На матерные выражения внимания не обращать, заменяя их по смыслу словами из словаря Даля.

– Так, записывай… – командовала в телефонную трубку Сёма: – Три пачки гидропирита, три флакона перекиси водорода, пузырь нашатырного спирта…
*Титры: Сёма. Шешнаццати лет от роду. Судя по первичным половым признакам – баба. Вторичные отсутствуют. Имеет старшую сестру – ученицу парикмахерского училища, и обширную лысину на затылке, полученную в результате неудачной попытки стать блондинкой. Тем не менее, услугами Сёмы как парикмахера пользуюцца все, кому жалко тратить бабки на салон красоты.*
– Угу… – кивнула в трубку я, не изменяя своей привычке во время телефонного разговора жестикулировать так, будто меня на том конце провода видят.
*Титры: Лида. Шешнаццати лет отроду. Судя по первичным половым признакам – баба, судя по вторичным – баба, которой суждено умереть девственницей. Такое ебать никто не станет. Имеет рыжую волосню по всей башке, хочет превратица в платиновую блондинку. Мозги отсутствуют.*
– Хуле угукаешь? Ноги в руки – и в аптеку! – скомандовала Сёма, и бросила трубку.
…Через полчаса я сидела на табуретке, замотанная по шею в мамину праздничную скатерть, а Сёма, вывалив язык, старательно хуячила толкушкой для пюре большые белые таблетки.
– Это что такое? – спрашиваю, и боюсь уже чота.
– Это такая поеботина, – важно отвечает Сёма, и добавляет в фарфоровую миску нашатырный спирт, – от которой волосы становяцца белыми. У меня Светка всегда так делала, когда девок своих красила.
– Ты хоть одну девку после этой процедуры видала? – Спрашиваю, и нервничаю такая.
– Неа. – Спокойно отвечает Сёма, и льёт в миску перекись водорода.
– Слыш, а вдруг они потом облысели? – Я ещё больше занервничала, если кто не понял.
– Может, и облысели… – философски отозвалась Сёма, почесав свою плешь, – а может, и нет. Жизнь покажет. Погнали!
С этими словами Сёма вылила мне на голову аццкий раствор, воняющий кошачьими ссаками, и принялась размазывать его по моим рыжим волосам. Голова нестерпимо зачесалась.
– Жжёт? – осведомилась Сёма.
– Пиздецки.
– Это хорошо. Значит, гидропирит свежый. Реакция идёт. Шапочка для душа есть?
– Есть.
– В ванной?
– Угу, на крючке висит.
– Щас принесу. Штоп процесс шол быстрее, надо штоп башка в тепле была.
Сижу. Глаза слезяцца. Нос распух от вдыхания миазмов. Башку щиплет, и что-то там потрескивает.
Возвращаецца Сёма, неся в руках полиэтиленовую шапочку и папину ондатровую шапку.
– Сиди, не шевелись. – Командует она, и напяливает на меня поочерёдно шапочку для душа, и папашины меха.
– А папа меня не атпиздит? – тихо спрашиваю я, и морщусь. Под этими девайсами стало нестерпимо жарко, и башка зачесалась так, слово среди размоченного в кошачьем ссанье гидропирита, миллиардами вшей было затеяно соцсоревнование «Кто быстрее выжрет Лиде моск»
– Атпиздит конечно. Если с работы вернёцца раньше. – Сёма всегда была реалисткой. – Он во сколько приходит с работы?
– В восемь… – отвечаю, и зубами скриплю. Терпеть больше сил нету никаких.
– Значит, час у нас ещё в запасе есть, не сцы. Тебе ещё десять минут сидеть осталось.
Последующие десять минут были самыми страшными в моей жизни. Пару лет спустя, лёжа в родильном кресле, я не орала как все порядочные бабы, а мерзко хихикала, вспоминая те десять минут. Ибо родить мне было легче, чем выдержать ту нечеловеческую процедуру.
– Всё. Смываем.
Голос Сёмы прозвучал как в тумане.
– Мир вашему дому, чукчи. – слева послышался совершенно не Сёмин голос. – Ушы мёрзнут, доча?
Пиздец. Вернулся папа.
*Титры. Папа. Триццати семи лет отроду. Мужыг. С бородой. Характер суровый, но чувство юмора всё окупает. Пизды точно не даст, но заподъёбывать может до смерти*
– Я крашу волосы. – Ответила я, и, наклонившись, вытерла слезящие глаза о папин рукав.
– Зачем ты красишь волосы мочой? – серьёзно осведомился папа, и склонил голову на бок.
– Это не моча. Это краска.
– Никогда не видел краску, которая воняет ссаньём! – развеселился папа, и поинтересовался: – моя шапка должна добавить твоим волосам пышности и блеска? Дай позырить!
С этими словами папа содрал с меня девайсы, и заорал:
– Вы ёбнулись, девки??!!
Я тоже заорала, ещё не зная даже почему.
– Ну что вы её напугали, а? – Сёма попыталась выпихнуть моего папу из комнаты, и пояснила: – этот дым от неё идёт, потому что гидропирит был свежый очень, понимаете?
– Не понимаю. – ответил папа, и не пожелал выпихивацца из комнаты.
– Сразу видно – вы не парикмахер. – Отрезала Сёма, и потрогала мои волосы. – Идём смывать. Кажецца всё.
Я встала, и на негнущихся ногах пошла в ванную. Папа шёл за мной, размахивая газетой «Московский Комсомолец» , и открывая по пути все окна и двери в доме.
Сёма поставила меня раком над ванной, и принялась смывать с меня свежый гидропирит душем.
Я одним глазом смотрела вниз, на то, что смывалось с моей головы, и поинтересовалась:
– А почему твой гидропирит так похож на волосы?
– Он похож на таблетки, дура. А это твои собственные волосы. Таблетки свежые были, я ж сразу сказала. Ну, пережгли мы тебя немножко, с кем не бывает?
Не знаю, с кем не бывает. Со мной всегда бывает всё, что можно и нельзя себе представить. Волосы отвалились? Хуйня. Гидропирит зато попался очень свежый, теперь я сама это видела.
Сёма выключила воду, вытерла меня полотенцем, и сказала:
– Ну-ка, дай я на тебя посмотрю…
Я выпрямилась, хрустнув позвоночником, и с надеждой посмотрела на Сёму:
– Ну как?
Сёма нахмурилась, сделала шаг назад, ещё раз на меня посмотрела, и громко крикнула:
– Дядя Слава, а до скольки у нас аптека работает?
– До восьми! – Раздался ответ. – Только там парики не продаются.
Я задрожала, и стала рвацца к зеркалу. Сёма сдерживала мой натиск всем телом.
– Дядя Слава, а вы не сбегаете щас в аптеку за гидропиритом? Надо бы ещё разок Лидку прокрасить…
Раздались шаги, дверь ваной распахнулась, и на пороге появился папа.
Повисла благостная пауза.
– Зелёнка и йод у нас есть. В аптеку не пойду. – Почему-то сказал папа, и мерзко захихикал.
– А зачем мне зелёнка? – я уже поняла, что на башке у меня полный понос, но зелёнка меня смущала.
– Это не тебе. Это для Сёмы. Ты же щас в зеркало посмотришь, да?
– ДА!!! – заорала я, со всей дури пихая Сёму, и прорываясь к зеркалу…
Лучше бы я этого не делала.
Амальгамная поверхность показала мне зарёванную девку с распухшим носом, и с разноцветными кустиками волос на голове.
Чёлка получилась ярко-оранжевой, концы волос – жёлтыми, корни – серо-пегими, а вдоль пробора торчал весёленький гребень. Как у панка.
– ЫЫЫЫЫ?? – Вопросительно взвыла я, и ткнула пальцем в гребень.
– Гидропирит был свежий… Волосы отвалились… Но они ещё вырастут, Лид… – из-за папиной спины ответила Сёма, после чего быстро съебнула куда-то в прихожую.
Я посмотрела на папу.
– Знаешь, чо я вспомнил? – сказал папа, поглаживая бороду, – Когда мне было шестнадцать – в моде хиппи были. И друг у меня имелся, Витя-Козява, пиздецкий хиппарь. Приходил на танцы в будённовке, в дермантиновых штанах и в тельняшке. А на шее у него висела унитазная цепь… Но это всё хуйня. На этой цепи болталась пробирка, спизженная из кабинета химии, а в ней ползала живая муха. На танцах все бабы смотрели только на него. У меня шансов не было.
Это ты к чему? – спросила я, когда папа замолчал.
– К тому, что у него на башке примерно такая же хуйня была, как у тебя щас. Тебе муху поймать?
– Не надо… – ответила я, и заревела.
Папа прижал меня к себе, погладил меня по мокрой голове, и утешил:
– Щас, говорят, панки в моде? Что они там носят? Рваные джинсы? Куртки-косухи? Жрут на помойках и матом ругаюцца? Куртку я куплю тебе завтра, на помойках жрать сама научишься, а всё остальное ты умеешь. И имеешь.
В прихожей хлопнула дверь. Сёма съебалась. Я оторвала голову от папиного плеча, ещё раз посмотрела на себя в зеркало, и поинтересовалась у папы:
– У тебя есть большой гвоздь?
– Есть, – ответил отец, – ты хочешь его Сёме в голову вбить?
– Хочу. Но не буду. Я им щас буду джинсы рвать. Штоп как у панков было…
– Пойдём, помогу… – сказал папа, и мы пошли делать из меня панка…
На следующий день я сбрила машинкой волосы на висках, оставив только один гребень. И выкрасила его в синий цвет цветным лаком для волос… Были такие раньше в продаже.
Майка с Егором Летовым пятидесятого размера, и рваные джинсы, увешанные ключами от пивных банок органично дополнили мой образ.
Оставалось сделать последний шаг.
– Алло? – я очень волновалась, и слегка заикалась.
– Это кто, бля? – вежливо спросили меня на другом конце провода.
– Серёж, это Лида. Помнишь, мы к тебе приходили с Маринкой? Вы с ней трахались, а я вам на пианино «Всё идёт по плану» играла…
– Ну и чо?
– Ну и нихуя. Когда следующий концерт «Гражданки», бля?
– Севодня вечером на Полянке.
– Я еду с вами!
– А с хуя ли?
– А патамушта я так хочу, понял? Я хочу быть панком!
Серёжа поперхнулся:
– Какой из тебя панк, цырла пригламуренная?
А я сурово припечатала:
– Нихуёвый.
– Приходи, заценим.
Отбой.
Тем же вечером я поехала на Полянку, где вместе со всеми орала «А при коммунизме всё будет заебись, он наступит скоро – надо только подождать!» , а после концерта атпиздила правой ногой какую-то марамойку, которая попыталась кинуть меня на новенькую косуху…
Ещё через полгода, проводив Серёжку в армию, я влюбилась в школьного золотого медалиста Лёшу, и все мои панк-девайсы отправились на антресоли.
Сёма покрасила меня в благородный каштановый цвет, подстригла под Хакамаду, и…
И что было потом – это уже совершенно другая история.
Но я до сих пор трепетно храню свои рваные джинсы, и, нажрав рыло, частенько ору в караоке «Всё идёт по плану» . Причём, без аккомпанемента. И вместе со своим бородатым папой.
А блондинкой я потом всё-таки стала. В двадцать два года. И без помощи Сёмы…
Титры:
«…А моя душа захотела на покой,
Я обещал ей не участвовать в военной игре,
Но на фуражке на моей серп и молот и звезда,
Как это трогательно: серп и молот, и звезда,
Лихой фонарь ожидания мотается…
И все идет по плану…»