Жёлтое Семя

Две стороны одного Даля

Две стороны одного Даля.
Выдающийся артист как лишний герой
своего времени


Не верится, что Олегу Далю могло бы исполниться шестьдесят пять, не укладывается в голове и то, что последние двадцать пять лет мы прожили без него. Дурашливый шут с глазами, полными слез. Вечный мальчик с недетским потухшим взором. Искрометный ловец жизни, дошедший до крайней степени отчаяния…

Непонятно вообще, как он жил. С таким тягостным надрывом в душе, накрытый тяжелой волной депрессии, от которой его смогла освободить только смерть. Уныло бредущий по замкнутому кругу: отчаяние — алкоголь — отчаяние, он не находил успокоения нигде. Ни в семье, где его любили и понимали, ни в новых ролях. Почему его держало за горло непроходящее чувство неудовлетворенности жизнью, что мешало ему наконец примириться с ней? Ему, популярному и востребованному артисту, которого боготворили зрители.

«Молодой, здоровый, работа у тебя есть, квартира, женщины тебя любят. Живи и радуйся. Чего тебе еще надо?» — восклицает один из друзей Зилова, заставший его в обнимку с двустволкой.

Даль мечтал сыграть главного героя «Утиной охоты», возможно, и потому, что был болен той же безысходной, ничем не вытесняемой тоской и так же не знал, чего, собственно, еще-то надо. При том, что, в отличие от Зилова, он не растратил себя впустую, умел ценить семью, много работал. Может, это кара небесная — за талант, за успех, за признание? Или неминуемая участь живущих на последнем дыхании?

Его травили, его запрещали снимать, фильмы с его участием фатально оседали на полке или шли малым экраном. Однако находились упрямые режиссеры, отстаивавшие именно Даля и не желавшие снимать никого, кроме него. Их упрямство вознаграждалось точным попаданием в образ: он был из тех незаменимых, которые, вопреки расхожему утверждению, все же есть.

Даль очень тщательно выбирал роли, примерял их на себя, отказываясь не только от бездарных и заказных сценариев, но и от тех, которые, как ему казалось, были «сшиты» не на него. «Упустил» Женю Лукашина из «Иронии судьбы…», бортинженера Скворцова из «Экипажа», Мирою из «Безымянной звезды»… Очевидно, для актера было крайне важно, чтобы герой был ему близок, а может, он хотел и на экране оставаться собой?

Светлое прошлое

Говорят, он был похож на своих героев: играл мечтательных романтиков и тех, в кого они превращались, перемолотые жизнью. Одни были с горящими глазами, полными надежд, во взгляде других сквозила плохо скрываемая безысходность. Одних ожидала долгая счастливая жизнь — для других «все было поздно».

Первые несли на себе печать оттепели с ее наивным максимализмом, завораживающей искренностью и безусловной верой в то, что все получится.

В этом светлом прошлом друзья, как первоклассники, влюблялись в одну девушку, водившую «Первый троллейбус» (режиссер И. Анненский). Непризнанный до поры до времени гений Алик Крамер даже на пляже не расставался с печатной машинкой и плакал от музыки Баха («Мой младший брат», режиссер А. Зархи). Два «маленьких солдата», два Жени — Соболевский из «Хроники пикирующего бомбардировщика» (режиссер Н. Бирман) и Колышкин из фильма «Женя, Женечка и «катюша» (режиссер В. Мотыль) упрямо от-стаивали несравненное право — оставаться собой. Даже на войне, где, казалось бы, любая индивидуальность стирается в ровную шеренгу.

Женя Колышкин пришел на смену шпаликовским мальчикам, пошатнув святую уверенность шестидесятников в том, что «бывает все на свете хорошо» грустной мудростью Окуджавы. Эликсир счастья — «капли датского короля», — безусловно, «сильнее клеветы, страха холеры…», вот только найти его не удается, даже обойдя целый свет.

Мальчишеская застенчивость Колышкина сочеталась с недетским бесстрашием. Ему не просто мерещились мушкетеры — он готов был вызвать на дуэль генерала и «набить лицо» всякому, кто дурно отзовется о Женечке Земляникиной. Он не попадал в дурацкие ситуации — он их буквально притягивал: случайно палил из «катюши», по рассеянности оказывался во время купания на женской территории, нечаянно забредал в новогоднюю ночь к немцам. Щемящая интеллигентность Колышкина, его невоенная мечтательность и полное пренебрежение к времени и месту выдавали существование особого измерения, в котором он жил (или выживал?). Даль сыграл книжного мальчика на войне с какой-то особой затаенной нежностью к своему герою, улыбаясь вместе с ним парадоксальному смешению неуверенности и бескомпромиссности.

Женя не вырастет и не повзрослеет — смерть Женечки, расколовшая его мир, как стеклянный шар, мимоходом расстрелянный солдатами, погасит его взгляд, но не изменит внутренне. Над его трогательным неумением шагать строем перестанут смеяться, интуитивно почувствовав масштаб личности и ее нешуточный трагизм, невидимый глазу.

Время Теней

Эпоха больших надежд сменилась тяжелым застойным отчаянием и безверием. В начале 70-х Даль сыграл Шута в «Короле Лире» — бесстрашного пророка, слова которого никто не воспринимает всерьез. «Мальчик из Освенцима, которого заставляют играть на скрипке в оркестре смертников; бьют, чтобы он выбирал мотивы повеселей… Искусство, загнанное в псарню, с собачьим ошейником на шее…» — таким видел Григорий Козинцев своего героя. Таким был Даль на экране.

Его Шут, преданный Лиру, изломанный людской глухотой, просит нанять учителя, способного научить его врать. Однако едва ли кто сможет исправить «рассудительного дурака», полубезумного в своей вере праведника. Один посмеется, другой не поверит, третий грубо оттолкнет. Но никто не услышит или не захочет услышать…

Похоже, мало что изменилось с шекспировских времен. Угрюмые 70-е были переполнены язвительными Шутами, утратившими праведность, но одержимыми поисками истины и смысла жизни («Неоконченная пьеса для механического пианино», «Отпуск в сентябре», «Плохой хороший человек»…).

Даль, кажется, взрослел вместе с временем: иными стали его герои, в которых с трудом, но все же можно было различить черты былых романтиков. Его герой раздвоился в 1972 году, когда, согласно сюжету шварцовской «Тени», актер сыграл одновременно две роли: благородного Ученого и его серую Тень.

История про то, как бездушное ничтожество заняло место восторженного романтика, стремящегося изменить мир, стала необычайно символична для 70-х. Но если в сказке еще можно было восстановить справедливость одним лишь окриком: «Тень, знай свое место!», то за ее пределами заигрывания с оборотной стороной себя заканчивались весьма плачевно. Тени вселялись в души, в короткий срок разъедая то, что казалось нерушимым. Так появились Лаевский («Плохой хороший человек», режиссер И. Хейфиц), Сергей («В четверг и больше никогда», режиссер А. Эфрос), Зилов («Отпуск в сентябре», режиссер В. Мельников).

Даль сыграл отпетых и «начинающих» подонков так, что за них впору молиться. Обаяние его героев столь велико, что, ничего не зная об их прошлом, хочется его придумать, чтобы найти хоть какое-то оправдание этим бьющимся в конвульсиях душам.

Виктор Зилов проживает, казалось бы, обычную, среднестатистическую жизнь. Работает спустя рукава и тем не менее получает новую квартиру. Изменяет жене, много лет не навещает родителей, не хочет ребенка. Ну, бывает: как говорится, в пределах нормы… Однако «странности» героя бьют через край: он не едет на похороны отца, приглашает гостей и морально уничтожает каждого. А в заключение пытается покончить с собой…

В разоблачительной сцене в кафе Зилов появляется в своей привычно надвинутой на лоб кепке, словно отгораживающей его от внешнего мира. В его жестокой бесцеремонности, в уничтожающе ёрническом взгляде исподлобья есть что-то непостижимое, трагически притягательное в своей недосказанности. То, что дает незримое право на срывание масок не только с себя, но и с других.

Главный герой фильма «В четверг и больше никогда» необычайно близок Зилову. Сергей приезжает в Заповедник накануне собственной женитьбы. Якобы к матери, а на самом деле — чтобы «уладить проблемы» с девушкой, которая ждет от него ребенка. По пути к драматическому финалу он разрывает последние нити (благо, их почти не осталось), которые связывают его с заповедными законами. Даль играет холодное отчуждение — не сказать отвращение к жизни совсем еще молодого и вполне успешного человека. Его Сергей мечется по экрану в длинном свободном свитере, как в мешке, в который сам себя поймал. В его нервных разговорах с матерью, в невнятных объяснениях с Варей сквозит вековая усталость и нежелание что-либо менять. Вот он, опьяненный минутным азартом, вскидывает ружье, вот развинченной походкой идет по лугу, ощущая себя чужим на земле, где вырос… Вот потрясенно отступает назад, поняв, что он, врач, бессилен чем-либо помочь своей матери…

Унылые заложники собственного разложения, Зилов и Сергей крушат чужие судьбы с той невыносимой легкостью, с какой планомерно уничтожали себя. Невольные наследники печоринского проклятия — играть роль топора в руках судьбы, — они словно обречены быть палачами. Без торжества, без вдохновенья и уж тем более без наслажденья. С усталой отрешенностью и злым отчаянием. С мечтами об охоте и тягостным подозрением, что так пройдет вся жизнь, которая, «в сущности, проиграна».

В сознании Зилова происходит жутковатое смещение ценностей: он превращает жизнь в охоту, а очутившись на болоте с двустволкой, проявляет полную несостоятельность. Он бьет людей, как уток, и жалеет уток, как людей. Сергей, играючи убивающий прирученную матерью косулю, уже лишен и этой сентиментальности: он как-то незаметно для себя пополняет ряды тех, кто не промахнется.

Развинченные и опустошенные души, весьма неохотно срывающиеся на откровенность, открывались Олегу Далю, как родному, словно приняв его за своего. И до конца непонятно, кто кого выбирал — он своих героев или они — его.

Многие говорили, что он не играл, а жил в роли. Эдвард Радзинский писал, что так, как он жил, и жить было нельзя — так можно было только умирать. Немудрено, ведь совмещение несовместимого, пусть даже и в роли — задушевности и хамства, прямолинейности и цинизма, ранимости и жестокости, — еще ни для кого не проходило бесследно.

Затянувшийся кризис среднего и околосреднего возраста (по пьесе, Зилову нет и тридцати) сильно смахивает на неизжитую подростковую рефлексию, когда все уже дозволено, а обязательства еще не предусмотрены. Отсюда и нежелание платить по счетам, и демонстративный вариант несостоявшегося суицида — довольно распространенный мотив в отечественном кино. Зилов приглашает друзей на собственные поминки, Платонов («Неоконченная пьеса для механического пианино») бежит к реке, где намерен свести счеты с жизнью в сопровождении толпы «самых близких», Макаров («Полеты во сне и наяву») с полудетским любопытством разглядывает из-за дерева суетящихся на берегу гостей, собирающихся его спасать. Однако дальше всех зашел Сергей, который еще мечется, но уже не испытывает острой потребности ни в покаянии, ни в суициде: «Плаваю я хорошо… Отравиться я не могу, потому что успею найти противоядие… Ружье в этой пьесе уже стреляло».

Чеховский герой Лаевский, к счастью, не доходит до маячащей перед ним черты и чудесным образом меняется, отрезвленный дуэлью. А вот реанимировать души Зилова и Сергея уже едва ли удастся: то ли момент упущен, то ли диалектика души пасует перед ХХ веком.

Неумение любить и быть любимым, хандра, скука, опустошенность — болезнь, описанная еще в классической литературе XIX века. Болезнь, переходящая из острой формы в хроническую быстрей, чем можно было ожидать… Даль не просто сыграл людей с душевной гангреной — он заразил и нас их безысходной тоской. Его Зилов пытается достучаться до окружающих — в целом нравственных и условно порядочных — так же, как почти десятилетие назад его Шут — до короля Лира.

Послесловие

Последняя роль Даля — Виктор Свиридов в «Незваном друге» Л. Марягина — стала попыткой примирить бесприютную зиловскую изломанность с политкорректностью советского строя. Нежданный-негаданный гость из 70-х, пытающийся вписаться в 80-е, пришел налегке, как и полагается образцовому гражданину СССР, не имеющему ничего своего. У него есть сын, которого воспитывает другой человек, есть диссертация, изданная под чужим именем, есть новые идеи, судьба которых никак не решится. В этой истории предусмотрен даже счастливый конец, в который, глядя на героя, не верится.

Оптимизм финальных кадров совсем не вяжется с его израненностью, хрупкостью, затравленным взглядом и тотальной несовместимостью с жизнью, идущей параллельно его земному пути. Даль сыграл больше, чем требовала роль: так смотрелся бы Гамлет в производственном фильме, так выглядела бы Анна Каренина в простенькой мелодраме.

Для актера вообще редко находились роли, адекватные его потенциалу. Из почти сорока киноработ не наберется и десятка тех, которыми он был удовлетворен. Одержимый, по выражению Радзинского, «прекрасной болезнью» — манией совершенства, он вообще очень редко оставался доволен собой.

А между тем его талант был многогранен. Олег Даль органично вписывался и в сказочные роли — он был любимым актером Надежды Кошеверовой («Старая, старая сказка», «Тень», «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил»). Возможно, потому что под слоем надломленности и одиночества в нем сохранилось немало детского. Писатель Виктор Конецкий застал однажды Даля сидящим на трехколесном велосипеде: тот не желал отдавать его соседскому мальчишке. В другой раз он прыгнул в воду прямо в одежде и ботинках, спасаясь от поклонниц, чьей бесцеремонной назойливости не выносил. Потрясенный фильмом Сергея Соловьева «Сто дней после детства», он написал по-детски искреннюю и пронзительную рецензию — взрослые стесняются так писать, боясь показаться излишне сентиментальными. Даль не боялся: Надежда Кошеверова вспоминала, что когда во время съемок фильма погибла лошадь, он плакал, как ребенок.

Вместе с тем Олег Даль обладал и редким комическим даром, который, к сожалению, было мало возможностей проявить. Его самые яркие комедийные роли — Эндрю Эгьючик («Двенадцатая ночь») на сцене «Современника» и Барыгин-Амурский в фильме Л. Гайдая «Не может быть!». Последний являл собой забавный оксюморон трусливого донжуана. В нэповский век измельчания героев бесстрашный повеса на поверку оказывался тряпичным.

Как искренне Даль разыгрывал праведный гнев по поводу вымышленной репетиции, приправляя его тяжким вздохом, адресованным жене, которая спрашивала: «Ну хоть к обеду-то вернешься?» — «Что ты, милая, раньше ужина и не жди!» С каким шикарным изяществом распевал: «Злой шутник-озорник Купидо-он!», в мгновение ока оборачиваясь насмерть перепуганным шкодником. И совершенно неподражаемо закатывая «влажные глаза» («Я не могу работать в такой обстановке!»), оставлял за своим героем право на несомненное обаяние.

Однако главным предназначением Олега Даля все же было играть героев своего времени, которым отпущено мало радости и много невидимых слез.

На съемках в Михайловском, осторожно взяв в руки пушкинские дуэльные пистолеты, он обронил: «В те времена я бы и до двадцати не дотянул… Пришлось бы через день драться…» Его герои тоже были «морально готовы» и «бить по морде каждого негодяя», как Женя Соболевский, и устроить «сеанс одновременной дуэли» из дружеского застолья, как Зилов. Даль успел выступить в роли Чацкого («Чацкий — это я»), на подмостках «Современника» сыграть Ваську Пепла («На дне»), Печорина — в телефильме Эфроса («Герой нашего времени. Страницы журнала Печорина»).

Его «лишние люди» перестали быть посторонними, став частью нашего сознания. Олег Даль открыл нам души своих непростых героев, обнаружив за видимой легкостью их оголенную беззащитность и неизживаемую травоядность.

Его Печорин во время дуэли держит пистолет в левой руке. Потому, очевидно, что не хочет убивать.

 

 

 

 

 

 

 

 

---

http://kinoart.ru/archive/2007/01/n1-article9

Серия сообщений "ОЛЕГ ДАЛЬ Фильм":
Часть 1 - Как Олега Даля арестовали на 15 суток
Часть 2 - Плохой хороший человек (1973, цвет, ш/э).
...
Часть 11 - ОЛЕГ ДАЛЬ Идиоты в кинематографе
Часть 12 - Юри Ярвет И ШУТЫ БЫВАЮТ КОРОЛЯМИ...
Часть 13 - Две стороны одного Даля
Часть 14 - «никогда больше»

"Чужой среди чужих" Анастасия Вертинская об Олеге Дале



2.
Он был большим актером и неординарной личностью. Я не могу забыть его Ваську Пепла из спектакля «Современника» «На дне». Эта роль доказала, что он из тех актеров, которые лишь собой создавали трактовку образа. Когда он ушел с этой роли, ее просто не стало. Он унес ее с собой. Он не был Васькой в смысле русский мужик, а был нашим современником, понятным и сейчас.
     Я не знаю, что разъедало его изнутри, мы не были с ним приятелями, но при этом он мог казаться легким, как шампанское. В музыкальном спектакле «Вкус черешни» от него не требовалось ничего, кроме пластичности. Но он все равно умудрился и в этом легком спектакле потрясти всех. Грациозностью потрясти...
     Мы были заняты вместе с ним в «Двенадцатой ночи» В. Шекспира, которую репетировал и ставил английский режиссер Питер Джеймс. Это был необычный опыт. И хотя у Оливии, которую играла я, нет общих сцен с сэром Эгьючиком, которого играл Олег, я запомнила эту его работу. Причем я помню его в каком-то странном костюме. Все были одеты в странные костюмы. Олег был в трико. И вот эта необычно тонкая конструкция – у меня осталось в памяти – принимала на сцене фантастическую позу. Он откидывался как-то назад и долго стоял вот таким крючком. Публика реагировала моментально гомерическим хохотом.
     Дело в том, что в те годы во всех видах искусства, а в «Современнике» особенно, выдвигали на первый план репертуар социальной направленности. И Ефремов, и Волчек. А это была классика в чистом виде. Работа с Джеймсом помогала избавиться от пафоса обличительной интонации, обострения характера с точки зрения идейности. Артисты все время спрашивали: «А что нам играть?» Джеймс отвечал: «Вы играйте, а там посмотрим». И вот тут обнаружилось, что Олег был просто предназначен для классики. Он был смешной, комедийный. Ведь в комедии выигрывает тот, кто умеет быть ребенком, кто сохранил в себе наивность. Даль – Эгьючик был наивен на уровне цветка. Он не понимал смысла и содержания слов, того, что делает, и вообще, зачем он живет на этом свете. Он играл какое-то никому не нужное существо. Все, что касалось обычной манеры игры, системы станиславкого, – все это было отброшено. Виртуозность этого сорта игры в том, что существует в тебе, что ты можешь предложить о себе. Олег Эгьючик существовал на сцене как одуванчик. Легко, изящно, естественно и грациозно. Когда позднее эту роль роль играл Костя Райкин, он привнес в нее что-то свое, но ушла та легкость.
     Кстати, грациозность – это слово женского рода, но к нему оно подходило. Он мог, не выворачивая себя для публики, завоевать ее своим шармом. Как он двигался, сидел, пел! А какие красивые, длинные у него были пальцы! Он был артистическим типом актера, а не «суперкачком», какие в моде сейчас. В нем было скорее теловычитание, чем телосложение. И все-таки...
     Сколько в нем было мужского магнетизма и обаяния! Я пришла в «Современник» позже, чем он, в эпоху бесконечных собраний. Мы все, актеры, тогда знакомились на собраниях. Шли азартные споры, жаркие выступления строителей нового театра. Не скажу, что он был в авангарде этого строительства. Ему нравилось репетировать и нравилась роль в «Двенадцатой ночи», но в жизни он часто бывал желчным. При всей его доброте, он вдруг внутри себя упирался в проблему, которой, по моему, чаще всего не существовало. Его обожали все и Волчек, и Ефремов, и коллеги. А ведь это бывает очень редко. Он мог встать на собрании и сказать: «Я – могу идти? Мне скучно, и мне здесь просто нечего делать». Олегу все списывалось. Все знали: злобы он не испитывает ни к кому лично.
     Он просто был мудрым. Его это просто не возбуждало, ему доставляла настоящее удовольствие только ИГРА. Тогда, несмотря на всю свою желчность, он мог быстро расхохотаться, будучи в самом мрачном состоянии. Его желчность распространялась на жизнь, на театр, на профессию, на коллег, на друзей, на все. Но все это уходило на репетициях «Двенадцатой ночи». Джеймс смешно показывал, все веселились. Гражданского подтекста, который требовался в «Современнике», не было.
     Между прочим, вся эта гражданственность, которая у некоторых просыпалась на собраниях, у него присутствовала на сцене. Как когда-то сказал Ф. Достоевский: «Не путайте патриотизм с административным энтузиязмом».
     Кажется, он играл Гусева в спектакле «Валентин и Валентина». Он весь был построен как черно-белый фильм советского послевоенного периода. В нем существовал этот атавизм энтузиязма. Но как же можно было назначать Даля на эту роль, где каждая фраза - штамп?!
     Олег был недостаточно раскрыт из-за этого периода советских пьес. В этой советизации героя ему просто нечего было делать. Наверное, такие роли и были причиной его уходов из театров. Я сама была жертвой этой социальной драматургии и хорошо это понимаю. Он должен был работать в совершенно другом репертуаре. Он мог играть многое. Есть такое понятие – амплуа. Оно бывает разное – широкое и узкое. Мне казалось, что Олег вот-вот возьмет какую-то вершину, за которой амплуа уже не важно. Не успел взять.

Серия сообщений "ОЛЕГ ДАЛЬ Театр":
Часть 1 - Олег Даль, Джон Колтрейн, джаз
Часть 2 - Бессмертие дилетанта
...
Часть 13 - Виртуальная экскурсия в Малом театре
Часть 14 - ОЛЕГ ДАЛЬ Васька Пепел "На дне"
Часть 15 - "Чужой среди чужих" Анастасия Вертинская об Олеге Дале

Серия сообщений "Коллеги ОЛЕГА ДАЛЯ":
Часть 1 - КАК НЕЕЛОВА НЕ СМОГЛА НЕ ВЛЮБИТЬСЯ В ОЛЕГА ДАЛЯ
Часть 2 - КАК ЖАРКИЕ СВЕЧИ... Воспоминания Михаила Ульянова.
...
Часть 14 - 85-летие Евгения Евстигнеева
Часть 15 - ОЛЕГ ДАЛЬ Васька Пепел "На дне"
Часть 16 - "Чужой среди чужих" Анастасия Вертинская об Олеге Дале

Серия сообщений "Двенадцатая ночь":
Часть 1 - ОЛЕГ ДАЛЬ сэр Эндрю Эгьючик "Двенадцатая ночь"
Часть 2 - "Чужой среди чужих" Анастасия Вертинская об Олеге Дале

1.

Олег Даль и Евгений Евстигнеев (на съемках фильма "Вариант "Омега"?)

 Олег Даль и Евгений Евстигнеев
(на съемках фильма "Вариант "Омега"?)

 

Фото взято из

http://vk.com/dal_oleg_ivanovich?z=photo-43903929_291055855%2Falbum-43903929_00%2Frev

 

 

 

Похожа фотка из Чехословакии.
Олег Даль на фестивале «Злата Прага», июнь 1977 г.
С фуражкой «Verejnej bezpečnosti» («Общественной безопасности»). 

 

 

 

 

 

Серия сообщений "ОЛЕГ ИВАНОВИЧ ДАЛЬ Жизнь ":
Часть 1 - Олег Даль, Радиопередача Разные судьбы
Часть 2 - ДАРСТВЕННЫЕ НАДПИСИ НА КНИГАХ И ПРЕДМЕТАХ В КАБИНЕТЕ ОЛЕГА ДАЛЯ
...
Часть 36 - ОЛЕГ ДАЛЬ Идиоты в кинематографе
Часть 37 - ОЛЕГ ДАЛЬ "Мороз такой замечательный художник..."
Часть 38 - Олег Даль и Евгений Евстигнеев (на съемках фильма "Вариант "Омега"?)

Серия сообщений "Коллеги ОЛЕГА ДАЛЯ":
Часть 1 - КАК НЕЕЛОВА НЕ СМОГЛА НЕ ВЛЮБИТЬСЯ В ОЛЕГА ДАЛЯ
Часть 2 - КАК ЖАРКИЕ СВЕЧИ... Воспоминания Михаила Ульянова.
...
Часть 10 - (Окончание) ВЫСОЦКИЙ-ДАЛЬ ТАКТИКА ВЫЖИВАНИЯ Интервью с Е. А. Даль
Часть 11 - ВЫСОЦКИЙ-ДАЛЬ ТАКТИКА ВЫЖИВАНИЯ Интервью с Е. А. Даль
Часть 12 - Олег Даль и Евгений Евстигнеев (на съемках фильма "Вариант "Омега"?)

Серия сообщений "Вариант "Омега" 1975":
Часть 1 - Антонис Янис ВОЯЗОС
Часть 2 - Олег Даль "Вариант "Омега" в фотографии
Часть 3 - Борис ТУХ РОЛЬ В ПОЛУМАСКЕ
Часть 4 - ОЛЕГ ДАЛЬ в роли Скорина/ Кригера в фильме "В - новая серия фотографий в фотоальбоме
Часть 5 - Олег Даль и Евгений Евстигнеев (на съемках фильма "Вариант "Омега"?)

Еще немножко позитивных картинок и цитат

Специально в Нюськин блокнот

Соберу в одном посте все, что кажется подходящим: катринки, цитатки, "умные мысли" про правду жизни))

Буду пополнять.

Всё про авторитетность

Благодарить не забывайте…

В раю было два ангела. Один всегда отдыхал на облаке, а другой летал от земли к Богу. Отдыхающий ангел решил спросить другого: "Что же ты летаешь туда-сюда?" Спросил. – Я ношу Богу послания, которые начинаются "Помоги Господи…" А почему, ты, всегда отдыхаешь? – Я должен носить Господу послания которые начинаются "Спасибо, Господи…"
1.

И крокодилы умеют любить!Дружба крокодила с человеком

История эта кажется
неправдоподобной. Глядя на фотографии, думаешь: «Неужели это возможно?»
«Этот человек, похоже, спятил!» И тем не менее, уже более 20 лет рыбак с
Коста-Рики Джильберто Шедден по прозвищу Чито  дружит с крокодилом.
Как можно убедиться по фотографиям – крокодил самый настоящий, его
зовут Почо, длина его тела составляет более 5 метров, а вес — почти
полтонны.

Читать далее...

Пончо-шаль из мохера от Ольги Никишичевой.Видео.

2leep.com

 

Узоры с эффектом тканого полотна на спицах - мастер-класс. Часть первая.

Хочу познакомить вас с одним из моих любимых узоров спицами. Точнее сказать, это группа структурных узоров, создающих эффект тканого полотна. Очень интересная фактура получается! Да и с цветом можно экспериментировать до бесконечности! Этот мастер-класс посвящен одному из таких узоров. Используются нити двух цветов, лучше взять не слишком тонкую пряжу - по крайней мере, для первого раза, пока не освоите узор.

СКУЧАЮ...ОЧЕНЬ...

".....Искусство осуществляет связь между материей и духом, человеческим и божественным.
Это истиная причина существования искусства, которое я делаю.
Я счастлив, быть инструментом, из которого фонтанирует музыка.
Весь мир это огромный монументальный симфонический оркестр.
Вы знаете выражение "музыка сфер"? это очень буквальное выражение.

В Евангелие сказано: "Бог отец создал человека из пыли земной,
вдохнул в лицо его дыхание жизни и стал человек душою живою."

Это дыхание жизни, для меня это музыка жизни, и она пронизывает каждую фибру создания"..
Майкл Джексон





Michael Jackson & Friends In Seoul 1999

Как получилось, что «Земля Санникова» — картина, в общем-то, достаточно посредственная — стала почти культовой, во всяком случае, весьма популярной в свое время? 35 лет прошло с той поры, как фильм вышел на экраны, а до сих пор что-то тревожит душу, не позволяет забыть. Без Марка не обошлось Это «что-то» прежде всего песня «Есть только миг», спетая Олегом Анофриевым. Другой Олег — Даль, игравший Крестовского, сам исполнил эту песню искренне и пронзительно, но были причины, по которым режиссеры решили переозвучить вокал Даля и пригласили Олега Анофриева. Как бы то ни было, мы до сих пор с надрывом поем о том, что «призрачно все в этом мире бушующем…». Популярностью пользовался и литературный первоисточник — одноименный роман Владимира Обручева о смельчаках, отправившихся на поиски таинственной земли Санникова. Книга вышла в 1926 году, а кинематографисты добрались до нее только в начале 70-х, хотя она давно просилась на экраны. Сценарий поручили написать некоему В.Федосееву. Но он справился с поставленной задачей из рук вон плохо. Получилось нечто примитивное, с невыразительными диалогами. Сегодня трудно поверить в то, что переделкой сценария занялся не кто иной, как… Марк Анатольевич Захаров, ныне широко известный художественный руководитель московского театра Ленком. Захарову, подвизавшемуся тогда и на литературной ниве (он стал автором писем товарища Сухова к жене Катерине Матвеевне для фильма «Белое солнце пустыни»), удалось сочинить толковый сценарий, причем писал он его исключительно дома. На вопрос, почему он не работает в студии, Захаров отвечал со свойственным ему остроумием: «Гориллы в неволе не размножаются». Неудачей со сценаристом дело не ограничилось. Не везло и с режиссерами. Их было двое, но оба весьма слабые. Леонид Попов и Альберт Мкртчян не отличались особым талантом, один пришел из документального кино, второй снял к тому времени неудачную комедию «Опекун». Но на «Мосфильме» почему-то решили в очередной раз доверить дело молодым. Высоцкому в очередной раз отказали Начались неурядицы с актерами. Поначалу на все роли пригласили, как бы сейчас сказали, звезд. Руководителя экспедиции Ильина должен был играть Армен Джигарханян, Губина — Игорь Ледогоров, Игнатия — Евгений Леонов. Сенсацией обещало стать участие в картине поистине звездной пары — Владимира Высоцкого и Марины Влади. Опальный бард должен был играть певца Крестовского, а русская француженка — невесту Ильина. Интересно, что ни один из этих актеров в фильме так и не снялся! Сославшись на занятость, отказались от ролей Джигарханян, Ледогоров и Леонов. Вместо них на роли пригласили соответственно Владислава Дворжецкого, Сергея Шакурова и Георгия Вицина. Что же касается Высоцкого и Влади, вопрос с ними был открыт до самого начала съемок. Высоцкий даже написал песни для фильма (одной из них стала широко известная «Кони привередливые»), но в конце концов в «Земле Санникова» не оказалось ни Высоцкого, ни его песен. То ли кинематографическое начальство в очередной раз перестраховалось, решив, что Высоцкого не должно быть на экранах слишком много (артист тогда снимался параллельно в «Четвертом» и «Плохом хорошем человеке»), то ли сыграло свою роль то, что в те дни песни Высоцкого передавали по «Немецкой волне»… Актер пытался как-то решить возникшие не в первый раз проблемы, пробился даже на прием в ЦК КПСС, но в «Земле Санникова» ни ему, ни Марине Влади сняться было не суждено, хотя съемочная группа ждала до последнего. Высоцкого заменил в результате Олег Даль. Он, конечно, был обижен, что его позвали всего лишь на замену. И еще — он был категорически пьян, что повторялось неоднократно во время съемок. Актерская братия бунтовала Уходящую зимнюю натуру снимали под Зеленогорском, что на берегу Финского залива (50 км от Ленинграда). Актеры открыто бунтовали, не желая слушаться режиссеров, которых считали откровенными дилетантами. Если Вицин, будучи человеком неконфликтным, вел себя относительно тихо, то Шакуров бушевал вовсю и саботировал указания постановщиков, играя как Бог на душу положит. Артисты обращались к руководству «Мосфильма» с требованием заменить режиссеров, отправили даже хулиганскую телеграмму: «Сидим в говне на волчьих шкурах. Дворжецкий. Вицин. Даль. Шакуров». Но мосфильмовское начальство и не подумало менять режиссеров. Решили воздействовать на бунтарей-артистов. С Вициным особых проблем не было — он сдался первым. Затем уговорили Дворжецкого — он ждал от «Мосфильма» квартиру, и бунтовать ему не было смысла. Последним уговорили Даля. И только лишь Шакуров остался на принципиальной позиции, обидевшись на коллег за то, что они так легко изменили свое мнение. Вместо Шакурова в результате снимался Юрий Назаров, но в период съемок Назаров конфликтовал с режиссерами не меньше Шакурова. Кто же будет петь? После Зеленогорска снимали в Выборге. Именно здесь сняли на шхуне песню «Есть только миг» в исполнении Олега Даля. После отставки Высоцкого обе песни поручили написать асам своего дела — композитору Александру Зацепину и поэту Леониду Дербеневу. Неудивительно, что обе песни, «Есть только миг…» и «И солнце всходило…», стали шлягерами — с такими-то авторами. Обе песни Даль исполнил талантливо. Но и пить он продолжал не менее талантливо. Были случаи, когда съемка назначалась на пять утра, но и в это время артист приходил на площадку в сильно нетрезвом состоянии. Работать с ним было невозможно (трезвый Даль был совсем другой — понимающий, тонкий, чудесный человек). Тем не менее в своем дневнике он называл режиссеров «Земли Санникова» «клиническими недоносками со скудными запасами серого вещества». Представляете, сколь плодотворно шла работа? Объект «стойбище онкилонов» киношники устроили в селе Сармакове, в 20 км от Каменномысских озер. Все жутко уставали, условия съемок были ужасными — плохо было с едой, не было горячей воды. «Онкилоны» по этой причине целый день ходили загримированными, падали в обморок от страшной жары, а ведь там снимались и дети… Шамана, кстати, изображал знаменитый танцовщик Махмуд Эсамбаев, что придавало фильму особый колорит. Нальчик, Камчатка, павильоны «Ленфильма» — вот где снималась «Земля Санникова». Несколько эпизодов было снято и в Ялте. Но Крестовского к тому времени решили «убить». Даль настолько допек режиссеров, что его героя решили сбросить в ледовую расщелину. Но этого постановщикам показалось мало. Они решили переозвучить вокал Олега Даля и вызвали на замену Олега Анофриева. Анофриев, позвонив предварительно Далю и заручившись его согласием, спел то, что от него требовалось. Но записи песен в исполнении Даля тоже сохранились и вышли на компакт-диске, правда, уже после смерти артиста. Вот как бывает: должен был играть Высоцкий, а сыграл Даль, должен был спеть Даль, а спел Анофриев. Кино, да и только… «Земле Санникова» в Госкино присудили низкую категорию, но зрители приняли картину на ура. Романтический приключенческий сюжет, известные актеры, замечательные песни, экзотика в виде «онкилонов» и Эсамбаева — что еще надо, чтобы картина понравилась? Она и понравилась и нравится многим до сих пор. И до сих пор мы хорошо помним о том, что «есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь»… Фото: Герои фильма «Земля Санникова» все же нашли неведомую страну, о которой мечтали