- Сделал мне ребенка, а теперь спрашивает, поеду ли я с ним?
- Поэтому и спрашиваю.
- Не поеду! Не поеду, пока не признаешься, что в Париже ты все это
специально подстроил. Ты заплатил за объявление, в котором были точно
описаны и мои волосы, и вся моя внешность! Признайся, что потом ты вырезал
это объявление из газеты и сам положил его в мой почтовый ящик на улице
Filles du Cal-vaire! Когда ты признаешься, что мы вместе с тобой

учили математику в моей квартире в Париже? Когда признаешься, что писал
мне письма с войны, из Боснии? Когда признаешься, что из Италии наговаривал
на мой автоответчик сообщения длиной в несколько часов? Когда признаешься,
что постоянно пытаешься усвоить седьмой урок своего курса "Как быстро и
легко забыть сербский"? Когда признаешься, что тебе известно, кто я такая?
Он посмотрелся в воду под Западными воротами Котора и бросил:
- Ты и сама не знаешь, кто ты такая...
- Но ты не ответил мне. Посмотри на меня! Неужели ты не узнаешь меня,
любовь моя, пусть даже я и поседела? Неужели же ты не любил меня в Греции на
спине белого быка?
Вместо ответа он протянул мне маленькую коробочку в форме деревянной
колокольни, внутри которой был стеклянный пузырек.
- Что это такое? - спросила я.
- Называется "Роза Кипра" - "Rose de Chypre". Тот, кто умеет читать
запахи, прочитает и этот и узнает, что любовь длится столько же, сколько
сохраняется запах в этом пузырьке. Это ароматическое масло, которым
пользовалась моя мать Катена. Ты заслужила его, как только поседела. А
поседела ты оттого, что они, обе эти женщины, боролись за тебя. Мне было
интересно узнать, какая из них перетянет тебя на свою сторону. И именно та,
что была твоей, потеряла тебя. Потеряла тебя тетка Анастасия, которая, даже
еще не зная тебя, так боролась за тебя заранее, в Италии. А завоевала тебя,
причем одним махом, женщина из Салоник, моя мать Катена.
- О чем ты говоришь?
- Пытаюсь ответить на твой вопрос, знаю ли я сам, кто я такой.
Мой вопрос был другой: помнишь ты меня или не помнишь? Я могу напомнить
тебе. - Тут я вынула из кармана клубок темно-красной шерсти. - Тебе знакомо
вот это?
Никогда в жизни не видел.
- Да неужели?

Тут я размотала клубок, и в самой глубине его оказалась записка с
номером телефона, который он мне послал и которым я не захотела
воспользоваться,
- Ты знаешь этот номер телефона? Здесь записка с номером твоего
телефона. Такой же, как в объявлении, по которому я тебя нашла. Теперь ты
признаешься в том, кто ты такой?
Будто бы переломив что-то внутри себя, он наконец сказал:
- Ну что ж, давай попробуем ответить на твой вопрос... Помнится мне, -
продолжил он, - в трудные периоды жизни я забывал имена мужчин, женщин и
детей, окружавших меня. Тогда я пользовался одной хитростью. Для того чтобы
не потерять их навек, я записывал эти имена на воде. Может быть, вода
ответит на твой вопрос.
- Вода? Ты издеваешься?
- Вода может научиться говорить. Если застать ее врасплох, пока она не
спит. Потому что вода умеет и спать, и говорить. Как человек. Или, лучше
сказать, как женщина. Я могу научить ее выговорить какое-нибудь имя.
- И что же, заговорила твоя вода?
- Нет. Она не может выговорить твое французское имя. Вода вообще не
умеет говорить по-французски. А эта веда не может выговорить и мое имя.
- И что ж ты теперь будешь делать? - спросила я и поцеловала его в
плечо.
- Ничего. Я согласился на то, чтобы вода дала тебе другое имя.
Какое-нибудь такое, которое она сможет выговорить.
- А твое? Тебя вода тоже окрестила?
- Да, и сейчас ты это имя услышишь. Я научил воду произносить его.
Тут мы спустились с моста к воде, он сдвинул с места один из камней и
сказал:
- Доброе утро, вода моя дорогая!
Вода издала такой звук, будто она лакает, пьет. Потом пучина внятно
произнесла мое тайное имя, которое стегнуло меня, как запах огня. Вода
сказала:
- Европа.

- А твое имя? - испуганно спросила я Тимофея. Он сдвинул с места другой
камень и прошептал:
Одно око водяное, Одно око огненное - Лопнуло водяное И угасло
огненное...
Вода отозвалась и на это. Она составляла слово. Это было совсем ясно
слышно. Она пыталась выговорить имя. Его тайное имя.
- Балканы, - сказала вода.
- Что это значит? - спросила я Тимофея.
- Это значит, что свой седьмой урок я выучить не сумел, - ответил он.
И тут Тимофей Медош предстал передо мной таким, будто я увидела его
впервые в жизни. Его взгляд зарос лишайником, бурьяном и плесенью. Казалось,
ему больно смотреть. Я обнюхала его. От него совершенно ничем не пахло. Ни
лицо, ни волосы, ни рубашка - ничто не имело запаха. Не пахло ни потом, ни
мужчиной, ни женщиной...
- Прекрасно, душа моя, - сказала я ему, - теперь нам снова ясно, кто
есть кто в этой истории. И теперь настал момент, чтобы из этой кровати на
три персоны исчез ты, потому что скоро появится ребенок...
Я твердо знала, что мне делать. Я вернула Тимофею все его подарки,
сварила ему суп из пива с травами и покинула его навсегда. Из особняка
Врачей я не взяла ничего. Даже свои мелочи и вещицы, которые находились в
капитанской шкатулке.
Так закончилась моя "Тропинка в высокой траве". В тот же день я одна
вернулась к себе домой в Париж.