'Ladies should not be kept waiting, Lord Arthur,' said Mr. Podgers,
with his sickly smile. 'The fair sex is apt to be impatient.

Она ещё не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.

Спокойно дышат моря груди,
Но, как безумный, светел день.
И пены бледная сирень
В черно-лазоревом сосуде.

Да обретут мои уста
Первоначальную немоту,
Как кристаллическую ноту,
Что от рождения чиста!

Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись,
И, сердце, сердца устыдись,
С первоосновой жизни слито!

Пелагия прошмыгнула в библиотеку, вполголоса поздоровалась с отцом
Усердовым, выписывавшим что-то из богословских книг для будущей проповеди.
Больше всего на свете отец Серафим обожал проповедовать перед паствой.
Поучения произносил ученейшие, с множеством цитат, и замечательные по
протяженности. Готовился всерьез, подолгу. Беда только, никто не хотел
внимать его учености.

Вот мы и снова вместе мой терпеливый и внимательный читатель Осень вступила в свои права насытив воздух прелью увядания и мускусом созревших плодов На смену летнему томлению пришла терпкая нота соединения цветом и запахом притягивающихся друг к другу и страстно сливающихся в единство женских и мужеских тел чтобы в золотые(белые) июньские ночи наши дома вновь посетила тайна нового рождения касание божественной искры следующей за интимной близостью осенних ночей Тайна сопровождает всякое наше движение предопределяя тот единственно возможный путь которым награждает нас судьба И наиболее очевидно это в отношениях мужчин и женщин С детских лет встречая и сравнивая разные пары я поражался той тонкой грани приятия и неприятия по которой балансирует человеческое и животное превращая стремление друг к другу либо в феерический праздник любви и созидания либо в бесконечные круги ада рабства и насилия Как же происходит в нашей душе этот выбор между болью и радостью надеждой и отчаяньем У меня как и у вас мой добрый друг всякое чувство начиная с десятилетнего возраста обретало сначала запах и вкус потом звук и цвет и лишь некоторое время погодя музыку касания и дыхания обыкновенно называемую речью Я бесконечно благодарен всем достаточно терпеливым моим возлюбленным которые выдержали тот внутренний мучительный процесс переплавки животного чувства в человеческую речь а особенно тем из них которые за это время не расставались с надеждой несмотря на мою зачаточную сексуальную грамотность и вопиющую эгоистическую неблагодарность Пройдя это горнило страсти боли и отчаяния годам к 30-35 я наконец научился слышать а не только слушать отдавать а не только отдаваться и начал выслушивать в свой адрес не только слова недоумения и проклятия но и слова благодарности и признательности Теперь по прошествии всего двенадцати лет как я по самоощущению достиг гармонии обыкновенно нарекаемой зрелостью я могу всякое новое чувство включать во всё усложняющийся мир моей души не разрушая её и принимая тех кто постучался в моё сердце без лжи и страха быть отвергнутым другими не менее дорогими мне людьми только потому что они существуют одновременно и последовательно я могу воздать пусть и запоздалую благодарность тем кого мне суждено было потерять но о которых я вспоминаю с тёплым и нежным откликом в моём сердце Я не стану утомлять тебя читатель перечислением имён каждое из которых слетало с моих уст в тех восторгах с которыми я соединял наслаждение и негу даримые их обладательницами могу лишь заметить что для меня слово любовь звучит в более чем трёх десятках имён и не менее пяти языках на которых говорили со мною избравшие меня и разделившие со мной лучшие минуты и лучшие явства этого несовершенного мира Наверное поэтому будучи столь многословен в выражении своих чувств я никогда не скажу тебе мой единственный друг что люблю тебя а постараюсь обойтись другими не менее прекрасными словами всякий раз рисуя новый образ тревожа твоё воображение Этот образ который не принадлежит ни его создателю ни тому в чьём сердце он возникает и есть то соединяющее нас иногда на мгновения иногда на долгие годы чувство единения имя которому мы никогда не найдём Эта тайна всякий раз будет удивлять новизной и наполнять верой ещё не умершие сердца

Глаза с туманной поволокою,
Полузакрытые истомой,
Как ваша сила мне жестокая
Под стрелами ресниц знакома!

Руками белыми, как лилии,
Нас страсть заковывает в цепи.
Уже нас не спасут усилия.
Мы пленники великолепья.

О взгляды, острые, как ножницы!
Мы славим вашу бессердечность
И жизнь вам отдаем в заложницы,
Чтоб выкупом нам стала вечность.

1842

перевод Бориса Пастернака

Все кончено; ничего не замечающие двое теперь лежат, обессилев, бессознательно повторяя позу самого первого, строго клинического своего совокупления: пациент на спине, а врач у него на груди, уронив голову ему на плечо; однако на этот раз их руки нежно сжимают друг друга, пальцы тесно сплетены. Их немые зрители еще несколько мгновений наблюдают, но вдруг, словно наскучив ожиданием и недовольные их неподвижностью, прекращением действа, отворачиваются и, запинаясь и шаркая, исчезают, истаивают во тьме забвения

Ей-Богу, грех в такую ночь
Не выйти на свиданье к городу и снегу
на улицы, уставшие от бега
обветренных машин,

Увидеть отражение души
В колодце черного двора
И вспомнить, вспомнить,
вспомнить про вчера,
Уснувшее в заснеженной тиши, тиши, тиши.

Как белые ночные мотыльки
Как белые ночные мотыльки
Летают возле фонарей снежинки -
Пылинки вечности по имени зима.

И белыми громадами дома
нависли над безлюдьем тротуаров.
Зияя трещинами арок,
По городу идет зима.

О, сколь прекрасно это полотно,
Природой сотканное за ночь!
Какая щедрость в каждом из мазков!

Сугробами скамейки над рекой,
Едва подернутой туманом.

Нахохлившись, ворона на снегу
Чернеет - не отбилась бы от стаи.

Как часто ночью город дарит то,
Как часто ночью город дарит то,

Что утром мы порой, что утром мы порой,что утром мы порой

Не замечаем

Все мы бражники здесь, блудницы,
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,
Так странен дымок над ней.
Я надела узкую юбку,
Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:
Что там, изморозь или гроза?
На глаза осторожной кошки
Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.

Есть игра: осторожно войти,
Чтоб вниманье людей усыпить;
И глазами добычу найти;
И за ней незаметно следить.

Как бы ни был нечуток и груб
Человек, за которым следят, —
Он почувствует пристальный взгляд
Хоть в углах еле дрогнувших губ.

А другой — точно сразу поймет:
Вздрогнут плечи, рука у него;
Обернется — и нет ничего;
Между тем — беспокойство растет.

Тем и страшен невидимый взгляд,
Что его невозможно поймать;
Чуешь ты, но не можешь понять,
Чьи глаза за тобою следят.

Не корысть, не влюбленность, не месть;
Так — игра, как игра у детей:
И в собрании каждом людей
Эти тайные сыщики есть.

Ты и сам иногда не поймешь,
Отчего так бывает порой,
Что собою ты к людям придешь,
А уйдешь от людей — не собой.

Есть дурной и хороший есть глаз,
Только лучше б ничей не следил:
Слишком много есть в каждом из нас
Неизвестных, играющих сил...

О, тоска! Через тысячу лет
Мы не сможем измерить души:
Мы услышим полет всех планет,
Громовые раскаты в тиши...

А пока — в неизвестном живем
И не ведаем сил мы своих,
И, как дети, играя с огнем,
Обжигаем себя и других...

Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем,
у каждой эпохи свои подрастают леса...
А всё-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем
поужинать в "Яр" заскочить хоть на четверть часа.

Теперь нам не надо по улицам мыкаться ощупью.
Машины нас ждут, и ракеты уносят нас вдаль...
А всё-таки жаль, что в Москве больше нету извозчиков,
хотя б одного, и не будет отныне... А жаль.

Я кланяюсь низко познания морю безбрежному,
разумный свой век, многоопытный век свой любя...
А всё-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему
и мы до сих пор все холопами числим себя.

Победы свои мы ковали не зря и вынашивали,
мы всё обрели: и надежную пристань, и свет...
А всё-таки жаль — иногда над победами нашими
встают пьедесталы, которые выше побед.

Москва, ты не веришь слезам — это время проверило.
Железное мужество, сила и стойкость во всём...
Но если бы ты в наши слёзы однажды поверила,
ни нам, ни тебе не пришлось бы грустить о былом.

Былое нельзя воротить... Выхожу я на улицу.
И вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот
извозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается...
Ах, нынче, наверное, что-нибудь произойдёт.

Д. ДАВЫДОВУ

Пока с восторгом я умею
Внимать рассказу славных дел,
Любовью к чести пламенею
И к песням муз не охладел,
Покуда русский я душою,
Забуду ль о счастливом дне,
Когда приятельской рукою
Пожал Давыдов руку мне!
О ты, который в пыл сражений
Полки лихие бурно мчал
И гласом бранных песнопений
Сердца бесстрашных волновал!
Так, так! покуда сердце живо
И трепетать ему не лень,
В воспоминаньи горделиво
Хранить я буду оный день!
Клянусь, Давыдов благородный,
Я в том отчизною свободной,
Твоею лирой боевой
И в славный год войны народной
В народе славной бородой!

Сегодня зимний город так красив!
Не тая, снег укутывает плечи,
И дня палитру заслоняет вечер,
До горизонта ширму опустив.

Метель поёт, и в вальсе фонари,
Едва успев зажечься, завертелись.
Сугробы важно вдоль дорог расселись
И тихо повторяют: раз, два, три...

Душа моя так празднично легка!
Снежинки, словно капли молока
На скатерти сиреневого цвета.

Кружится на морозе голова.
И я роняю медленно слова
Ещё не завершённого сонета.

ab gedichte

Стремись в заоблачные выси...
Спеши, дорога коротка.
И ты пришел не на века -
на миг расцвета чувств и мысли.
И все, что было до тебя
Прими, как милостыню нищий.
Раздай ту радость, что отыщешь,
печали пряча и копя.
Поставь себе любой предел,
перешагни его... и снова,
И пусть в сердцах осядет слово,
которое сказать посмел.

Не позволяй лениться телу,
Уму не должно отдыхать.
И праздность вязкая опять
Вернет к начальному пределу.
Вгрызайся в мелочи и сны,
Ищи частиц элементарных
В природе, в измах элитарных,
Чтоб стали гении ясны.
Не уворуй чужих ключей,
Но постучись в любые двери
Предощущение проверить,
что корень истины - ничей.

Найдя в скелете мирозданья,
Который сам построил ты,
Ячейки черной пустоты,
Разрушь его до основанья.
Как муравей, начни опять
Искать гармонии единой.
Не утешайся половиной,
Где можно целое объять.
Будь у наитий в кабале,
Но поверяй их ритмом чисел.
Стремись в заоблачные выси,
Но стой при этом на земле.

— Не будем больше говорить, мой друг, — сказал Пьер.
Так странно вдруг для Наташи показался этот его кроткий, нежный, задушевный голос.
— Не будем говорить, мой друг, я все скажу ему; но об одном прошу вас — считайте меня своим другом, и ежели вам нужна помощь, совет, просто нужно будет излить свою душу кому-нибудь — не теперь, а когда у вас ясно будет в душе, — вспомните обо мне. — Он взял и поцеловал ее руку. — Я счастлив буду, ежели в состоянии буду... — Пьер смутился.

Погибла ли я для любви князя Андрея, или нет?» — спрашивала она себя и с успокоительной усмешкой отвечала себе: «Что я за дура, что я спрашиваю это? Что ж со мной было? Ничего. Я ничего не сделала, ничем не вызвала этого. Никто не узнает, и я его больше не увижу никогда, — говорила она себе. — Стало быть, ясно, что ничего не случилось, что не в чем раскаиваться, что князь Андрей может любить меня и такою. Но какою такою? Ах Боже, Боже мой! Зачем его нет тут!» Наташа успокоивалась на мгновенье, но потом опять какой-то инстинкт говорил ей, что хотя все это и правда и хотя ничего не было, — инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к князю Андрею погибла.

— Ну да это всё равно, — сказал князь Андрей. — Передай графине Ростовой, что она была и есть совершенно свободна, и что я желаю ей всего лучшего.

Пьер взял в руки связку бумаг. Князь Андрей, как будто вспоминая, не нужно ли ему сказать еще что-нибудь или ожидая, не скажет ли чего-нибудь Пьер, остановившимся взглядом смотрел на него.

— Послушайте, помните вы наш спор в Петербурге, — сказал Пьер, помните о…

— Помню, — поспешно отвечал князь Андрей, — я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу.

— Разве можно это сравнивать?… — сказал Пьер. Князь Андрей перебил его. Он резко закричал:

— Да, опять просить ее руки, быть великодушным, и тому подобное?… Да, это очень благородно, но я не способен aller sur les brisees de monsieur. — Ежели ты хочешь быть моим другом, не говори со мною никогда про эту… про всё это. Ну, прощай. Так ты передашь…

Милорд , разве сам тот факт , что мой клиент совершил поступок столь бессмысленный , как обращение в суд , не доказывает с совершенной ясностью его невменяемость ?
Дело закрывается ipso facto .
По счастью, мой разум не пострадал нисколько , как и все прочие мои способности .

By Stephen Fry

Сороки две присели
на иву у ручья
И дружно загалдели

(во сне увидел я )

Скажите мне сороки
О чём трещите вы?
Они мне отвечали...

(да я забыл увы)

Смерть верно помогает
рождённому любить-
он больше не страдает

Я ранен светлой стрелой - меня не излечат.
Я ранен в сердце - чего мне желать еще?
Как будто бы ночь нежна, как будто бы есть еще путь -
Старый прямой путь нашей любви.

А мы все молчим, а мы все считаем и ждем,
А мы все поем о себе - о чем же нам петь еще?
Но словно бы что-то не так,
Словно бы блеклы цвета,
Словно бы нам опять не хватает Тебя...

Серебро Господа моего...
Серебро Господа...
Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?
Серебро Господа моего...
Серебро Господа...
Выше слов, выше звезд,
Вровень с нашей тоской...

И как деревенский кузнец, я выйду засветло.
Туда, куда я - за мной не уйдет никто.
И может быть, я был слеп,
И может быть, это не так,
Но я знаю, что ждет перед самым концом пути.

Серебро Господа моего...
Серебро Господа...
Ну разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?
Серебро Господа моего...
Серебро Господа...
Выше слов, выше звезд,
Вровень с нашей тоской...

Отчего бы не поговорить с хорошим человеком?

- Здравствуй, человек.

Твой ли за стенкой век,

ласкается, жмется собакой

или, напротив, бросается забиякой

на тебя же, твоих друзей?

Нет? Садись, чаю попей.

Хочу рассказать, как искала друга.

Честно? – искала друга как Бога.

Тревога

озадачивает с этим в связи,

ведь у кого ни спроси - десятки и сотни близких.

И это в начале жизни!

Что же ещё впереди?

А я как-то мало знакома

с правилом позитива,

что искомо многими на своем пути.

И если друг, как Бог, простит

и печаль, и глупые мысли

в знак очищения,

и сон до обеда по воскресениям:

«забыла о встрече, прости»…



Что? Тебе надо идти?

Ну, ладно, давай, бывай.

Заходи, если что, на чай.

Человек человеку рад;

если ж радость и боль невпопад,

ничего - помолчим, помечтаем

о своём вечерком за чаем,

опуская на донышко чашки взгляд.

Много ли мест, где так

незатейливо без приглашения,

без ожидания утешения

принимают путника лет дцати?

Ну, всего, не прощаюсь, успеха в пути.