Хочу вам напомнить этот фильм. Кто не смотрел, впрочем - не крутите этот ролик. Лучше посмотрите весь фильм целиком.



http://www.youtube.com/watch?v=yu5f_T2wcRI

Я это, собственно, вот к этому: http://nikolajkhramov.livejournal.com/188560.html

Есть у меня одна приятельница – очень красивая женщина, с тонким и улыбчивым лицом и вьющимися светлыми волосами. Водит она свой Nissan Primera (потому что всякому известно, что у женщин автомобиль бывает обычного мужского рода, а у мужчин –женского) не просто хорошо, а даже, я бы сказал, мастерски. Но у нее есть одна беда: очень боится в одиночестве ездить на мойки и в автосервисы.

В тот раз ей нужно было пройти регулярное техобслуживание. И вот мы уже стоим рядом у стойки приемщика в одном из ниссановских автоцентров.

– А какая у Вас модель машины? – спрашивает приемщик в черном костюме с фирменным серебристым значком Nissan на лацкане.

– Сейчас, одну минуточку, – она обворожительно улыбается и начинает рыться в поисках свидетельства о регистрации машины.

Молодой человек отрывается от компьютера, несколько секунд смотрит на нее самым пристальным образом и помечает что-то на листке бумаги.

– Зачем ты ведешь себя, как блондинка на «Бентли» с Рублевки? – шепчу я ей. – У тебя есть лишние деньги?

Она поднимает голову и бросает на меня презрительный взгляд.

– Распишитесь вот тут, – говорит приемщик. – И можете подождать в баре, мы вам позвоним.

Мы отходим от стойки.

– Сядь, – она указывает мне на кресло. – Как ты думаешь, сколько раз за день женщина со светлыми волосами вроде меня вынуждена выслушивать эти тупые шутки насчет блондинок?

– Не обижайся, я хотел лишь… – пытаюсь объяснить, но она никак не хочет слушать.

– Меня просто тошнит от этого. Тош-нит, понял?

Некоторое время мы сидим молча, пока, наконец, телефон у нее в рюкзачке не начинает наигрывать какую-то победительную мелодию.

– Что? Как свечи менять? Да я же их меняла на прошлой неделе, причем у вас! Опять – промывка инжектора? Да ведь в прошлое ТО я уже отдала три с половиной тысячи за эту промывку! Радиатор?.. Починить нельзя? Понятно… Не только колодки, говорите, но и все диски? Хорошо, а сколько же это все вместе будет стоить? Сколько???

– Они хотят 57 тысяч, – поворачивается она ко мне, и вид у нее растерянный и несчастный.

Конечно, мы не стали делать ничего из того, что прописали ее красавцу эти добрые доктора айболиты. Заплатили за ТО и уехали.

На следующий день мы сидели у нее на кухне и звонили в ближайший к дому, самый обычный автосервис. Прижимая худеньким плечом в белой футболке телефонную трубку к уху, она готовилась записать на листке ежедневника очередную порцию ужасов:

– Готова моя машина? «Ниссан-Примера», 2003, два и ноль, ВИН номер… Не надо ВИН? Хорошо. Уже готова? Отлично. И сколько я вам должна? Пять двести? Спасибо, через пять минут придем!

Опубликовано также в газете «За рулем», № 31, 20 августа 2007 г.

Мне очень нравятся девушки, которые у себя в журналах и дневниках, посреди разных умных, проникновенных и трогающих текстов (как правило - хорошо написанных), помещают взволнованные переживания, обозначенные меткой "ПМС". А потом, на следующий день - короткое сообщение: "Еще чуть-чуть - и начнется".

Читая такие тексты, невольно ощущаешь свою сопричастность чему-то большому, настоящему и волнующему.

Я не шучу, честное слово.

UPD. Девушки в ужасе пишут мне, что они "не про это, совсем не про это!". Однако, согласитесь, что такое прочтение тоже как минимум имеет право на существование.

Какая классная тётка! Когда эта книга выйдет, я её обязательно куплю.

Женщин моего возраста (осенью мне будет 55), иногда называют старыми; девушки обычно думают, что первая же морщина перечеркнет их жизнь.
Но я обнаружила, что в моем возрасте неизмеримо больше радостей, чем во всех моих предыдущих возрастах.
Итак, по пунктам:
Первое. Муж рад, что я нравлюсь уже не всем мужчинам, а тем, кто "в возрасте". Он не показывал ревность никогда, но опасался, что я в кого-нибудь влюблюсь.
Девушки, всегда найдутся мужчины, влюбленные в вас, просто им будет не 20 лет.
Второе. Радости секса не убавились; возможно, чуть поутихли. Вполне вероятно, что виноват не возраст, а Интернет. Неизвестно, что было бы в юности, если бы у моей кровати на столе стоял 19-дюймовый жк-монитор (как сейчас); возможно, у меня было бы гораздо меньше любовников.
Третье. Как повезло мне жить в новой реальности! Интернет! Он будет всегда с вами! Даже если у вас останется один палец на ноге, им можно бить по клавиатуре. Господи, как я люблю людей! Люди придумали книги, Интернет и машины, привозящие к нам в Тюмень фрукты.
Четвертое: Климакс! Большая, надо сказать, радость. О нем женщины говорят шепотом, с полу-ужасом, с интонацией: вот это уж точно всему конец!
Я тоже неохотно вошла в это состояние. Но оказалось, что не надо каждый месяц терпеть несколько "критических" дней. Не надо, наконец, предохраняться (я не дура, делала двойную защиту, но все-равно боялась каждый месяц "залететь"). А уж муж-то как рад, представьте!
В неудобства климакса можно записать частые приливы жара; но я приудобилась спать около окна, и легко манипулировать створками и форточкой.
Других неудобств у меня нет, возможно, потому, что я пристально занималась своим здоровьем и считаю себя совсем здоровой старушонкой. Хотя продавцы на рынке зовут меня девушкой (конечно, я куплю фрукты у того, кто зовет меня девушкой!).
Всё, больше никогда никому не скажу, что меня называют девушкой; такие разговоры – признак старости.
Пятое. Ум, местами переходящий в мудрость. Плохо, что ли?
Шестое. Все, наконец, отвалили! Дети выросли, внуков, если будут, приглашаю в гости только по праздникам.
Седьмое. Уважение. Мы с мужем уже больше двадцати лет живем в тихом курортном поселочке, у сосен и озера, под Тюменью. Вокруг нашего старого дома высокий забор. Так вот, даже дети не играют около наших ворот; никто не нарушает наш покой без особой нужды. Это – уважение, которое приходит с годами; конечно, если ты его заслужила.
Восьмое. Ты уже приехала. Тебе не надо рваться, биться и тужиться. Ты поняла, что смысл жизни в желании жить. И желаешь жить.
Девятое. Страх старости связан со страхом болезни. Ну, так я и не болею! Не сую в рот, что попало! Не думаю, что счастье будет завтра, надо только чуть-чуть недоспать. Бегаю, летом обливаюсь холодненькой, за столом соблюдаю Правило Половины (половины пищи – свежей, сырой). Смеюсь. Надеюсь умереть, смеясь.
Десятое. Но это будет нескоро. Впереди у меня столько же лет, сколько у большинства 30-тилетних. Они считают, что большой удачей будет дожить до семидесяти, то есть, впереди 40 лет; много.
Я знаю, что доживу минимум до 95-ти (случайности в расчет не беру, на то они и случайности). Значит, впереди все те же 40 лет.
Кайф!

Tapirr цитирует какую-то неизвестную мне лже-юзершу Мурку:

Вспомнилось:стою с затемно в очереди в горпрокуратуру ( по поводу чужого убитогоментами ребёнка). Отстояла, пробилась на приём, выяснила, что и комуписать, договорилась, что напишу и подам в высочайшие руки прямо щас.Села в коридоре ваять телегу.
Там дежурит ментовка. Молоденькая,вполне ничего из себя. Комплексовать явно не из-за чего: курит сколлегами, ржут. Дописала я аккурат к концу приёма, пытаюсь пройти кего двери - не пускает: "приём кончается!"
- Вы же видите, мнетоко отдать 1 лист, что в нём написано, прокурор уже знает, он сам исказал сейчас изложить и отдать, он возьмёт!
-Покиньте помещение (вокруг полно людей).
А он выйдет - уйдёт в коридор, а нас, значит, на улицу, то есть не подать тогда. И она это знает.
- Он сейчас выйдет и возьмёт, увидите, он в курсе...
Тычет в меня макаровым, толкает.
Ну я-то знаю, что она стрельнет - ей ничего не будет, хотела смываться...тут он вышел. Взял заебление, вежливо сказал, когда и что, телефон.Ушёл. И тут уж она оторвалась - просто в драку полезла, пришлось с раскрытым рюкзаком выскакивать.
Эти вот и есть ОККУПАНТЫ. Они захватили всю страну. Мы заходим куда-то, как русский в контору полицаев. Хотят - примут, хотят - застрелят. Отдельная социальная группа, корпорация "SSiloviki" захватила нашу землю. Но я не про них. Я про путеноидофф. Про Блюперок и Блюперцев (Больших ЛЮбителей ПЕрвого КАнала). Про коллаборационистов.
В условиях оккупации деятельность коллаборационистов представляет измену родине и в соответствии с международным правом они совершают военные преступления…

Ебануться можно. Tapirr с ней солидаризуется в своем посте, а мне вот что подумалось.

Надеюсь, ни у кого нет оснований подозревать меня в том, что я коллаборационист (в терминологии процитированного автора). И, тем не менее, как-то так получается, что у меня практически никогда не бывает конфликтов подобного рода: ни с ДПС на дорогах, ни с милиционерами в прокурорских и судейских корридорах (да, знаю, в судейских сейчас - приставы, но какая разница), ни с дежурными в ОВД, ни даже с омоновцами на демонстрациях, в том числе запрещенных. Всегда - достойное, взаимно доброжелательное или, в крайнем случае, вежливо-нейтральное отношение. Даже при задержаниях на митингах, повторяю.

Вот отчего это?

Может, это не только от "проклятого государства", но еще и от конкретного человека зависит? Может, какие-то вещи начинаются не тогда, когда тебе в бок уже макаровым тычут в коридоре (честно говоря, в это слабо верится), а тогда, когда ты, только войдя в этот коридор, видишь перед собой "ментовку", а не девушку в милицейской форме, работающую здесь и курящую с коллегами у окна?

На календаре – непонятный месяц непонятного года. Жарко печет солнце, идет снег. Я – организатор непонятного оппозиционного пикета из нескольких десятков человек. Пикет проходит тротуаре на большой круглой автобусной конечной остановке, где перезагружаются сразу несколько автобусных маршрутов. Здесь же – КПП лагерной зоны. Турникеты, привезенные милицией для нашей манифестации, соседствуют с турникетами автобусной остановки и плавно переходят в лагерный забор из столбов, сетки и колючей проволоки. Мы толпимся на краешке тротуара. Рядом, но отделенный ментами и лагерными вертухаями с собаками, толпится хмурый народ в ожидании автобусов. Мы пытаемся развернуть большую шелковую растяжку на двух высоких палках. Ветер со снегом мешает нам это делать, но внезапно, сменив гнев на милость, поднимает полотнище и разворачивает его над нашими головами. На нем написано что-то непонятное, цветное и оппозиционное. Подходит знакомый милиционер в полковничьем чине, меня не узнает и бормочет что-то про двух организаторов: отца Никона и «господина Храмова». Я говорю: «Да, это я». Он с вымученно-радостной улыбкой жмёт мне руку и говорит: «Имейте в виду, у вас время до восемнадцати ноль-ноль». Я киваю. Жарко. Нужно купить воды. Ненадолго отхожу к киоску на другой стороне площади. Возвращаюсь, обнаруживаю, что пройти к своим за турникетом я могу только через калитку лагерной зоны. Прикасаюсь к сетчатому забору. Он под слабым током и меня слегка трясет. А может, это руки прилипают к металлу от сильного мороза. Ко мне бросается вертухай со словами: «Сюда, сюда, правильно, здесь проход». Пробираюсь через проходную. На полу сидят две овчарки и смотрят на меня. Одна большая, другая – маленькая, щенок-подросток. Щенок рычит, виляет хвостом и лезет носом ко мне в штаны. Наконец, выхожу на площадь и подхожу к своим. Пытаюсь подровнять транспарант, перекосившийся от ветра. Внезапно ко мне бросается плешивый припадочный в грязных и рваных лохмотьях, в котором я узнаю бывшего известного правозащитника. Он громко мычит, роняет слюну, пытается поцеловать мне руку и одновременно – ударить. Я вырываюсь, оглядываясь по сторонам. Мне на помощь бросаются несколько моих товарищей-демонстрантов, его бывших коллег по правозащитному движению. Вчетвером они волокут его, кричащего и вырывающегося, прочь. Подбегает тот же майор, услужливо спрашивает: «Помощь не нужна?». Я говорю: «Нет, спасибо, ребята сами управятся». Телефонный звонок. Просыпаюсь.

Навеяло вот этим настиным замечанием в комментах: «А по поводу обдолбанных водителей, то Вы какие препараты имеете в виду? Например, метамфетамины наоборот повышают выносливость и концентрацию, предотвращают засыпание от усталости, активно применялись поэтому пилотами Люфтваффе. После приема марихуаны водители становятся крайне осторожными и подозрительными, едут медленнее обычного, на эту тему были широкомасштабные исследования в Великобритании. Вы может пьяных водителей имеете в виду?»

Есть у меня одна знакомая – журналистка из Красноярска. Приехав в очередной раз по каким-то своим делам в Москву, она позвонила мне и сказала, что не уедет, пока не осуществит свою голубую (в хорошем смысле слова) мечту: не забьет добрый косячок с лидером радикалов, выступающих за легалайз с теоретических, так сказать, позиций. Что ж, делать нечего. Мы встретились, поужинали, кажется, в ОГИ, а потом отправились на Поклонную гору, где она и осуществила задуманное.

То ли трава у нее была какая-то особенно забористая, то ли на меня так подействовало с непривычки – я ведь курю раз в два года по обещанию, когда меня угощают в хорошей компании и нет ровным счетом никаких резонов, чтобы отказываться. Но, так или иначе, я совершенно утратил ориентировку в пространстве. Настолько, что когда пришло осознание того, что уже далеко заполночь и что пора отвозить девушку в гостиницу, а самому ехать домой спать – я долго не мог найти свою припаркованную на самом видном месте машину. Идиотски хихикая, я осведомился, как же мы поедем в таком состоянии? У моей знакомой прав тогда еще не было и хотя, по сравнению со мной, она была просто молодец-огурец, за руль сесть она все равно не могла. Пришлось садиться мне.

Путь по ночной Москве от Поклонной горы до Тверской, где стояла еще не разрушенная тогда гостиница «Минск», в которой остановилась красноярская гостья, занял у нас около полутора часов. Никогда еще – ни до того, ни после – я не ездил так образцово. Я несся по полупустым улицам с головокружительной скоростью 40 километров в час. Завидев издали мигающий зеленый, я плавно снижал скорость и останавливался тютелька в тютельку в одном сантиметре от стоп-линии. Я ехал ровнехонько посередине своего ряда, а задумав перестроиться на пустой дороге в соседний, аккуратно включал поворотник и вертел башкой по сторонам. Проблема была, однако, в другом. Несмотря на то, что я до мелочей ориентировался в светофорах, в дорожных знаках (на которые обычно обращаю меньше внимания, чем они того заслуживают), во встречных машинах и в пешеходах, я по большому счету совершенно не понимал, где нахожусь. На дне рассудка плескалось смутное понимание, что это, кажется, город Москва. И всё. То есть я знал, как повернуть на перекрестке, но совершенно не представлял, куда! Время от времени в сознании наступал проблеск и я осознавал, что это Новый Арбат и что в конце, у кинотеатра «Художественный», нужно будет повернуть направо, но это осознание исчезало еще прежде, чем я успевал доехать до Дома книги.

Моя спутница, совсем не знающая московской географии, никак не могла оценить пикантности ситуации: ей просто нравилось, что я показываю ей ночную Москву. Кое-как, «из точки А в точку B через Биробиджан», мы добрались до ее гостиницы, распрощались и я поехал домой в Нагатино. За время пути до Тверской меня уже успело чуть-чуть попустить, но всё равно дорога домой заняла все те же полтора часа, потому что я по пути заглянул на Ленинский проспект. Не то чтобы мне туда было нужно, но просто не заглянуть туда мне было в тот момент сложнее, чем заглянуть.

Словом, милые мои друзья, не садитесь за руль обкуренными. В аварию вы при этом, скорее всего, не попадете, но и добраться до места вам будет нелегко.

СМОТРЕТЬ ВИДЕОКЛИП

Слушаю раз за разом. Ужасно нравится. 1981 года вещь, между прочим.

Не понимаю только, почему Last.fm классифицирует её как "alternative, art rock, avant-garde, experimental".

А как вам, нравится?

Посмотрел я этот фильм несколько дней назад. Пошел, потому что Одри Тоту (Audrey Tautou), которая уже шесть лет как живет у меня в списке любимых актрис. Может уже даже на гражданство подавать. Французскую комедию в последний раз смотрел уж не помню когда. Пожалуй, как раз это и была «Амели», впервые увиденная мной летом 2001 года в Риме, в дублированном на итальянский виде.

Ну что ж, пошел – и ничуть не пожалел.

Во-первых, актеры. Помимо всегда восхитительной Тоту, оп-паньки – приятнейшее открытие: никогда до сих пор мной не виданный Гад Эльмалех (Gad Elmaleh). Оказывается, известный комический актер, молодой марокканец. У каких-то наших кинокритиков прочитал, что французские режиссеры интенсивно пробуют его в качестве замены Пьера Ришара. Не знаю, мне он нисколько не показался похожим на Ришара, зато временами напоминал грустного Челентано.

Режиссер – Пьер Сальвадори (Pierre Salvadori) – мне, профану, тоже был абсолютно не известнен. Оказалось, кстати, что тоже из Африки, из Туниса. Но я давно уже заметил, что режиссеры, приглашающие на главные роли Одри Тоту, оказываются на поверку авторами очень хороших фильмов. В чем тут дело – в них, или в самой Тоту – я так пока и не разобрался.

Сюжет фильма прост и незатейлив, как незатейлива сама вечная схема «любовь в обмен на вещественные знаки невещественных отношений». Предсказуем и финал: любовь купить нельзя, а с милым рай и в шалаше. То есть на мотороллере, где есть еще целый бак бензина и целый евро, чтобы оплатить въезд на уходящую вдаль платную автостраду. Его можно было бы даже назвать банальным. Но, положа руку на сердце, скажите, разве от того, что подобные вещи мы находим банальными, они перестают быть верными? И разве на фильмы, подобные «Роковой красотке», мы ходим за непредсказуемыми и нестандартными сюжетными развязками?

Честно говоря, у меня язык не поворачивается назвать этот фильм «просто французской комедией». Он, как минимум, выходит далеко за эти рамки. Конечно, в нем есть несколько по-настоящему смешных моментов. Но, в общем и целом – это удивительно красивый, ироничный и в то же время грустный фильм. А некоторые моменты просто по-настоящему, до слез, трагичны. Например, пожилая героиня, красивая и умная, пытающаяся купить любовь официанта Жана (Гад Эльмалех) часами за 30 тридцать тысяч евро, костюмами и мотороллером. И всё прекрасно понимающая. Или девушка Ирен (Одри Тоту), мерзнущая в бикини на краю погрузившегося в темноту гостиничного бассейна, потому что нет ни одежды, ни денег, чтобы хотя бы уйти прочь из этого проклятого отеля, где ее бросил очередной богатый любовник.

Сходите на этот фильм. Честное слово, не пожалеете. И знаете что? Обязательно возьмите с собой ту (или того), кого вы любите. Так будет лучше!

Сайт фильма

Заехав перед сном в Патерсон за хлебом и кофе, купил на две тысячи глянцевых журналов. Больше дюжины. Всех без разбору - и мужских, и женских, и девочковых.

Девушка на кассе, сочувственно: "На выходные почитать запасаетесь?"

Совсем ёбнулся.

Yesss! Всё-таки они сделали это! Я имею в виду – возбудили уголовное дело против руководителя GayRussia.ru Николая Алексеева, который в прямом эфире НТВ в программе Соловьева «К барьеру!» назвал «лицемером» и «тайным геем» клерикального и демонстративно гомофобного депутата Госдумы Александра Чуева.

Это кощунство приключилось еще 21 июня. Выглядевший до крайности рассерженным, смущенным и даже испуганным депутат Чуев тут же – сначала в студии, а потом в своем «Живом журнале» – стал грозиться подать на Алексеева в суд. Однако позднее он видоизменил свои намерения и подал не судебный иск, а заявление в прокуратуру.

Позавчера автор этих строк, выступавший на НТВ в качестве секунданта Алексеева, стал первым, кто был официально допрошен в Управлении дознания ГУВД Москвы в качестве свидетеля по свежевозбужденному уголовному делу по статье 129 ч. 2 УК РФ (клевета). Ведущая это дело старший дознаватель Екатерина Симонова, смущаясь, сказала, что возбуждение дела – шаг с ее стороны до определенной степени вынужденный, поскольку она собиралась отправить обоих фигурантов выяснять отношения в гражданском процессе, но отказавшийся явиться и дать какие-либо пояснения в рамках доследственных действий Алексеев фактически вынудил ее прибегнуть к единственному легальному средству обеспечить его явку, которую она должна формально зафиксировать, поскольку в данном случае речь идет о предположительном преступлении, совершенном в отношении федерального служащего категории «А».

Так это или не так, уже не очень важно, поскольку логика событий теперь будет неумолимо тащить за собой – вплоть до вступившего в законную силу решения суда, а может быть и дальше, в Страсбург – и дознавателя Симонову, и депутата Чуева, и российских официальных лиц, которым теперь долго еще придется комментировать происходящее на самом неприятном международном уровне.

Единственный, кто выигрывает от направления этой истории на уголовные, а не гражданско-правовые рельсы – это сам Николай Алексеев, вооруженный отныне до зубов отсутствующей в гражданском процессе презумпцией невиновности. Именно стороне обвинения (то есть пока что – тому же самому дознавателю Смирновой) предстоит теперь доказывать две вещи.

Во-первых – то, что сообщенные Алексеевым сведения о гомосексуальной ориентации депутата Чуева являются заведомо для обвиняемого ложными. Для доказательства этого перед лицом защиты, которая уже готова настаивать на проведении медицинской анальной экспертизы в отношении потерпевшего, потребуется такое неслыханное для российской правовой системы вмешательство в частную жизнь Чуева, столь неосмотрительно бросившегося на амбразуру если и не грудью, то иной, ничуть не менее важной, частью своего тела – что перед ним меркнут все возможные выгоды от повышения индекса упоминаемости чуевской фамилии в преддверии думских выборов этого года.

А во-вторых – придется доказывать тот факт, что даже намек на гомосексуальную ориентацию гражданина, сделанный в самых политкорректных выражениях, способен нанести человеку существенный вред в сегодняшней суверенно-демократической, как бы светской и как бы толерантной перед лицом всего мира России, давным-давно покончившей и с уголовным преследованием за «мужеложство», и с квалификацией гомосексуальности как психического заболевания или социально-девиантного поведения.

Куда ни кинь – везде клин. Шахматная вилка.

Начавшееся уголовное дело и грядущие судебные процессы по нему (а процесс – это можно легко предугадать – будет не один и завершится не скоро) обещают стать не только хитом августовского «мертвого сезона», но и одной из центральных тем на ближайшие месяцы, если не годы.

И здесь я хотел бы возразить тем читателям, которые – уже вижу! – брезгливо скривят губы: «Какая гадость! Они оба друг друга стоят, нашли чем заняться. Какая чепуха, как будто нет других проблем в России». Нет, друзья мои. Это не чепуха. А если это и гадость – то уж никак не меньшая, чем та, которую постоянно обрушивают на представителей сексуальных меньшинств не только уличное бритоголовое быдло и бесноватые в рясах, но и псевдоинтеллигентные гомофобы-лайтс с газетных полос, телеэкранов и думской трибуны. Лицемерие и ложь всегда идут рука об руку с ханжеством и клерикальной реакцией. Это лицемерие, эту ложь кто-то должен публично разоблачать.

И что уж точно не вызывает никаких сомнений – так это то, что начавшееся уголовное дело покажет и нам с вами, и всему миру все то, о чем мы «не знали и стеснялись спросить». А именно – что значит на самом деле в сегодняшней России быть геем. Или хотя бы только прослыть им.

В сокращенном виде статья опубликована информационным агентством ПРИМА-News 3 августа 2007 г.

Я сажусь в машину и поворачиваю ключ в замке. Приборная доска загорается приятным мягко-желтым светом. Сразу делается привычно и уютно. Я – дома. Маленький, родной мирок моей машины. За окном – стрекочущая дачными кузнечиками подмосковная ночь. Сзади – мама и тётя Лида, освещенные красным светом стоп-сигналов, машущие рукой.

Зачем мне ехать? Вернее, так: зачем мне ехать домой? Кто меня там ждёт? Я – уже дома, здесь, в машине.

Поднимаю стекла и включаю магнитолу. Новости? Нет. На полуноте в салон врывается Гарик Сукачев – забытый в магнитоле диск, залюбленный до царапин на последнем треке. Врывается, заглушая сухой треск гравия под колесами и тихое урчание мотора, работающего на второй передаче.

Моя бабушка курит трубку, черный-пречерный табак…

Медленно лавирую между ухабами по проселочной дороге дачного поселка и, наконец, выезжаю на асфальт. Магазин, остановка, светофор, поворот, железнодорожный переезд. Город. Небольшой подмосковный город неподалеку от аэропорта.

Моя бабушка курит трубку, в суровый моряцкий затяг…

А ведь здесь, в этом городке, живет она. Мила. Мой машинист безбашенного крана.

Именно так я стал называть ее про себя – после того, как она рассказала мне, что, прежде чем поступить в строительный вуз, а потом, бросив его, заняться языками и фотографией, она сразу после школы получила профессию машиниста башенного крана. И даже успела некоторое время проработать этим самым машинистом. По утрам, после ночного отрыва в клубе, она частенько являлась на стройплощадку, не заходя домой и не переодеваясь. Не снимая туфель на каблуках, она грациозно поднималась в своей мини-юбке по лесенке на самую верхотуру, в кабину крана.

– Вон, вон, смотри, видишь тот большой светящийся дом? Это Донстрой, это я его строила! – радостно сообщала она мне, когда целую вечность назад мы неслись с ней по Третьему кольцу и я то и дело отрывался от дороги, чтобы посмотреть на нее, сидящую рядом и пританцовывающую в кресле плечами, руками и всем телом под оглушающие звуки Гарика Сукачева.

Таких, брат, ребят не найдешь.
Я искал, но уже не надеюсь.
Он носил платформяк под коричневый клеш
И прическу «Анджела Дэвис».

Мы познакомились с Милой на «Мамбе» за три года до нашей первой встречи. Незадолго до того я открыл для себя этот сайт, ворвался туда со свирепой страстью неофита и вскорости нашел ее: девочку, поразившую меня не только своими стильными, эротичными и слегка хулиганскими черно-белыми фотографиями, но и тем вызывающим и одновременно зачаровывающим тоном, которым была заполнена ее анкета. Уже не помню, что я написал ей, но она, к моему удивлению, ответила. Между нами завязалась переписка, с каждым новым коротким месседжем вызывавшая во мне всё больший и больший интерес.

Не знаю, к чему бы это всё привело тогда, не встреть я внезапно на том же сайте другую женщину. Женщину, которая полностью изменила всё течение моей жизни и на целых три года заставила забыть меня и о сайтах знакомств, и о запланированной встрече с Милой, и вообще о существовании других женщин. Да что там женщин – вообще о существовании других людей.

Всё закончилось два года спустя. Закончилось, оставив в моей душе и в моей жизни совершенно лунный пейзаж, подобный заброшенному полигону для наземных ядерных испытаний в Неваде. Я попытался было снова зайти на тот же сайт, но тотчас, как ошпаренный, выскочил обратно. Мне был непереносим сам вид того же интерфейса, с которого так многообещающе все начиналось когда-то. В ящике входящих сообщений лежали всё те же сто с лишним месседжей, которыми мы обменивались с той женщиной, прежде чем увидеться и забросить познакомивший нас сайт. Мне казалось, что я нахожусь в доме непохороненного покойника, и это было нестерпимо.

Однако с течением времени я всё-таки вернулся туда, завел совершенно новую анкету, чтобы ничто не напоминало о той, старой, и снова стал изредка заполнять свой досуг прогулками по сайту: не столько для целенаправленного поиска, сколько для ленивого моциона. Я забредал туда вновь и вновь, неспешно перебирая чужие анкеты и со вздохом отправляя одну за другой в папку удаленных. Как вдруг – увидел знакомое лицо. Это были уже другие фотографии. И другой никнейм. Однако сомнений не было – это она, Мила! Всё та же необычная энергия, достоинство и что-то необычайно притягательное, чего лишены миллионы тоскливых, унылых, вымученных и зверино-серьезных анкет разведенных банковских работниц, целенаправленно ведущих ремонтные работы по восстановлению разрушенного семейного рая, или однообразных барбиподобных гламурных кис.

Я остановился, как вкопанный. Найти эту девочку, совершенно случайно, через три с лишним года, среди нескольких миллионов пользователей "Мамбы"… Нет, это не могло быть случайностью. Это был знак, я был в этом уверен. Она вспомнила меня. Вспомнила и тоже удивилась. После нескольких вечеров перекукукивания в аське я уже припарковывал свою машину у подъезда серой девятиэтажки в подмосковном городке, где слышен близкий гул взлетающих самолетов. Волновался я при этом, как десятиклассник перед первым свиданием с девочкой из параллельного класса. Хотя, собственно, это и было наше с ней первое свидание. Как раз в том смысле, в котором это заезженное словосочетание употребляется в романах.

Она, как выяснилось, предпочитала русский рок. Музыка этого рода никогда не водилась у меня в изобилии, но все-таки в машине нашлись диски «Ночных снайперов», «Кино» и – Гарика Сукачева.

Свободу Анджеле Дэвис,
От Анджелы Дэвис – руки!
Дайте свободу Анджеле Дэвис,
Дайте свободу, суки!

Мы мчались по Ленинградке в сторону центра. Сумасшедшая скорость. Сумасшедшие, оглушающие саксофонные запилы «Неприкасаемых». Говорить было невозможно. Можно было только смотреть. Боковым зрением. Смотреть на эту девочку и удивляться, до чего же у нее красивый профиль, и как ей идут светлые вьющиеся волосы, и расстегнутая до середины клетчатая ковбойская рубашка, и угадывающаяся под ней восхитительная небольшая грудь, и синие обтягивающие джинсы. Смотреть – настолько, насколько это возможно на такой скорости. Как будто – украдкой.

Били его все сразу:
Школа, ментура, дома.
Почему ты такой, зараза?
По тебе же, гад, плачет зона!

Ведь ты ж ни за грош пропадешь!
А в нем была до жизни жадная смелость,
Он носил платформяк под коричневый клеш
И прическу «Анджела Дэвис»!

В сушечной «Гиннотаки» на Тверской, почти пустой в столь поздний час, из динамиков лилось что-то негромкое – типа того, что в Америке называют elevator music. На столике у стены, к которому нас подвела курносая пшеничноволосая hostess в японском кимоно, горела свечка, делавшая еще более уютным полумрак в зале. Уверенно и привычно, едва уловимым движением, она плечами протянула мне свою спортивную куртку. Так уверенно и с таким достоинством, как, наверное, протягивают норковую шубу в вестибюле ресторана «Пушкинъ». Села на стул, расстегнула до конца клетчатую ковбойку. Под ней оказалась короткая черная жилетка на шнуровке, оставлявшая широкую полоску тела – от шеи до дьявольски соблазнительного маленького живота.

– Э-э-э… Так, значит, три хамачи, пять сякэ, два унаги, две порции тори-терияки, яблочный сок и «Карлсберг»?

– Наоборот. Три сякэ и пять хамачи.

Официант был явно рассеян и смотрел поверх своего блокнота. Еще бы, как я его понимал! Наверное, мы выглядели очень странной парой. Она – маленькая, аккуратная, спортивного вида девочка. И я – вахловатый мужик с недельной щетиной, с серьгой в ухе и в мешковатом свитере, вдвое старше ее…

Блллядь! Я чуть было не задел внезапно оказавшуюся слева от меня большую черную «Тойоту», шедшую на приличной скорости по мокрой дороге, на которой не было видно совершенно никакой разметки. Нет, так дело не пойдет. Надо внимательней, а то мама, оставшаяся на даче, так и не дождется обещанного ей звонка из дома. Вот и Ленинградка. Здесь – в левый ряд, педаль газа – в пол. 116-сильный мотор, достаточно мощный для легкой «Альмеры», послушно взревел. Черт, уже начинает чувствоваться, что коробка переключается рывками. Пора оставлять на сервисе очередную порцию денег. Еще не заработанных, кстати. Справа мелькают и остаются позади фуры, сплошной чередой тянущиеся по ночному шоссе, автовоз, груженый серебристыми «Фордами» из Всеволожска, милицейская «Газель». Вперед, вперед! Скорость определяется музыкой. Как тогда. Приблатненный голос Сукачева и заводной саксофон снова погружают меня в воспоминания.

Свободу Анджеле Дэвис!
От нашей Анджелы руки!
Дайте свободу нашей Анджеле!
Ну дайте ей свободу, суки!

– Что там было про сауну в том анекдоте? Знаешь, я, пожалуй, хочу в сауну. Прямо сейчас. Ты знаешь какую-нибудь, которая работает в это время? – говорит она внезапно.

Уже три часа ночи, мы медленно едем по Кутузовскому проспекту в сторону её дома. Утром ей надо гулять с собакой, да и мне надо, наконец, хоть немного поспать. От неожиданности я едва не въезжаю под свод Триумфальной арки, подобно победоносному улану, возвратившемуся из Парижа.

– Пожалуй, знаю!

Я действительно вспоминаю одну сауну на Преображенке, куда мы как раз недавно ходили с Аришей, Лёвой Рубиным и его подругой Макс. Поворотник, взгляд в левое зеркало, педаль газа – в пол. Еще двадцать минут полёта по замерзшему от последних ночных холодов московскому асфальту – и мы принимаем полотенца, тапочки и банные простыни из рук заспанного ночного менеджера.

Она проходит вперед, деловито проверяет жар в сауне и рукой – прохладу воды в бассейне. Я не верю своему счастью. Я хочу её так, что нешуточная эрекция у меня начинается еще задолго до того, как она раздевается и встает рядом со мной под душ, поднимая лицо и закрывая глаза от струй горячей воды. Всё происходит как во сне. А может, это и впрямь мне снится? Ведь я не спал уже сутки, и вполне может статься, что на самом деле я уже давно в объятиях Морфея.

У нее восхитительная фигура, просто чудесная. Я выдавливаю на ладонь гель для душа и медленно скольжу по ней рукой, наслаждаясь прикосновениями, смакуя каждый сантиметр её тела. Маленькая грудь, совершенной формы. Твердые соски. Чудесный, идеальный животик. Крепкие и стройные ноги. Гладко выбритый лобок. Моя рука скользит дальше, вглубь, и я обнаруживаю, что вот как раз там вовсе не надо никакого геля: всё и так уже достаточно мокро и скользко. Я прижимаю ее к себе и нежно глажу по мокрым и темным от воды завиткам ее волос. Очень нежно. Если бы вы только знали, какая это странная и самая прекрасная на свете смесь: нежности и возбуждения!

Она поднимает лицо, улыбается, пытается посмотреть мне в глаза, но тотчас вновь зажмуривается и отфыркивается от струй воды, падающих ей на лицо. Через минуту я опускаюсь на колени, она поднимает ногу и сгибает ее в колене. Я беру в руку ее маленькую красивую ступню, покрываю ее поцелуями и легонько покусываю каждый пальчик на ее ноге. Я вообще считаю, что ступня – это едва ли не самое волнующее и эротическое место в женском теле. Но ее ступня – она кажется мне самим совершенством.

– Ты помнишь, что мы вообще-то собирались сегодня на первый раз только кофе вместе попить? – спрашивает она, улыбаясь сверху вниз. – Всё, хватит. Пойдем сушиться.

Я выпрямляюсь, она решительно выключает душ, берет меня за руку и мы входим в пахнущую деревом стоградусную жару. Немедленно начинает щипать язык, каждый вдох обжигает и я невольно прикрываю ладонью нижнюю часть лица.

Поднявшись на полок, Мила блаженно растягивается на спине, подложив под голову руки и согнув в колене одну ногу. Я смотрю на нее и у меня кружится голова – до такой степени она красивая и соблазнительная. Забыв про жару, я подхожу к ней, наклоняюсь и тихонько касаюсь языком сосков на ее груди. Мне опять кажется, что я сплю и вижу эротический сон, и что сейчас, увы, случится кульминация и пробуждение. Но нет. Мила кладет мне руку на волосы, а я, едва прикасаясь губами, продолжаю нежно целовать ее грудь, живот, лобок, медленно опускаюсь ниже, еще ниже и, наконец, добираюсь до горячей и влажной цели своего путешествия. Мой язык, нащупавший маленький и твердый милин клитор, старается действовать как можно нежнее. Время от времени он опускается ниже и пытается хотя бы чуть-чуть, насколько удастся, углубиться в ее влагалище, чтобы насытиться этой самой вкусной на свете влагой. Я слышу, как Мила тихонько стонет и чувствую, как ее рука пытается схватить и сжать мои коротко стриженные волосы.

Сердце колотится так бешено, что, кажется, сейчас выскочит у меня из груди. Нет, все таки секс в стоградусной жаре сауны – это, пожалуй, little bit too much. Кажется, и Мила поняла, что, занимаясь таким экстримом, мы рискуем в следующую минуту встретить в дверях радостного дядюшку Кондратия. Она нехотя и мягко отстраняет мою голову, садится и опускает ноги на горячий деревянный настил. Я беру ее на руки – она оказывается совсем не тяжелой – и бережно несу в соседнюю комнату, где, как я убедился заранее, предусмотрительно стоит огромная двуспальная кровать.

– А презерватив у тебя есть? – строгим голосом, но улыбаясь, спрашивает Мила.

Еще бы, конечно! У настоящего мужчины он всегда должен лежать в бумажнике. Всегда под рукой и всегда наготове – как цианистый калий в кармане у профессора Плейшнера. Но сейчас для него еще не время. Я опускаюсь на колени. Мила, лежа на спине, пододвигается к краю постели, и я решительно приступаю к продолжению прерванного в сауне занятия. Мой язык, хотя и немного устал, тем не менее, уже хорошо ориентируется в этом районе милиного тела и готов ласкать ее, сколько будет нужно. Однако уже через минуту я чувствую, как Мила мягко, но настойчиво тянет меня за плечи вверх, к себе.

– Иди сюда. Войди в меня, пожалуйста… – шепчет она требовательно.

От милиного клитора я возбужден так, что думаю лишь о том, как бы не кончить, пока надеваю презерватив. Я осторожно вхожу в ее нетерпеливо ждущее, мокрое и горячее влагалище и начинаю двигаться: медленно и нежно, но с каждым движением всё сильнее и глубже. Какое же наслаждение – вот именно этот момент, когда ты в самый первый раз входишь в женщину, с которой еще ни разу до этого не занимался сексом: такую долгожданную и такую еще незнакомую внутри! Мила тут же крепко обнимает мою талию ногами и начинает двигаться в такт со мной. У меня темнеет в глазах. Так хорошо мне не было уже давно. Очень давно. Ни с кем. Мне кажется, что наши органы просто созданы друг для друга, просто кем-то специально подогнаны друг к другу. Я чувствую ее грудь, ее живот, все ее маленькое крепкое тело. Опираясь локтями на шершавую простыню, я обнимаю Милу обеими руками, беру в свои ладони ее затылок и, продолжая скользить в ней, пытаюсь найти своими губами ее губы, чтобы впиться в них поцелуем. Но нет, стоп! Сутки без сна настолько обострили мои нервы, сделали меня настолько чувствительным, что я чувствую: сейчас я просто взорвусь.

– Стой, погоди, я так очень быстро кончу, давай подождем минутку… – шепчу я ей и пытаюсь остановиться.

– Да, да! Кончай, кончай в меня! Кончай скорее! – шепотом кричит она в ответ, еще сильнее, уже почти исступленно, двигаясь подо мной и вместе со мной. Я чувствую, как она сильно сжимает мой член своими мышцами.

Еще секунда – и я уже не могу больше себя контролировать. Я разряжаюсь в нее, полностью, до капельки, с силой проникая в самую глубь, стараясь, как мне кажется, достать до задней стенки ее матки. Успевая краем сознания подумать: только бы презерватив был все еще цел…

У метро «Динамо» я, не замечая, проскакиваю на красный свет. К счастью, перекресток оказывается пуст, я не создаю аварийной ситуации и не попадаюсь на глаза ни одному гаишнику. Поставленный на repeat диск продолжает наполнять машину и меня азартным сукачевским битом.

И пинали его за то, что вечно молчит,
И за то, что не в меру весел,
И за то, что всегда на гитаре бренчит,
Но не знает хороших песен…

В номере варшавского «Новотеля» был не только Wi-Fi, но и обычный Интернет – по кабелю, который можно было взять напрокат на ресепшн под залог в 15 злотых. Весенняя конференция IDEE по правам человека на Кубе начиналась только на следующее утро, а до встречи с Лёвой Рубиным в холле отеля, чтобы идти ужинать, было еще целых двадцать минут. Более чем достаточно, чтобы достать ноутбук, подключиться к сети, замирая от волнения запустить аську и найти в списке контактов онлайн самый волнующий и самый дорогой никнейм:

– Привет! Как ты? Я ужасно соскучился :)

Аська, в отличие от телефона, не передает интонации. Особенно если твой собеседник даже не пользуется смайликами – этими глупыми эрзацами улыбки, нежности и любви. Но эту интонацию я понял, очень хорошо понял:

– А я нет.

И через несколько минут:

– И не думаю, что скоро соскучусь.

Он был вечный изгой, и всегда нехорош.
Но в нем была эта странная смелость,
Он носил платформяк и коричневый клеш,
И прическу «Анджела Дэвис»…

Я мчусь по мокрой, летней, ночной Москве. Время от времени с громким шуршанием я на скорости влетаю в лужи, тут и там отсвечивающие масляным блеском посреди мостовой, и тогда машину чуть-чуть мягко бросает в сторону. Третье кольцо. Теперь светофоров не будет почти до самого дома. Я оставил позади много километров и мостов. Сегодня – не меньше сотни. За всю предыдущую жизнь – несколько сот тысяч.

И много людей. Все они тоже остались позади. Позади – но навсегда в моей жизни.

Я никогда тебя не забуду. Никогда. Слышишь, машинист безбашенного крана?

Настя сейчас отдыхает в пионерском лагере. Кажется, ей нравится. Не так, как в прошлом году (это был другой лагерь), но вроде тоже ничего. Во всяком случае, когда Оля - эдакая типичная mamma cura - стала рассказывать, как знакомые продавщицы в ближайшем магазине приступили с вопросами "где же Настя", и, получив ответ, что в лагере, засокрушались "Бедная девочка...", Настя отрезала: "Нчё, нчё, мне тут клёво! Передай им: обломайтесь и подохните от зависти!".

Лексикон у нее обновляется, да, вполне предсказуемым образом. Впрочем, это даже мило. Единственное, что меня раздражает - это что она на каждом шагу говорит "бл... блин!". Я ей говорю: ты уж лучше матерись и называй вещи своими именами, ничего против не имею. Только не произноси этих дурацких эвфемизмов. Еще меня, конечно, немного коробит от того, что, помимо любимых нами обоими Пинк, Аврил Лавинь, Гвен Стефани и Дженнифер Лопес, она слушает каких-то совершенно охуевших девок с "Фабрики звезд", но тут уж ничего не поделаешь...

Вот такие там места, на этой Истре:

(9 больших фото)

Неподражаемая tuna4brkfst делится озабоченностью: её 11-летняя дочка волнуется «по вопросу неурожайности сисек». Мне, честно говоря, это удивительно. Хотя, да, наверное, мне трудно представить себе и многие другие волнения, которые могут обуревать девочку в 11 лет. Да и в сорок – тоже. Я же, со своей колокольни старого небритого барбоса, подбирающегося к середине пятого десятка своей жизни и успевшего много повидать на своем веку, в том числе в плане сисек разной степени урожайности, в свою очередь задумался о предмете девочкиных волнений и о роли этого предмета уже в моей собственной жизни.

Конечно, главное в любой девочке и женщине – её лицо и улыбка. Но, тем не менее, мне в жизни неизменно нравились, и пленяли меня, и изменяли течение моих дней именно они: женщины с маленькой, почти что полудетской, грудью. Вот такие, например, как Мила Йовович, чтобы было понятно. Я далек, разумеется, от того, чтобы напрямую увязывать размер женской груди с уровнем интеллекта (не образования, не начитанности, а именно ума и интеллекта) ее обладательницы. Однако факт остается фактом: именно женщины с маленькой грудью, вошедшие в свое время в мою жизнь, отличались незаурядным умом, своеобразным и острым восприятием мира. Помимо, разумеется, утонченной чувственности и самого острого эротизма. Именно в них я влюблялся, именно с ними забывал обо всем – и, увы, обо всех – на свете.

* * *

Будапештская девчонка Ильдико, с которой мы познакомились в июне 1990 в Праге, на какой-то конференции нашей, тогда еще вполне транснациональной и набиравшей силу по всей Европе Радикальной партии. В первый же день, общаясь друг с другом на ломаном английском, мы сбежали с заседания, шатались по волшебной Праге, где из каждого бара раздавался чрезвычайно модный в то лето Фил Коллинз, и закончили день в постели в ее номере. «Did you ever fuck a Hungarian girl?» – я никогда не забуду эту её хулиганскую улыбку, с которой она решительно оседлала меня, едва мы добрались до её широченной кровати, её стриженый затылок и падающую на глаза неоромантическую чёлку в стиле конца 80-х, её невысокую стройную фигуру и конечно – её маленькую, совершенной формы грудь, так славно умещавшуюся в меня в ладони. Не забуду и то, что она стала первой женщиной, с которой я совершил то, что формально имело все основания называться «супружеской изменой»: ведь несмотря на то, что с моей второй женой мы к тому времени уже год как не жили под одной крышей, мы всё еще официально состояли в браке.

* * *

Встреченная годом позже на коктебельском пляже двадцатилетняя девочка Юля – худенькая и светловолосая, была к тому времени моей не самой близкой московской знакомой. Поскольку дело происходило на «нудике», том самом, под скалой Юнге, то естественно, её фигура стала предметом обсуждения за ужином для той смешанной мужской и женской компании, в которой я отдыхал тем летом.

– Да у нее же там ничего нету! – с искренним недоумением заявила моя бывшая жена, также находившаяся с нами.

– Может быть… Но я бы дорого отдал за это «ничего», – как-то очень задумчиво произнес мой приятель Серж, с которым я на этот раз не мог не солидаризоваться на все сто процентов.

Не уверен, что причиной стало именно это самое «ничего», но факт остается фактом: мы с Юлей сблизились в считанные дни и на долгие годы вошли в жизнь друг друга. Нет, мы не поженились и даже не стали жить вместе. Более того, наши встречи – встречи Овна и Козерога – носили какой-то странный, синусоидальный характер. Дорвавшись друг до друга, мы могли много дней подряд зависать то на ее, то на моей квартире, исступленно и бесстыдно занимаясь сексом и изредка выбираясь в кино или за продуктами. Чтобы потом, в одно ужасное утро громко поссориться из-за какой-нибудь ничего не значащей хуйни, громко хлопнуть дверью и уйти, перестав общаться на несколько месяцев, на полгода, а то и на год. А затем, как ни в чем ни бывало, позвонить и сказать:

– Привет. Я ужасно по тебе соскучился, мы не виделись уже целую вечность.

– Знаешь, я тоже!

– А ты не помнишь, из-за чего мы поссорились в прошлом году? Из-за чего ты тогда ушла, хлопнув дверью?

– Конечно же, не помню. Да какая разница! Я хочу тебя видеть. Можешь приехать прямо сейчас?

…Теперь, когда она уже много лет как совсем ушла из моей жизни, я понимаю: наверное, она любила меня. А может, и нет. Что это было: любовь или, по Милану Кундере, «эротическая дружба»? Трудно сказать. Но её маленькая, почти что мальчишеская, грудь до сих пор остается одним из самых тёплых и щемящих моих воспоминаний.

* * *

И, наконец, та женщина, которая ворвалась в мою жизнь совсем недавно и – даже извинившись вскорости за то, что ошиблась дверью – так сильно успела всё изменить: и внутри, и вокруг меня. Сильнее, чем кто-либо до нее. За всю мою жизнь, резко разделившуюся на «до нее» и «после нее».

«Знаешь, только я должна предупредить тебя: у меня очень маленькая грудь», – это она сказала мне через полторы недели нашего знакомства, когда мы впервые ехали ночью ко мне домой. Господи, она должна предупредить меня! Как будто это не я украдкой пожирал глазами её грудь всё время, пока мы ужинали в ОГИ, всё время, пока я сидел рядом с ней в её машине или бросал косые взгляды в темном зале кинотеатра «Ролан»…

Как же я любил её маленькую грудь: такую чувствительную, такую нежную, такую желанную! С каким наслаждением я принимался ласкать её в редкие часы нашей близости, как боялся ненароком сделать ей больно или неприятно: ведь это была самая чувствительная грудь на свете, которую я когда-либо встречал в жизни.

* * *

Короче говоря, вы, наверное, уже поняли: в смысле требований, предъявляемых мною к женской груди (если только вообще уместно говорить о «требованиях» в этом контексте), я весьма категоричен. Настолько, что мой друг Саша делает глубокомысленный вывод о моем тайном влечении к особам одного со мной пола, а его красивая, веселая и глумливая подруга Алёна советует мне не париться и, вместо того, чтобы «искать пацанок с нулевым размером», попробовать себя в эротическом общении непосредственно с мальчиками. Издеваются, короче говоря. Разумеется, я, хотя и будучи существом «удручающе гетеросексуальным» (по выражению одного моего старого приятеля – гея), не имевшем за всю свою жизнь даже намека на гомосексуальные контакты или хотя бы влечения, обижаться на них не держу и в мыслях.

Думаю, что дело тут и не в тайных педофильских наклонностях, которыми иной раз, я слышал, пытаются объяснить мужское пристрастие к девушкам с маленькой, полудетской грудью.

Возможно, верно вот какое объяснение, услышанное мною от одной моей знакомой психологини. Большая женская грудь служит символом и, до известной степени, также и инструментом материнства. Ты же, говорит эта психологиня, подсознательно ищешь не жену и мать твоих будущих детей, а подругу и равного тебе товарища. Отсюда равнодушие к крупным бюстам и корпулентным формам, и тяга к женщинам с маленькой грудью, девочкам мальчикового типа. Не знаю, возможно, она и права.

Мне же, во всяком случае, ясно одно. Той девочке 11 лет, с которой я начал эту восторженную оду маленькой груди, нужно сказать со всей определенностью: маленькая грудь – это мечта и награда, а не предмет переживаний.

А вы что думаете? Я обращаюсь, конечно, далеко не только (и даже не столько) к мужской части своих читателей :)

Всё-таки ужасно люблю, когда в Москву приезжает Лёша! Во-первых, люблю само по себе общение с ним - хоть в Москве, хоть в Париже. А во-вторых, благодаря ему всякий раз общаюсь с его здешними друзьями - умными, красивыми, интересными и тёплыми людьми. Вот как, собственно, было сегодня (то есть уже вчера, конечно).

Посмотрите и позавидуйте мне. Не сочтите меня восторженным идиотом, но я люблю этих людей. Мне хорошо с ними.


Аня, Женя, Леша, Юля и Миша


Восхитительная Аня Школьник и Женя Епишев (прости за обрезание, пожалуйста - это не нарочно :)

Пытаюсь переводить свою сегодняшнюю порцию переводов и параллельно слушаю «Звуки Му». Неподражаемый Мамонов рвёт душу песней про «миллион кубометров горячей воды». Блядь, как же мне осточертело это тяжёлое наследие советской власти: ежегодное почти месячное отсутствие горячей воды! Все эти ведра на плите, пропади они пропадом…

Уже начинаю думать, что придется, наверное, найти на IntimCity.ru какую-нибудь барышню, оказывающую соответствующие услуги с почасовой оплатой в «апартаментах», и договориться с ней о визите на часок за пару тысяч. Барышня может быть какой угодно, даже самой страшненькой. Главное, чтобы в её «апартаментах» была эта самая горячая вода. Ведь за часок можно успеть принять хороший душ, и даже кофе потом выпить, правда?

В этот день 30 лет назад, 1 июля 1977 года, в Нью-Йорке родилась Лив Тайлер (Liv Tyler), урожденная Лив Рундгрен (Liv Rundgren) — американская киноактриса.

Мать Лив — певица и бывшая модель Биби Бьюэл — родила дочь от любовной связи с музыкантом Стивеном Тайлером, лидером рок-группы Aerosmith. Она назвала девочку в честь норвежской актрисы Лив Ульман. До девятилетнего возраста Лив считала своим биологическим отцом музыканта Тодда Рундгрена, за которым ее мать была замужем. Правда открылась после того, как Лив обратила внимание, что невероятно похожа на дочь Стивена Тайлера, Миа Тайлер. Впоследствии Лив взяла фамилию своего настоящего отца.

В четырнадцать лет Лив начала карьеру с работы моделью. На телеэкране она появилась в 1994 году, снявшись вместе с Алисией Сильверстоун в клипе Aerosmith на песню Crazy. Затем ее одновременно пригласили сняться в фильмах «Безмолвная схватка» и Heavy. Пока Лив снималась в первом фильме, съемки второго откладывались до тех пор, пока она не освободилась. К двадцати годам Лив снялась в нескольких успешных картинах, в том числе в фильме Бернардо Бертолуччи «Ускользающая красота».

Наибольшую известность Лив принесли роли в фантастическом блокбастере «Армагеддон», где она снялась вместе с Брюсом Уиллисом и Беном Аффлеком, и кинотрилогии «Властелин колец». 25 марта 2003 года Лив вышла замуж за британского музыканта Ройстона Лэнгдона из группы Spacehog, а 14 декабря 2004 года в роддоме Нью-Йорка родила сына, Мило Уильяма Лэнгдона.

Я впервые узнал о ее существовании в 1996 году, когда посмотрел "Ускользающую красоту". До сих пор помню свое ошеломление этим фильмом и очарованием никогда мной до тех пор не виданной актрисы. "Кто это, кто?!" - с таким чувством я дождался финальных титров и тут же немедленно решил для себя, что эта девочка - самая красивая актриса, которую я когда-либо видел на экране. С тех пор я не изменил своего мнения. Разве что Мила Йовович заставила потом чуть-чуть потесниться Лив на этом воображаемом постаменте в моей любвеобильной душе.

Из всех фильмов с ее участием я, к стыду своему, видел только "Ускользающую красоту" и "Армагеддон". С Бертолуччи у меня вообще особые отношения - это один из самых любимых моих режиссеров, а этот фильм - один из лучших его фильмов, на мой взгляд. Кстати, его итальянское название (Io ballo da sola - Я танцую одна) мне нравится гораздо больше, чем русское, английское и французское.

Ну как, Вы согласны со мной насчет Лив Тайлер? Тогда присоединитесь к моим поздравлениям. Happy Birthday, Liv! 

Использованы материалы русской и английской Википедии, сайта LovelyLivTyler.com.

– Ноль-тридцать, шоссе Энтузиастов, – рация ожила в тот момент, когда я разворачивался на Волгоградке у метро «Кузьминки».

Был поздний вечер пятницы и, судя по эфиру, машин «Шансона» в городе было немало: штук семь, не меньше. Однако никто не спешил откликаться на призыв диспетчера. Сосредоточенно сопя, каждый самостоятельно обрабатывал свои делянки возле клубов и на Тверской – не иначе. Прикинув, что за остающийся час еще успею заглянуть в бигмачницу, что-нибудь проглотить и, самое главное, выпить кофе, снимаю тангетку и, дождавшись характерного короткого писка, говорю:

– Девять-один диспетчеру. Давайте я возьму Энтузиастов, если никто не хочет.

Адрес нахожу легко: в угловой дом сразу за Третьим кольцом я подавался уже не раз.

– Девять-один по адресу, – вальяжно произношу в рацию, выключив мотор у самого подъезда.

– Принято, звоню пассажирам, – слышу голос незнакомого мне диспетчера. Я так давно не работал, что состав диспетчеров уже успел поменяться на добрую треть. И через минуту:

– Девять-один, пассажиры спускаются.

Пассажирка. Одна пассажирка, как выяснилось через пару минут. Стройная, длинноногая, светловолосая барышня лет двадцати с небольшим, в бежевом пиджачке и в мини-юбке, открывает переднюю дверь и собирается усесться не назад, а рядом со мной. Чертыхаясь про себя, отодвигаю постоянно задвинутое до отказа вперед сиденье, чтобы поместились пассажиркины длинные ноги, и убираю назад свое барахло: атлас с номерами домов, бутылку липтонского чаю, фотоаппарат и пачку синего «Голуаза». Рассматривать девушку не собираюсь, лишь мельком, боковым зрением вижу ее красивые ноги в колготках телесного цвета.

– Куда едем, гостиница «Украина»? – припоминаю сообщенный диспетчером маршрут заказа, обнуляю километраж и осторожно выворачиваю со двора на улицу.

– Ну, не сама гостиница, а там рядом, за ней, клуб есть такой: «Крыша мира» называется. Меня обычно туда друзья возят, у них машина, BMW, черная такая, как у Вас. Просто сейчас они не могут и попросили меня саму приехать, на такси. Я раньше всегда «Новое желтое» заказывала, но они мне не нравятся, там теперь одни черные работают. А клуб прикольный, мне нравится! Вы его не знаете? – барышня явно настроена на общение.

Еще бы мне его не знать. Это тот самый клуб на тупиковой набережной, ведущей к шлагбауму одного из небоскребов Москва-Сити, откуда в пол-третьего ночи зимой легко дают пятьсот рублей, чтобы переехать через мост на другой берег Москва-реки, на Новый Арбат.

– А можно сто шесть и шесть включить, а то грустная у Вас музыка какая-то, – это она про негромко мурлыкающий у меня в динамиках Radio Jazz. Я молча переключаю настройку приемника и машина наполняется звуками клубного «айрон-би».

Некоторое время, пока мы мчимся по пустому шоссе Энтузиастов в сторону центра, она молчит, обдумывая, что бы еще сказать. И тут ее взгляд падает елочку-вонялочку, висящую у меня на зеркале.

– Ой, а чего это у Вас тут американский флаг? Вы что, Америку любите, что ли?

– Америку я, конечно, люблю, но еще больше люблю, когда в салоне пахнет ванилью. – Я немного кривлю душой. Конечно, это ароматизатор, но это еще и звездно-полосатая демонстрация, знак протеста, купленный и повешенный на зеркало в момент очередного обострения телевизионной антиамериканской истерии уже не помню по какому поводу. Но говорить о политике в час ночи с девчонкой, едущей колбаситься в пафосный клуб, мне не хочется. Лень.

– Вот странно! А я Америку не люблю. Ее нельзя любить. Америка – это наши антиподы! – Пассажирка явно не собирается ни молчать, ни менять тему.

– Антиподы? – Это слово меня заставляет усмехнуться. – Наши антиподы – это австралийцы. Они живут на другой стороне земного шара, снизу, и ходят вниз головой.

– Нет, Австралия это маленький вшивый континент, который никому не интересен, бывшая английская колония, – политически и географически подкованная барышня явно не настроена шутить и продолжает демонстрировать свои познания. – А Америка – это наши антиподы, враги, они только и думают, чтобы во всем нам противоречить!

– Да кто Вам это сказал?! – не выдерживаю я.

– Как кто сказал? Да это же все знают, это же основа всего! Я учусь в академии госуправления, и мы это проходим. Да Вы сами посмотрите, это же видно!

– Боюсь, что это видно только из России, да и то не отовсюду. – Я стараюсь быть как можно сдержаннее и доброжелательнее.

– Нет, что Вы! Это и оттуда точно так же видно. Я была в Америке – и в Нью-Йорке, и в Вашингтоне, целых две недели. Я знаю Америку!

– Кажется, сюда поворачивать, не помните? – Мне не хочется продолжать и к тому же я боюсь наговорить каких-нибудь резкостей.

– Да, кажется сюда. Я в этом клубе уже раза четыре была. – Вынужденно соглашается, наконец, сменить тему девочка. И неожиданно добавляет:

– Вот такая я: по ночам в клубы езжу и отрываюсь, моральный облик теряю. Узнали бы об этом в нашей академии, по головке не погладили бы!

Вот это да. Да что же это за советский заповедник такой, эта академия госуправления, думаю. А девчонка-то – отважная. Фрондерка. Почти диссидентка, можно сказать.

Вот и клуб: вереница такси, ковыляющие вдоль них на каблуках полуголые девчонки, меряющие их оценивающими во всех смыслах слова взглядами облокотившиеся на свои машины прописанные здесь таксисты.

– С Вас двести восемьдесят рублей.

Диссидентка-патриотка протягивает давно зажатые в ладошке три сотенные бумажки, благодарит и выскакивает из машины, уже целиком сосредоточенная на предвкушении ожидающих ее удовольствий, запретных для будущих госслужащих.

Я медленно еду дальше по набережной. Я думаю об этой, наверное, обычной и неплохой девчонке, о ее однокурсниках и сверстниках по всей стране, по всем этим «академиям госуправления», «политологическим факультетам» и прочим инкубаторам для выведения «новой политической элиты» и обслуживающего персонала для тех, кто засирает им мозги всей этой, как мне казалось, давно канувшей в Лету советской поебенью: антиамериканской, антизападной и ксенофобской.

Да что же они делают, бляди?! Что они делают с моей страной и с этим поколением? Ведь они все съебутся отсюда в свои куршавели, унесут ноги и номера счетов с нефтегазовыми долларами через пять, самое позднее – через десять лет. После них – хоть потоп. Съебутся, оставив после себя пустыню, оставив здесь после себя, посреди ненавидящей их и их прислужников страны, десятки, если не сотни тысяч таких изуродованных, зазомбированных девочек и мальчиков, которым будет непросто найти свое место в новой, послепутинской России.

И какой будет она будет – эта послепутинская Россия? Со всеми этими девочками и мальчиками…

1-я Брестская улица.