До чего становится грустно в предчувствии слякоти и грязи, ветра и нудного дождя. Рано темнееющее небо за окном, сырость, одиночество. Втянувшись в привычное сумеречное межсезонье, его жена ослабляет бдительность, и он опять навещает по средам женщину из дома с булочной.

Балкон нависает над входом в магазин, оттуда ей видна вся улица. С годами он стал появляться по средам на углу в одно и то же время, с точностью до минуты. Она выходит на балкон немного раньше, закуривает, облокотясь на камень. Холодно, она накидывает старую кофту, кажется, ещё мамину. Локоть опять не заштопала, забыла.

На троллейбусных проводах висят холодные капли. Остановка прямо под окнами, но он идёт от метро пешком, это быстрее, чем ждать. Раньше она огорчалась, когда троллейбус выезжал из-за поворота на несколько минут раньше, чем появлялся он. Тогда ей было жалко этих трёх, пяти минут, в которые они могли бы уже быть вместе, целоваться на лестничной клетке, куда она выбегала его встречать. Теперь она не выбегает, спокойно курит, смотрит вниз, на закрывающиеся с мерзким лязгом двери троллейбуса - правая, как всегда, с перекосом и закрывается неплотно. Она ёжится, представляя себе промозглую сырость внутри троллейбуса, кутается в кофту плотнее, поднимает глаза. Сейчас на углу появится его фигура.

Он не носит зонта, падающий на лоб капюшон делает его похожим на монаха. И немножко на ребёнка детсадовского возраста. Она улыбается этой ассоциации, неловко тушит окурок, и роняет пепельницу на каменный пол. Держась за поясницу, она наклоняется, чтобы собрать окурки, но видит только плитки балконного пола, розовеющие, темнеющие на глазах, несущиеся навстречу. Она пытается удержаться, но рука скользит по отслоившейся штукатурке. Отяжелевшая голова тянет вниз. Сквозь ставший оглушительным шум в ушах она успевает услышать дверной звонок, её последняя мысль: кто же ему откроет?..