"...Ронжа на мгновенье оцепенела, глаза у нее завело под лоб, сделав ко мне птичий скок, она схватила меня за волосья, принялась их больно раздирать и так же стремительно, по-птичьи легко отскакнув к доске, загородилась рукой, словно бы от нечистой силы.
- Ужас! Ужас! - отряхивая ладонью белую кофточку на рахитной грудешке, со свистом шептала она, все пятясь от меня, все загораживаясь, все отряхиваясь.
Я уцелил взглядом голик, прислоненный в углу, березовый, крепкий голик, им дежурные подметали пол. Сдерживая себя изо всех сил, я хотел, чтоб голик исчез к чертям, улетел куда-нибудь, провалился, чтоб Ронжа перестала брезгливо отряхиваться, класс гоготать. Но против своей воли я шагнул в угол, взял голик за ребристую, птичью шею и услышал разом сковавшую класс боязную тишину. Тяжелое, злобное торжество над всей этой трусливо умолкшей мелкотой охватило меня, над учителкой, которая продолжала керкать, выкрикивать что-то, но голос ее уже начал опадать с недоступных высот.
- Ч-что? Что такое?.. - забуксовала, завертелась на одном месте учителка.
Я хлестнул голиком по ракушечно-узкому рту, до того вдруг широко распахнувшемуся, что в нем видна сделалась склизлая мякоть обеззвучившегося языка, после хлестал уже не ведая куда. Я не слышал криков, визга, не заметил, как в панике сыпанули за двери парнишки и девчонки, покидая родной класс и учительницу; черные стрелы замелькали перед глазами - разлетались прутья голика; на мгновенье возникло передо мной окровавленное лицо учительницы, но кровь на напугала, не отрезвила меня, наоборот, она прибавила озверения и неистовства. Ничего в жизни даром не дается и не проходит. Ронжа не видела, как заживо палят крыс, как топчут на базаре карманников сапогами, как в бараке иль жилище, подобном старому театру, пинают в живот беременных жен мужья, как протыкают брюхо ножом друг дружке картежники, как пропивает последнюю копейку отец, и ребенок, его ребенок, сгорает на казенном топчане от болезни...
Не видела. Не знает. Узнай, стерва! Проникнись! Тогда иди учить. Тогда срами, если сможешь. За голод. За одиночество, за страх, за Кольку, за мачеху, за Тишку Ломова - за все полосовал я не Ронжу, нет, а всех, бездушных, несправедливых людей на свете. Голик рассыпался в руке - ни прутика, я сгреб учителку за волосья, свалил на пол и затоптал бы, забил до смерти жалкую, неумную тварь, но судьба избавила меня от тяжелого преступления, какой-то народ навалился на меня, придавил к холодным доскам пола..."

Это отрывок из автобиографической повести Виктора Астафьева "Последний поклон". Ронжа - учительница автора, посмевшая опозорить его на уроке. И справедливо, надо сказать, за это получившая.
Я не буду углубляться в эту повесть. Скажу лишь, что автору на тот момент было 11 лет. И за очень короткое время он увидел почти все "прелести" жизни: сиротство, предательство родных, голод, болезнь, нужду и скитания, унижение и жестокость. И в срыве этом, приведенном в отрывке, виноват не он. Виновата педагогиня, не захотевшая увидеть ничего дальше собственного носа.
Я это к чему. В то уже давнее время, когда я смотрела телевизор, там нередко обсуждалось жестокое обращение подростков с учителями. Сценарий был один на все передачи: охающий-ахающий зал, обвинения детей и родителей, "учитель - это святое!", "а вот в наше время...", "для современных детей нет ничего святого (светлого, доброго, никаких норм морали)!"
Да, все так. Только душа человеческая не меняется. В вышеприведенном отрывке описывается, кстати, еще довоенное время. Стоит только почитать, как несколько глав назад автор пел дифирамбы своим первым учителям, как становится ясно, что "святость" учителей для него никуда не делась. Просто слишком рано пришлось ему повзрослеть и многое понять. Что учителя не все бывают добрыми и мудрыми. Что жестокость должна быть наказана, от кого бы она не исходила. И нынешние подростки это понимают.
Конечно, можно возразить, мол, описанный случай - это исключение, ибо жизнь у автора была сильно несладкой, он копил хлебные крошки, а нынешние подростки - деньги на айфон. Ну что тут скажешь. Возможно, поколение не становится лучше. Но оно переживает свои проблемы, свои победы и поражения. Некоторые из которых, впрочем, стары как мир.
Подростки в наше время, несмотря на внешнюю непробиваемость, не менее ранимы, чем в 30-х годах прошлого столетия. И многие из них боготворят учителей, поверьте. Но порой одного неосторожного слова или даже взгляда достаточно, чтобы разрушить это обожание и даже обыкновенное уважение, поскольку многие в переходном возрасте не признают полутонов.

Но все же бить людей нельзя. Учителя - такие же люди, так что их тоже нельзя. Вот и все. И по-моему, после "бить людей нельзя" добавлять "ОСОБЕННО учителей" - совершенно лишнее.