Сочинение
Как я провел свой первый день на воле.
Когда я вышел из тюрьмы, первое, что меня поразило, заставило трепетать сердце и жадно втягивать этот мир в себя - это запахи. Они были повсюду, и такие разнообразные, что я даже сравнить их ни с чем не мог - ни с ароматом чефира, ни с тяжелым запахом кирзачей охранников, ни с терпким дыханием моего любовника. О, Алик, увижу ли я тебя вновь?..
Я сел в пустой автобус, который, по мере приближения к городу, заполнялся вечно вольными людьми. Они смотрели на меня, и казалось, что они считывают с моего лица все семь лет моего заключения, злоключения. Наверняка, в их взглядах этого не было, скорее всего в их взглядах вообще не было эмоций, но по сравнению с одеревенелыми лицами моих сокамерников, по сравнению с мрамором тюремной элиты, казалось, что пассажиры перевозбуждены...
В центре города, справа от площади, находился офис по наблюдению за освободившимися, где мне было необходимо зарегестрироваться и получить направление на работу. Если где-то построили тюрьму, то самый ближайший город оказывается очень зависим от нее. Пекари, прачки, кузнецы, и даже проститутки обслуживают нас - выброшенных за границу социальной нормы, аутсайдеров, низшую, казалось бы, касту...
Мне сразу предложили работу водовоза. Я отказался. Потом - водителя мусорной машины. Я отказался. Потом - учителя младших классов... Я отказался. Потом - продавца в ювелирном магазине. Я отказался. Потом - непризнанным гением. Я отказался (именно эта профессия и завела меня за решетку). Потом, когда они узнали про мои три образования - проктологом. Я отказался. Хотя это было до сих пор лучшим из предложенного, жоп я уже насмотрелся достаточно, кроме того - жопа она и есть жопа, а карму я хотел изменить больше всего. Потом поступило предложение стать женщиной. Я отказался - это слишком ответственно. Потом клерк покопался в бумагах и нашел бланк с вакансией профессора литературы. Я подумал и отказался. Так я не стал режиссером, оператором мобильной связи, бизнесменом, дочерью бизнесмена, собачкой бизнесмена, садовником-любителем и садовником-ненавистником, эксгибиционистом-практиком, биологом, растаманом, соседом, странником, ковыряльщиком в собственном носу, пастором, любовником прекрасной девушки (потому что это нужно было совмещать с "любящим отцом большого семейства"), скучающим наблюдателем, переводчиком с египетского, англичанином, себаритом, расщепленным атомом, благодарным слушателем, неблагодарной сволочью, звездой телевидения, бумагомарателем...
В поисках пригодной вакансии клерк вспотел. Он нервничал, как и всегда, когда к нему приходили бывшие зэки. Он старался удовлетворить наши мечты и был полностью зависим от них - от нас. От наших внутренних желаний, которые мы сами толком не понимали. Мы - такие опустошенные, удивленные и чужие - ждали от него чуда. Ждали, что он найдет нужное слово, ту категорию, куда мы со своими страстями и терзаниями впишемся идеально. И он старался. Он старался почти искренне - он не хотел оказаться по ту сторону баррикад за наплевательское отношение к своей профессии, которая ему была дана свыше. Но я не уважал его. В его старании было слишком много страха. Тем не менее, как и все мои предшественники, чуда я ждал. Время шло. Он перекопал все свои бумаги по нескольку раз, опять и опять тщетно перебирая варианты: охотник за привидениями? театральный критик? человек-амфибия? белка летяга? робот-полицейский? Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. - отвечал я ему, пытаясь в миллиардный раз понять свою сущность. Наконец, закончились все его предложения. Он страдальчески поднял глаза, понимая, что не справился со своей работой. Его взгляд просил, чтобы я согласился хоть с одним из предложений, но для меня компромисы закончились несколько лет назад (о, Алик, увижу ли я тебя вновь?). Время шло. Я не хотел, я не мог позволить себя стать не собой из жалости. У него свой путь, у меня - свой, и я решил стоять на этом окончательно, еще когда раздвигались бесконечно закрытые двери тюрьмы. Я смотрел на его дрожащие руки и боролся со своей слабостью. Боролся с его слабостью...
Время шло. Скрип двери несколько привел нас в чувство. В кабинет вошла секретарша, и, кривя губы, что ее абсолютно не красило, кинула на стол несколько бланков: новое. В глазах моего оппонента вскипела надежда, он схватил листки и жадно стал поглощать их глазами. А я ждал. По своей воле клерк, не произнося ни слова, сразу отринул все предложения, он даже их кинул в корзину, оставив в руках всего один лист. На его лице явственно проступило ликование, стопроцентная уверенность в том, что он не сплоховал, что он занимает правильное место в жизни. Он торжественно и даже немного высокомерно, что в его-то статусе было неправомерно (но я сразу же простил), протянул мне этот лист. Я спокойно - потому что понимал, что это и есть моя дальнейшая судьба, как ни крути - взял его в руки. Мой взгляд случайно дернулся (что неудивительно, учитывая резкую перемену режима) и я увидел, как перескакивает минутная стрелка часов. 00/00. Наступило 23 октября... и мой первый день на воле закончился.
