысяч писатель получил за работу над экранизацией. Благодаря Ло Набоков смог позволить себе то, о чем давно мечтал: например, жить в отеле у озера.

Сюда, в Швейцарию, в Монтре, Набоков с Верой приехал после двадцати лет жизни в Америке. На вопрос, почему он все-таки уехал из Штатов, Набоков отвечал неискренне: «Здесь, в Монтре, я испытываю ту же ностальгию по Америке, какую испытывал в Европе по России». Последние семнадцать лет, с 1960-го по 1977-й, Набоков провел в отеле «Палас», что стоит прямо на берегу Женевского озера.

В его жизни ничего не происходило. Он дает интервью, в которых его чаще всего спрашивают, почему он так любит ловить бабочек. «Невозможно объяснить эту страсть человеку, который никогда этим не занимался», - отделывается Набоков. Впрочем, иногда признается, что страсть эта сродни счастью, которое испытываешь, занимаясь литературным творчеством.

В начале своего швейцарского затворничества он еще ездил по Европе (сын Набоковых Дмитрий учился в Милане оперному искусству), приезжал и в Америку. Но его манили европейские бабочки, а Женевское озеро на закате было чудо как хорошо. Набоков собирался (так и не собрался) издать несколько энтомологических трудов: научный труд о европейских бабочках и альбом произведений живописи, где будет представлена эволюция изображения бабочек в картинах художников мира.

Тот призрачный мир, о котором Набоков писал в каждом романе, постепенно обступал его. Ему снились тихие уютные кошмары, отец, давно погибший, мать, умершая в нищете в Праге, брат, с которым никогда не было общего языка, Россия, от чьего языка он отказался. «Когда мне снятся умершие, они всегда молчаливы, озабочены, смутно подавлены чем-то, хотя в жизни именно улыбка была сутью их дорогих черт».

Когда-то, еще в Америке, одна из студенток встретила своего преподавателя, мистера Набокова, спешившего с сачком охотиться на бабочек. Она сказала, что очень волнуется, потому что не все успела прочесть к экзамену. Он беспечно ответил: «Жизнь прекрасна. Жизнь печальна. Вот и все, что вам нужно знать». Через три десятка лет, в июле 1977 года, когда в России книги Набокова будут под запретом, а в Америке он уже будет считаться «великим американским писателем», когда фильм Кубрика провалится, а героиня следующей экранизации «Лолиты» еще не родится, - Набоков умрет.

Жизнь оказалась прекрасной и печальной, скоро эта декорация совсем рухнет, все расползется, упадет. Винтовой вихрь закрутит пыль, тряпки, раскрашенные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, Россию, Европу, Америку, английские и русские романы, стихи, надгробный камень с надписью «Набоков, писатель». А бабочка-Лолита бесстыдно распрямит сбитые в кровь острые коленки, уже собираясь взлетать.

Мария Ганина
журнал «Сумбур»

читать стальные статьи полностью:

http://create-daydream.narod2.ru/nabokov_vladimir/

Владимир Владимирович Набоков - 1898-1977

http://www.stihi.ru/diary/zhanet/2008-08-02

читает Борис Ветров

nabokow wladimir lunnaja noch

nabokow wladimir mne tak prosto i radostnonabokow wladimir perwaja ljubownabokow wladimir pridawlen dushnoju dremotojnabokow wladimir w hrustalxnyj shar zakljucheny my bylinabokow wladimir w polnolunie