По курсу Гельмана нам нужно написать рецензию по интересующей нас тематики. К сожалению по социологии науки я не нашла свежую книжку, взяла вот по качественным методам. Мой вам совет - Ковалев и Штейнберг куда уж лучше. А эту книжку можно почитать, чтобы "тупо поржать". Уж очень она оригинальная)).
З.Ы. Не могу все разобраться, как сделать так, чтобы копировалось со сносками. поэтому как всегда без сносок.
Губа Катерина

ДРАМАТУРГИЯ КАЧЕСТВЕННОГО ПОЛЕВОГО ИССЛЕДОВАНИЯ: ИСКАЖАЮЩАЯ ПРИЗМА ОПЫТА

Ильин В.И. Драматургия качественного полевого исследования. – СПб.: Интерсоцис, 2006. – 256 с.

Для начинающего исследователя появление новой отечественной работы, посвященной осмыслению опыта полевой практики в качественном исследовании, является целым событием. Всем известен дефицит учебных пособий, где можно было бы познакомиться с особенностями применения этой методологии, ее теоретическими основами, исследовательскими стратегиями, методами сбора и анализа данных. Мне известно только три отечественных издания . Поэтому появление работы российского социолога, представляющей обобщение опыта качественных полевых исследований, было встречено с большим интересом.

Полевое исследование как спектакль: общий контур

При первом взгляде на оглавление создается впечатление, что автор предлагает оригинальный подход к описанию методологии качественного исследования. Но при внимательном прочтении оказывается, что в целом структура работы отражает три этапа проведения исследования: разработка дизайна (программа исследования), полевой этап (описание стратегий сбора и анализа информации) и написание отчета. Такой план книги соответствует известным учебным пособиям по методологии качественного исследования. Автор подробно описывает две исследовательские стратегии: стратегию типологического исследования и кейс-стади. Далее он сосредотачивается на описании методов сбора информации: различных видов наблюдения, интервью, фокус-группы, анализа дневников в Интернете. Заканчивается текст рассмотрением особенностей написания научного отчета.
В целом, соответствуя типичной структуре подобных пособий, автор, тем не менее, отказался от освещения теоретических основ качественной методологии, ретроспективного анализа дискуссий вокруг количественной и качественной методологии. Учитывая, что основная цель данной работы заключается в изложении основ качественного исследования, возможно, автор не посчитал подобные знания необходимыми для начинающих исследователей. Или для автора показалось более важным осветить собственную концепцию социокультурного поля и принципы драматургического подхода к полевому исследованию.
Автор пытается концептуально выделить свою работу среди немногочисленных работ по качественным методам, используя метафору рассмотрения ситуации полевого исследования как спектакля, опираясь на концептуальный аппарат Ирвинга Гофмана . Поэтому общеизвестная структура дополняется такими разделами как «Концепция социокультурного поля в качественном исследовании» и «Общие принципы драматургического подхода в полевом исследовании». Автор последовательно переводит знакомую терминологию на язык драматургического подхода: исследователь становиться режиссером спектакля, информанты его актерами, путеводитель интервью написанной пьесой, окружающая реальность декорациями. В тоже время, если мы вернем знакомым понятиям их прежний вид, мало что измениться в содержательном плане.
Более важной для авторского подхода является не новый язык спектакля, а базовое представление о недоверии к информантам, чьи действия рассматриваются как умелая игра . Тогда задача исследователя отследить те моменты, когда информанты говорят правду, а где искусно претворяются, что, по сути, превращает ученого из исследователя в следователя. Роль такого исследователя становиться более изощренной, ведь все действия, рассказы информантов он вынужден подвергать постоянному сомнению. В противном случае он «обречен на наивное воспроизведение тех форм, с помощью которых люди манипулируют впечатлениями о себе» . Подобное недоверие является базовым для автора и прослеживается на протяжении всей работы. Так отдельно рассматриваются приемы расположения к себе информанта, основанные на приемах Дейла Карнеги, хотя до этого автор считал необходимым условием собственную [Курсив мой – Г.К.] готовность информанта к сотрудничеству. Кроме того, автор обучает начинающих исследователей языку жестов, дабы не обмануться актерской игрой информантов. И если иногда автор забывает о языке спектакля и обращается к более распространенной терминологии, то он никогда не забывает о базовом недоверии к информантам.

Делимся опытом: погружение в практику полевого исследования

Данная книга является попыткой обобщения накопленного исследовательского опыта. На протяжении все книги автор не отступает от своей задачи – «писать только том, что сам использовал» . Читатель получает возможность познакомиться не только с основными стратегиями и методами качественного социологического исследования, но и увидеть, как их можно использовать на практике. Редкая страница данной работы обходиться без описания своего конкретного исследования. Автор постоянно приводит реальные примеры из своей исследовательской практики, что делает текст более живым, а описание методик более наглядным и менее формализованным. Данный момент является действительно сильной стороной книге, что позволяет ее рекомендовать начинающим исследователям с «бедной» полевой практикой в области качественной методологии .
Автор рассмотрел несколько тем, которые ранее не встречались в отечественных работах, посвященных качественной методологии. Во-первых, это визуальные инструменты исследования. Стоит отметить, что методологические основания данной методики разработаны слабо, особенно в русскоязычной литературе. Поэтому читателю представляется возможность познакомиться с особенностями сбора информации о социальном мире с помощью фото-, кино- и видео съемки, историей их применения, основными подходами к интерпретации, способами анализа полученных данных. Описание методологии визуальных инструментов дополнено яркими примерами, как собственных исследований, так и исследований, ставших уже классическими.
В заслугу автору можно поставить его попытку проработки методологических и методических вопросов, связанных с использованием дневников в Интернете в качестве источника информации. Автор рассмотрел проблему достоверности сообщаемой в них информации. Показал, как можно решить вопрос о репрезентативности. Использование информации, содержащейся в электронных дневниках, не является распространенной социологической практикой, особенно интересно было узнать, какие автор предлагает возможности их использования.
Довольно большую часть работы автор уделил рассмотрению метода наблюдения. Последовательно описав его разновидности, стадии и техники. При этом автор предоставил конкретные шаги или алгоритм, которым может пользоваться исследователь (что наблюдать и как?). Для начинающих исследователей будет полезно прочитать раздел, посвященной важной проблеме входа в поле. Здесь автор поделился своим полевым опытом, рассказав с какими трудностями, он лично сталкивался и как их решал. Такая методическая особенность данного пособия соединяет формализованное описание методов и техник с непосредственной полевой работой, что особенно важно при описании такого метода как наблюдение.




Интеллектуальная история: прагматическая гибкость автора

Автор предполагает возможным «заимствование не целостных концепций (часто громоздких и анахроничных), а отдельных их элементов, адекватных новым задачам и новым условиям» . Поэтому автор легко пользуется разными понятиями на одной странице или даже в одном абзаце. Так в разделе, посвященном концепции социокультурного поля, автор вводит концепты, относящиеся к разным интеллектуальным традициям: само социокультурное поле, дискурсивное поле, индивидуально-личностное поле. Предполагается, что задача исследователя – анализ выделенных полей. Особый интерес вызывает концепция индивидуально-личностного поля, где появляется ряд новых понятий, через которые можно проследить всю почти интеллектуальную историю социальной мысли XX века. Автор призывает исследователей анализировать от статусов и ролей индивида до их габитуса и зеркального «Я». Создается впечатление, что автор ставит перед собой задачу – охватить все возможные элементы различных концепций и соединить их в одну схему. При этом каждый из этих элементов обычно является частью более широкой теории и интеллектуальной традиции, зачастую, на мой взгляд, такое соединение разных концептов не является оправданным и обоснованным. Сложно представить, как одно исследование может быть направлено на выяснение и зеркального «Я», и Эго-идеала и его габитуса и социальной самоидентификации и статусных позиций. Каждое из указанных понятий требует погружение в отдельную теорию со своим понятийным аппаратом. Соединение разных теорий может просто запутать начинающего исследователя, для которого, прежде всего, обращена данная книга.
Важно и то, что, прочитав книгу, становиться, не совсем понятно, зачем вообще понадобилось столь широкое освещение разных концепций (скорее даже элементов концепций), если автор на протяжении всей книги пользуется лишь одним понятием – понятием социокультурного поля. Феномен дискурсивного поля не находит своего отражения, так же как и концепция индивидуально-личностного поля. Тогда непонятно, как автор использовал или, как возможно использовать, элементы различных теорий в конкретном качественном полевом исследовании.
Гибкость автора прослеживается и в использовании указанных понятий по тексту. Автору представляется обоснованным легко переключаться с одного понятия на другое, хотя, подобное переключение предполагает смену определенного видения реальности и способа ее познания. Так в одном и том же абзаце автор говорит о том, что информация вращается вокруг жизненного мира информантов, далее обращается к условиям социокультурных полей. Становиться не совсем ясно, что же интересует автора: жизненный мир информанта или его социокультурное поле? Если же автор соединяет эти разные концепты в своей методологии, то он забывает предоставлять обоснование такого выбора. В разделе, освещающем специфику проведения фокус-группы, автор сначала говорит о социокультурном поле, далее у него появляется социально-психологическом поле. А заканчивается раздел появлением группового поля, что окончательно запутывает внимательного читателя.

Научная культура: лишь условность и формальность?

На вопрос, вынесенный в подзаголовок, автор отвечает согласием: «Оформление научного аппарата – это, конечно, во многих случаях условность, формальность» . Видимо такая позиция автора позволяет ему систематически нарушать принятое оформление научного аппарата. Возможно, автор предпочел не перегружать книгу, рассчитанную на широкий круг читателей, сложным аппаратом ссылок. Позиция автора становиться более понятной, когда мы знакомимся с его утверждением о том, что огромное количество ссылок может свидетельствовать о желании ученого поднять свой научный авторитет, а не отнюдь о его высокой научной культуре . Возможно, тогда, что автор не захотел показаться слишком умным, что привело к противоположному результату. При чтении не раз возникает ситуация, когда автор является изобретателем таких понятий как социокультурное поле, жизненный мир, зеркальное «Я», теоретическое насыщение и теоретическая чувствительность. Трудно представить, что автор делает это умышленно. Возможно, по его представлениям все читатели должны знать изначально, что над понятием социокультурного поля усердно работал Пьер Бурдье, жизненный мир ассоциируется с именами Юргена Хабермаса и Альфреда Щюца, концепция зеркального «Я» не может обойтись без имен Джорджа Мида и Чарльза Кули, а описание категоризации и кодирования данных прекрасно представлено Страуссом и Корбин. Но исследователь, не имеющий глубоких знаний по социальной теории, будет искренне уверен, что все эти понятия, как и многие другие, обязаны своим возникновением автору книги.
Особое удивление вызвало появление в разделе «Техника наблюдения» подраздела, посвященного структурированию наблюдаемых процессов, в котором описывается конструирование категорий, субкатегорий, понятий, контекста и следствия. С помощью таких же понятий Страус и Корбин в своей работе «Основы качественных методов» описывают анализ полученных данных. Автор, в конце концов, ссылается на исследователей, но в контексте упоминания о предложенной ими «технике сальто», хотя, по сути, половина написанного раздела является их интеллектуальным достижением. Также в определении социокультурного поля как «с одной стороны, это внешняя среда по отношению к изучаемым индивидам, а с другой – это среда, порождаемая и воспроизводимая этими же индивидами» сложно обойтись без упоминания трудов Пьера Бурдье.
Возможно, автор считает, что оформление является «символической мелочью» или условностью, и формальностью. Но при этом сознательно или несознательно читателя вводят в заблуждение. Речь идет об интеллектуальном творчестве. И, на мой взгляд, читатель имеет знать право, чьи идеи принадлежат автору и чьи идеи интеллектуальной истории. Странная забывчивость автора заставляет сомневаться в его компетентности как ученого, владеющего культурой научной работы, что в конечном итоге, портит впечатление от прочтения всей работы.
Отдельно хотелось бы сказать о «систематичном и популярном языке», как было обещано читателю в аннотации к данной книге. Действительно, автор использует очень простой и популярный язык, он легко вводит сленговые слова, что превращает прочтение книги в занимательное занятие. Например, автор с легкостью называет неспособность социолога забыть свою профессию в любой ситуации – профессиональным кретинизмом . Популярный язык, несомненно, облегчает прочтение книги, но в тоже время упрощает многие вещи. Создается впечатление, что автор слишком увлекся простотой и совсем забыл о систематичности. Я уже писала о том, как исследователь легко пользуется разными понятиями и сколько разных полей можно найти в одной его работе. Точно также множество противоречий можно найти и в других контекстах книги, что лишает работу обещанной систематичности. Например, из книги мы узнаем, что существует не анализ вторичных источников, а вторичный анализ источников, что под этим подразумевает автор совершенно не ясно .
Из определения фокус-группы выясняется, что это «наиболее дешевый способ выявления структуры участников того или иного процесса» . Тогда для того, чтобы узнать структуру информантов, нужно провести с ними фокус-группу. Данное определение вызвало живой интерес: Какую именно структуру информанта мы можем узнать? К сожалению, автор не проясняет данный момент. Такое определение может долго представляться абсурдным, если только мы не сделаем мысленную догадку, что возможно автор просто забыл упомянуть, какую именно структуру можно исследовать в фокус группы. Если мы вставим после структуры социокультурное поле или жизненный мир или социальную группу, то все станет боле менее понятно. Такие противоречия, ошибки заставляют думать, что автор увлекся простотой языка, забыв о систематичности содержания.



«Новый» опыт методологической рефлексии?

Начинающий исследователь имеет не так много возможностей познакомиться с русскоязычными работами, посвященными качественной методологии. В 1998 году вышла работа В.В. Семеновой, годом позже монография исследователей Е.М. Ковалева и И.Е. Штейнберга, оба издания содержали опыт и рефлексию использования качественных методов в полевой практике. Данные работы широко признанны в академическом сообществе, и редко какой курс по качественным методам обходиться без их чтения. В тоже время автор рецензируемой книги оставляет без внимания методологическую рефлексию российских социологов. Отсюда появляются свои классификации и определения, что зачастую вводит читателя в недоумения. Становиться не совсем понятно, почему в этой работе представлена такая классификация исследовательских стратегий, когда в предшествующих работах находиться совершенно другая? Или почему базовый метод – наблюдение у него превращается сразу в три отдельных метода? Появляться вопрос, кому верить? Сам автор нигде не проясняет свое отношение к другим аналогичным работам по качественным методам. Исключение составляет постоянное цитирование работы А. Готлиб .
На протяжении всей книги так и не стало понятным, знаком ли автор с этими работами или нет. Если предположить его знакомство с монографиями других исследователей, то автор должен был бы указать, что существуют и другие классификации или точки зрения. Тогда его выбор той или иной позиции требовал бы большего обоснования. Ничего этого в данной работе не представлено. Читатель, знакомый с другими работами, окажется в сильном затруднении, столкнувшись с иными исследовательскими стратегиями. Здесь он не встретит ни стратегии этнографического исследования, ни стратегии устной истории, ни истории семьи .
Возможно, ответ кроется в словах автора о том, что тематические рамки книги совпадают с рамками опыта автора. Действительно автор пишет о том, что книга не претендует на полноту описания методов и их нюансов . В тоже время автору следовало бы указать, какие вообще существуют методы, чтобы не вводить читателей в заблуждение. Так, прочитав данную работу, с удивлением обнаруживаешь, что в методы сбора информации не попадает такой метод, как анализ документов, предполагающий разные подходы: контент-анализ и дискурс-анализ. Такая ситуация могла случиться, если автор не посчитал нужным использовать опыт и рефлексию других социологов, работающих в традициях качественной методологии.
Книга является попыткой обобщения опыта качественных полевых исследований. Автор минует рассмотрение теоретических вопросов, касающихся истории и теории качественной методологии и сосредотачивается на описании конкретных методов и стратегий, рассматривая полевое исследование через метафору спектакля. Оказалось сложным определить для кого, в конечном итоге, будет более полезной эта книга. С одной стороны, для начинающих исследователей, не знакомых с традицией качественной методологии и не обладающих широких познаний в социальной теории, данная информация окажется не совсем целостной и насыщенной. При этом они вряд ли смогут найти все указанные противоречия и познакомятся лишь с одной из версий проведения качественного исследования. Учитывая другие работы отечественных исследователей, информация может оказаться искаженной и недостаточной, а в каких-то моментах может даже ввести в заблуждение и замешательство. С другой стороны, многочисленные примеры из собственной исследовательской работы привлекут начинающих исследователей, также как простой и понятный язык. Если бы автор предоставил более систематическое изложение материала, дополнил бы собственные классификации и концепции теоретическим и методологическим обоснованием, то издание стало бы более систематичным и методически релевантным.

По курсу качественные методы нам задали чего-нибудь понаблюдать. Я как всегда долго откладывала это дело, в итоге за день до занятия оказалось, что наблюдать мне мне осталось торлько аспиранский семинар (все-таки писать магистерскую я собираюсь писать по социологии науки). Дальше полевая запись, получилось много, предупреждаю сразу!

Событие – Аспирантский семинар факультета политических наук и социологии ЕУСПб.
Время – четверг 18. 10.2007, 17:50 – 19:20, аудитория №6.

Позиция наблюдателя – Семинар проводится раз в неделю, в нем принимают обязательное участие слушатели второго и третьего года обучения. В тоже время присутствовать могут все желающие: как слушатели, так и преподаватели. О семинаре я узнала из электронной рассылки, сделанной ее участницей (рассылка была для всех слушателей ПНиС), к письму прилагался доклад участницы. Поэтому я пришла как участник семинара - слушатель первого года (магистерская программа) - соответственно мое присутствие было легитимным. Наверное, именно поэтому я не озвучила свое наблюдение, полагая что это разовое наблюдение, ситуация и затрагивающиеся темы не являются сензетивными для их участников. До своего наблюдения я знала примерную схему, по которой проходили семинары: выступает докладчик минут на сорок, далее участниками задаются уточняющие вопросы, и затем слово дается назначаемому из слушателей рецензенту. Преподаватели могут присутствовать, а могут и не присутствовать на семинаре (как мне рассказал участник прошлого семинара, никого из преподавателей не присутствовало).

Предварительные замечания – цель данной записи – реконструировать наблюдаемой событие по возможности наиболее детально. При записи события я руководствовалась присутствием воображаемого читателя, описывая происходящее, постоянно задавала вопрос: «Понятно ли будет описываемое событие для людей, никогда не присутствующих на подобном семинаре и в этой аудитории?». Поэтому дневник предназначен как для себя, так и для других. Первоначальные заметки велись во время самого наблюдения, далее были расшифрованы в тот же вечер.
Описание события представлено обычным шрифтом, курсивом выделены собственные мысли, заметки, возникающие вопросы. Текст, оформленный в кавычках, не является дословной цитатой, скорее это близкий по смыслу пересказ. Участники, сидящие за столом, указаны по номерам (№1-№12) по против часовой стрелки от сидящей в середине X (докладчица, так скажем, центральное лицо).

Пространство - аудитория номер шесть, расположенная на третьем этаже, где обычно проводятся занятия для слушателей социологии и политологии. Это небольшое помещение (примерно 4 на 8 квадратных метров) прямоугольной формы (всего в длину помещается три стола, при этом остается два метра около входа). Столы соединены между собой в виде большого прямоугольного вытянутого в длину комнаты стола: три стола в длину и по два стола в ширину (то есть столы поставлены по принципу круглого стола, предполагающее равенство всех участников). Этот круглый стол занимает практически все пространство в комнате, лишь у входа остается несколько метров. Вдоль большого стола стоят стулья, по всем его сторонам - 15 стульев – стулья производят странное впечатление. Наверное, потому что несколько стульев выбиваются своим видом. Например, у доски стоит большой стул, обитый зеленой тканью, можно сделать вывод, что ему уже немало лет и вообще-то он срок его службы ужу истек (на нем ужасные пружины, из-за которых сидеть на нем невозможно). Кроме того, у входа слева вдоль стены стоят три соединенных между собой стула, обитых красной тканью (похожие стулья можно найти в старых советских кинотеатрах или в театрах). Еще стулья находятся у входа и в углах комнаты. На правой стене в середине висит две зеленых учебных доски, на ней ничего не написано. Сами стены бледного цвета, скорее бежевого, кроме доски на них ничего нет. Напротив входа находиться два больших, занимающих почти всю стену, окна с закругленным верхом, без жалюзей. Из окна открывается вид на оживленную улицу со старинными домами , на которой всегда большое движение машин (по две полосы в каждую сторону). В правом нижнем углу комнаты (ближе к двери) стоит отдельная парта, на ней толстая (сантиметров 5) стопка бумаг (белая бумага А4 и серая, похожая на газеты).

Участники – молодые люди, всего 15 человек: 4 парня и 12 девушек (вместе со мной). Точный возраст определить сложно, если предположить, что все они слушатели второго и третьего года обучения, то им должно быть от 22 лет и до 30. Одеты демократично, девушки в основном в джинсах и водолазках, джемперах или в свитерах, у многих на шее повязан шарф (стоит больше внимания уделить деталям одежды). Со многими я не знакома лично, но почти всех встречала в университете (шестерых вообще не видела или не замечала), никого из слушателей первого года я не встретила, как и преподавателей.

Ход события - Я пришла заранее, в 17:50. Аудитория была открыта, в ней никого не было, но горел свет, одна створка окна была открыта. На столе у окна лежала сумка, похожая на портфель или на сумку от ноутбука, еще одна находилась (какая?) на красных стульях. Я выбрала себе удобное с точки зрения наблюдения место (правый нижний угол большого стола), чтобы можно было наблюдать большое количество участников. Через минуту заходит девушка с темными волосами по плечи в верхней одежде (черное пальто) с сумкой. Не здоровается и садится за первую парту вдоль левого края стола , кладет на стол сумку, вещи из нее не достает.
В 17:55 в аудиторию заходит девушка без верхней одежды (далее X) с большим палантином на плечах, на плече сумка, в руках стопка бумаг (распечатки А4), блокнот и телефон сверху этих бумаг и небольшой бумажный пакет (похожий на подарочный – цвет похожий на розовый). Она кладет вещи на парту, стоящую посередине правого края большого стола (именно над этим столом висит доска, и за него обычно садятся преподаватели, когда в этой аудитории проходят лекции, можно предположить, что это именно та девушка, которая должна была делать доклад). X здоровается, с ней здоровается уже сидящая в аудитории девушка. X к ней и спрашивает, как дела, предлагает начать немного попозже, потому что как всегда все опаздывают: «Начнем минут через 10». Потом X подошла к окну и закрыла его, продолжая обсуждать с девушкой предстоящий доклад (из разговора стало понятно, что она и должна сегодня делать доклад):
- «Я расслабилась и не разослала текст доклада преподавателям, только нашим и аймарсу (IMARS – программа для иностранных студентов). Хотя надо было. Просто раньше почти все преподаватели ходили. А сейчас нет, поэтому я как-то упустила этот момент. Поэтому будет у нас студенческое самоуправление (смешок X)».

В это время можно слышать разговоры, смех в коридоре (дверь в аудиторию открыта), что мешало услышать разговор в самой аудитории. Скорей всего часть слушателей стояли в коридоре (встал вопрос, может быть, лучше выйти в коридор и посмотреть, что происходит там, но в это время часть людей стала заходить в аудиторию).
18:00 Зашла невысокая девушка, обмотанная голубым шарфом с большим спортивным рюкзаком и черным ноутбуком в руках, со всеми поздоровалась, девушки и я тоже поздоровались. Она положила вещи на часть стола, противоположную от окна и ближнюю к входу в комнату (на других занятиях она тоже садится на это место), потом сразу вышла в коридор. Вместе с ней вошел парень (джинсы и рубашка, заправленная в джинсы). Положил свою сумку рядом с Настиными вещами (нижняя часть стола) с самого левого края. Достал из сумки нераспечатанную упаковку с ножницами и положил на стол, сам сел, смотрит в мобильный телефон. Вошла Настя: «Ваня, ты купил нам ножницы!». «Да, в канцелярском магазине».

В это время в аудиторию заходит несколько человек, которые в это время, видимо, находились в коридоре или в месте курения (около доски с объявлениями, где есть урна и стулья): девушка с короткими рыжими волосами и в длинной черной юбке (№3), парень в свитере и брюках (№2) с удлиненной стрижкой (волосы чуть ниже ушей). Парень сел у окна (верхняя крайняя часть стола, противоположная от входа), девушка села за конец левой части стола, практически угол стола, недалеко от парня). Девушка увидела у него книжку, поинтересовалась, что за книга. Он ответил, что замечательная книга. Стали доставать вещи, девушка достала тетрадь, он достал несколько распечатанных листов А4 с текстом.
Д: «У тебя есть текст?».
П: «Да, я распечатал, садись ко мне ближе».
Д: Нет, давай ты ко мне».
П.: «Нет, ты».
В итоге девушка села ближе к нему, у окна (под текстом видимо подразумевается текст доклада, который докладчица заранее разослала по электронной почте).
Далее в аудиторию вошли еще несколько человек (стало трудно отслеживать, кто с кем здоровался, и в какой последовательности они входят). Вошел парень (черная водолазка и джинсы), сел за красный стул, у самых дверей. Далее с моего места расположения было невозможно наблюдать, чем занимались сидящие на этих стульях. К нему присоединилась девушка со светлыми волосами и с легким светлым шарфом (какой цвет? Не зафиксировано). Появилось еще трое человек: небритый парень в черном (сел напротив X – середина левого края стола), девушка со светлыми волосами в очках, села рядом с ним. И еще одна девушка в синем свитере, села около левого верхнего угла. За стул около двери села Вероника (администратор ПНИС).

X заходит (когда она успела выйти?) с бутылкой минеральной воды 0,5 литра и с одноразовым стаканчиком, кладет их рядом со своими бумагами и садится за стол (середина правой части стола): «Сейчас социологи докурят и мы начнем» (смех, кто не зафиксировано! А надо было!). Рыжая девушка №3 подошла к X, попросила попить воды, выпила стакан и вернулась на свое место.
Вошла девушка в длинной черной юбке (№1), темные волосы до плеч и рюкзак. Сначала положила вещи рядом со мной, огляделась и пошла, села за правый верхний угол стола, у окна (ближе к той части, где сидела X). X предлагает всем начать, сидит за «преподавательским» местом, перед ней стопка распечатанных листов, блокнот (небольшая тетрадь на кольцах), ручка, телефон, бутылка с водой и наполненный стакан, рядом на стуле сумка и бумажный пакет. Рядом никто не сидит, лишь №1 у крайнего правого угла. Напротив нее пять человек, еще трое с верхнего края и четверо с нижнего края (в том числе и я). На красных стульях у двери сидят трое человек. На столах находятся три телефона, у шести человек на столе перед ними лежат тетради и распечатки. У одной девушки лежит сумка на столе и шарф. Многие смотрят на докладчицу, подперев лицо рукой, №5 (небритый парень с удлиненной стрижкой в черном свитере, сидит напротив X) постоянно что-то пишет в тетради, при этом, заложив какое-то место в середине тетради – заглядывает туда, потом что-то пишет уже на последней странице, перед ним распечатанный текст А4. №2 смотрит вниз, на колени, на докладчицу очень редко, у него в руках (хотя скрыто за столом) распечатанный текст, может быть, читает его. Рыжая девушка №3 делает пометки в тетради. №1 смотрит на X, подперев руками голову, время от времени что-то записывает. Возможно, рисует в тетради (ручкой водит часто, будто раскрашивает, и в одном месте).

X начала свой доклад (текст доклада не приводиться, практически невозможно оказалось записывать его содержание, наблюдать за присутствующими и делать пометки, поэтому я сосредоточилась не на том, что говориться, а на том, что в это время происходит в аудитории). Минут через пять вошли два человека: девушка с короткими светлыми волосами (несколько прядей выкрашены в розовый оттенок), джинсы, полосатая водолазка. Она села рядом со мной (середина нижней части стола). Вторая девушка с короткими черными волосами (не удалось внимательно ее рассмотреть, потому что она села на красный стул, находящийся у стены – с моего места было трудно увидеть).

X рассказывает свой доклад, периодически переворачивая страницы, лежащие перед ней, в основном говорит, но иногда смотрит в текст, руки сложены на груди. Вставляет ремарки, смотря на меня и на №1: «Мне нравиться Вы что-то пишите, значит, меня что-то ждет». (сама усмехается, несколько человек усмехаются, кто? И все ли?). Или «Вам понятно, о чем я говорю?». №2 все смотрит в текст, №11 записывает что-то в свою тетрадь, №3 также пишет в тетрадь. №5 также что-то пишет в конце тетради, заглядывая в середину, остальные просто сидят и смотрят на докладчицу (за исключением тех, которые время от времени что-то записывает в тетрадь или смотрят на распечатанный текст).

В 18:25 Вероника вышла из аудитории и больше не входила. Ремарка X: «Наверное, мне нужно проговорить, но я уже устала. Я быстро. Тем более вы, наверное, уже читали это». Рассказывая о результатах: «Один ноль после запятой меня обрадовал» (улыбка №5 и №12). В 18:35 X перевернула последнюю страничку лежащего перед ней текста, сложила странички стопкой перед собой: «Надеюсь, я не слишком долго говорила. Заслушаем рецензента?». №5: «А уточняющие вопросы?». X: «Да, да, конечно». №5 попросил уточнить вопрос об эффективности. X воодушевилась: «Легко! Это я люблю! Сейчас я буду вас развлекать». Встала со стула, повернулась к доске и написала мелом (лежал рядом с ней на столе): решение и мероприятие (объясняя их значение): «Социологи меня поймут. Это каждый раз дело интерпретации» (смех X, №5, №12, №2 – точно и мой). Рассказывает, как она кодировала, когда принимала решение об эффективности деятельности (0 – неэффективно,1 – эффективно, 2 – очень эффективно). №2 прервал: «То есть каждое решение?». X: «Да».
№5: «Мы тупо суммируем и все!»,
X: «Пример, вот эти организации идут в поле и начинают что-то делать» (№12 улыбнулась).
№2: «Что именно складывается?»
X: «Цифры, складываю» (общий смех).
№2 уточняет: То есть берешь решение, присваиваешь, складываешь и все?»
X прерывает: «То есть это зависит от времени существования организации, это хочешь сказать?».
№2: «А разве нет?»
X: «Это хороший вопрос. Я согласна»
№4 предлагает делить на количество решений, чтобы узнать среднее значение. X благодарит и записывает себе в тетрадь. №3,4,6,7,8,9,10, 11 пока молчат.
№5: «Все переменные оптом анализировались?»,
X: «Не везде, внешние только».
У №5 куча листов на столе, постоянно смотрит в них, тоже самое у №2.
№2: «Пробовала загнать все в (во что именно не зафиксировала)?»,
X: «Наверное, пробовала. Я столько с этими переменными играла. Но, наверное, ничего не показало. Если бы показало, то я бы здесь написала», показывает на листы бумаги, улыбается.
Пауза, X смотрит на участников и передает слово №3: Хочу сказать спасибо. И начать с хорошего, приятного (все улыбнулись). Этой темой никто не занимается, а ты, молодец, берешь факторы с разных сторон. Не только политологические, но и другие. Это хорошо. Продолжу вопросами. Ты начинаешь с определения эффективности, но начинать надо было, на самом деле, с совещательных органов. Что это такое? (идет неточная цитата, а приближенный пересказ).
№5 и X кивают, пока №3 задавала свой вопрос (видимо, согласны с тем, что вопрос корректный и важный). X благодарит за вопрос («Спасибо за вопрос») и отвечает. Я не привожу полные ответы по тем же причинам. Было интереснее понаблюдать, что в это время происходит в аудитории и как отвечает X на вопрос (какую лексику использует, шутит ли во время ответа, как направляет дискуссию), само содержание ответа осталось в стороне.

№1 также рисует, №5 смотрит на X, уточняет у нее: «Их деятельность?». «Да» - X. Видно, что №5 внимательно следит за дискуссией, часто задает вопросы.
Далее №3 задает второй вопрос (видимо, №3 является тем самым назначенным рецензентом). Сам вопрос касался акторов – органов государственной власти, кем являются они? X ответила, что чаще всего это исполнительная власть, правительство.
№3 опять берет на себя слово: «Начну по гипотезам. По политическим факторам (зачитывает гипотезу по распечатанному тексту). Каким образом исследуется конкурентность? Используется рейтинг демократичности?». X: «Да, GINI и еще один». №3: «В прошлый раз другой использовала?». X: «Да, но исключила, это было слишком сложно». №3: «Второй политический фактор. Это вопрос по поводу губернаторов. А что делать с тем, что губернаторы не избираются. Наверное, ты сама уже думала над этим вопросом (№3 еще что-то говорит по этому поводу, развивая свою мысль)». №9 кивает головой, №5 что-то пишет в тетради.
X: «Спасибо за вопрос. Сами организации были созданы еще до реформы 2005, а что делать с конкурентностью я не знаю».
№11: «Был ли случай, когда организация перестала существовать?». X: «Да, я их беру».
№3: «Что такое электоральная поддержка?». X: «Я эту гипотезу не проверила, не собрала данные. И не буду проверять. Пару случаев посчитала и решила забить на это дело».
№3: «Интересно, что ты связываешь автономию и деньги». №5 кивает головой: «Эту переменную нужно в одиночку проверять».
X благодарит №3 за вопросы и предлагает задавать еще вопросы. №2: «А может парламент, а не губернатор. И его учитывать, назвать силой актора?». Пауза, где-то секунд 30, все молчат. X: «Это слишком сложная логика. Меня бы сильно критиковали. Но я попытаюсь подумать».
X спрашивает, есть еще вопросы. №5: «Мне интересна эта тема. Но возникают сомнения. Первое об эффективности. Что это все-таки? Влияние на политику?». X: «Пыталась не упомянуть (смешок)». №5: «Каждый раз, так интерпретируя результаты деятельности организаций, нас обвинят в субъективности и будут совершенно правы, если каждый раз по-разному объяснять. Я предлагая ввести все решения в гугл и посмотреть, сколько ссылок, какой резонанс оно вызвало. Ведь по-любому все эти решения освещались в местной прессе. Второе, это систематическая ошибка». X: «Что нужно сделать со систематической ошибкой?». №5: «Вводить все регионы. И переменную об информированности. Еще поделить автономию». X: «Зачем?». №5: «Автономию, от какой власти? Вот в Томском регионе…» (далее не зафиксировано, шла быстрая речь). Далее №5 продолжает: «Главное сомнение об объекте. По какому признаку их выделять. По формальному?». X: «А по- какому?». №5: «Нужны фильтры политических событий. Вот Приморье выходит раз в год… Другой пример Красноярск, Иркутск» (опять не удалось записать все высказанное, говорил минут 5). №5 при разговоре сильно жестикулирует руками.
№10 прошептала №11: «Ваня купил нам ножницы!». №11: «Еще бы штопор купил» (я сидела рядом, поэтому и услышала).
19:20 X: «Спасибо, я обо всем подумаю, пока сложно». Аплодисменты всех присутствующих. Все начали собираться, но не все сразу уходят, кто-то остается в аудитории, общается. №3 подошла к X: «Ты молодец, все очень неплохо». X: «№6, подожди, ты идешь курить? Мне нужно что-то тебе сказать». В это время вышла в коридор, села на стулья, укладывая свои заметки в сумку и дописывая детали, в коридоре находились X, №2 и №6. я пронаблюдала ситуацию, как X подарила №6 подарок. Мне показалось необходимым зафиксировать этот момент, потому что можно легко увидеть, как люди практически мгновенно переключились, так скажем из одного дискурсивного поля в другое из ситуации академического семинара в ситуацию дружеского общения. X очень эмоционально рассказывала, как она увидела в магазине керамическую корову (ярая, зеленая с розовым) и решила, что она просто должна принадлежать №6 («Это именно твоя корова!»), потом она купила ее. Но все не как не могла сама с ней расстаться: «Понимаешь, меня мучила совесть, это ведь твоя корова, я не могла ее оставить себе». В это время присутствующие улыбались, смеялись («Посмотри, это моя корова!» - №6).
Когда я уходила, несколько человек еще оставались в коридоре и обсуждали идею, пойти в пиццерию.

Заметки: Сложно было проводить наблюдение, потому что не было фокуса наблюдения. В итоге сначала я сосредоточилась на том, что происходит в аудитроии. А в конце семинара мне показалось важным зафиксировать ,как проходит дискуссия. Кроме того, шел насыщенный разговор, терялись данные, пока шла фиксация увиденного, недостаточная внимательность к деталям (одежда, сумки). Остался вопрос: А надо было сообщать о наблюдении?(мое присутствие было естественным).
В тоже время уже можно было увидеть, на чем можно сосредоточить свое внимание. Во-первых, это была ситуация семинара без присутствия преподавателей (как выразилась участница – «студенческое самоуправление»). Соответственно какие-то формальные правила могли не соблюдаться, взаимодействие могло носить более непринужденный характер, даже сама X могла позволить себе уже другую аргументацию («решила забить, все это сложно, я не помню»). Было бы интересно сравнить ситуация семинара без преподавателя и с преподавателем. Также стоит обратить внимание на организацию пространства. X пришлось взять на себя обязанности модератора, ведущего и докладчика, данные обязательства проявлялись в том, какое она заняла пространство и как она перемещалась по этому пространству.

Сегодня отмечали День рождение Гарфинкеля. Надо сказать, ему исполнилось 90 лет, хотя точная дата его рождения неизвестна. Существуют разные версии, вот по одной из них мы и отметили его день рождение. Послушали лекцию Миши об этнометодологии, съели очень вкусный торт, подняли бокал за Гарольда. Теперь вот ничег7о серьезного сегодня делать не хочется...

Место действия: музыкальный клуб «Орландина» концерт Anathema

Начну сначала… Так получилось, что мне даже не пришлось идти одной. Накануне вечером на покатушке нашелся один роллер, пожелавший не пропустить данной мероприятие. Причем про Anathema он не знал ничего, но, послушав несколько песенок вдруг захотел.

Встретились мы с ним где-то в половине седьмого (концерт начинался в семь). Пошли искать это злачное место, потому что я уже умудрилась забыть его местоположение. Немного поплутали, но в семь были на месте. Как это водиться, сам концерт начался ближе к девяти, мы терпеливо ждали, а пока трепались о роллах, роллеров, слаломе. У меня уже тогда начало жутко болеть колено (надо все так и купить саппорты!). но вот вожделенные двери открылись и все ринулись в зал в поисках местечка у сцены.

Заведение: сам клуб состоит из нескольких залов. Сунулись сначала в малый зал, где что-то играло, но выскочили сразу назад (это был какой-то безумный рев, наверное, похожий на безумных музыкантов из Роковой музыки, которые постоянно меняли название своей группы) Вообще впечатление было, что это раздолбайское место.Anathema выступала в Большом зале, мне трудно сказать большой ли он был на самом деле, с пространством у меня совсем все плохо. Наверное, раза в два побольше, чем наш роллердром в Томске. Что-то кроме сцены я плохо помню, но там была барная стойка и куча, куча, куча людей. Кстати о них, в основном это были молодые люди с длинными волосами. Я никогда не видела такой концентрации длинноволосых парней: блондинов, брюнетов, шатенов, с прямыми волосами, с кудрявыми, по пояс, по плечи, крашеные и нет. Что меня по началу удивило, что у всех они были распущенные (потом до меня дошло, что к чему). Одежда в основном самая обычная (джинсы, футболки с надписями), ярко выраженной символики встречалось мало, хотя почти у всех присутствовал кожаный ремень с заклепками (интересно и какими смыслами наделяется его ношение?). Из запомнившегося: девушка в белом сарафане в горох, чулки в сеточку, длинные черные волосы, мужчина лет по пятьдесят с очень длинными волосами по пояс чисто белого цвета, парень с десятком пирсинга на лице и весь (наверное, весь:), покрытый татуировками. На их фоне девушка с фиолетовыми волосами смотрелась весьма прилично))

И наконец-то сам концерт. Было тесно, ужасно тесно и какого черта я сунулась поближе к сцене, сама не знаю. Я уже не помню, с каких именно песен они начали (может даже с moment in time), но что-то очень бодренькое. Видимо, чтобы зажечь народ. И народ зажегся, причем это было ужасно забавно наблюдать: как парни с первыми «мощными» звуками бросается в пляс, начинают скакать, прыгать, трясти головой (вот, вот поэтому и пригодилась распущенная грива). Я себя немножко чувствовала неуютно, потому что общего драйва не испытывала, руками махать особого желания махать не испытывала, скандировать Anathema тож. Кстати народ молодец, они так мощно кричали Ana-the-ma, Ana-the-ma, свистели, и просто тупо орали (никак по-другому это не назовешь). Я просто пыталась устоять, увидеть хоть что-то происходящее на сцене и расслабиться и попытаться получить удовольствие. Поначалу, честно получалось с трудом. Пафоса и придыхания происходящего не испытывала, уже даже появлялись мысли в голове, кто мне мешает их слушать уютно так вполне в наушниках, где и звук получше и народа вокруг нет. А потом я стала втягиваться в общий драйв, точно помню этот момент – после песни I feel can flying (с названиями точными у меня также плохо, как и с пространством). Все вдруг стало чудесно, забылась больное колено, давка, чужие волосы вокруг. Сами Anathemaцы постарались, если честно до этого я даже не знала, как они выглядят вживую (и до сих пор не знаю их имен). В принципе я со своим довольно таки беспристрастным и скептическим взглядом могу сказать, что у них есть, безусловно, какая-то харизма и магнетизм. Один из братьев так смотрел в зал, у него были какие-то безумные, сверкающие глаза, ощущения завораживающие… После той песенки вышел кто-то (ну, не знаю я их имен:( У него было в тот день хэпи бездэй и он спел соло на гитаре – I swear I can (temporary peace). И это было просто потрясающе, никакой почти музыки, кроме его гитары, и один его голос. Для меня это был лучший момент за весь концерт. А потом я наконец-то попала на волну. И хотелось еще и еще. Вопчим в середине они зажгли по полной. Песни пелись в основном c Judgment или из Natural disasters, ну и из того, где presser, panic, looking inside outside. Закончили той мега песенкой cover Pink Floyed и спели они ее отлично, я долго потом не могла отойти. Усталость куда-то ушла, переполняла какая-то безумная энергия (прям как в Пратчетте), вопчим куча восторга. Поэтому я пошла и …напилась, отметила это дело)).

Не могу оценить звук, вокал и все такое, потому что сравнивать не с чем. ИМХО звук был хороший, но глушил голос, а голос у них офигенный.
З.Ы. Еше потом они
стали раздавать минералку в бутылках (попросту швырять ее в толпу), я взяла и словила и выпила))

только после письма Рыкуна решила хоть что-то написать о ЕУ, далее пост - мой ответ на вопрос: "Как учеба в ЕУ?"
Поступила в ЕУ и благополучно доучиваюсь уже третью неделю. Само поступление – это отдельная тема для разговора. Скажу только, что очень тяжело проходило собеседование: в очень жестком режиме защиты собственных идей. И если честно, после собеседование была только одна мысль, что его я просто провалила. Перевод текста тоже был нелегким, за час нужно просмотреть 4 страницы текста (к слову это был Элиас), и за следующий час воспроизвести его основные положения соответственно без этого текста. Сам текст был очень сложным, неструктурированным и вырванным из контекста. В общем, за пять минут до сдачи самого текста, я только поняла о чем здесь приблизительно идет речь. Потом был заветный список с поступившими. И мне повезло: я поступила с оплатой обучения и со стипендией (около 200 долларов), чему долго не могла поверить. Мне все казалось, что это какая-то ошибка.

Учеба в ЕУ организована по принципам западных университетов. За семестр нужно набрать 24 кредита (три крупных курса). В осеннем семестре оказалось очень много интересных курсов, но больше 3-4 брать не рекомендуется, потому что нагрузка очень большая. Я долго выбирала между сравнительно-исторической социологией в исполнении Михаила Соколова и социальной теорией в гендерной перспективе, оба курса мне в равной степени были интересны. В итоге выбрала социальную теорию (М. Соколов), гендер (А. Темкина, Е. Здравомыслова), методологию научного исследования (В. Гельман – в связи с интересом вообще к методологии) и качественные исследования (А. Темкина, Е. Здравомыслова). Самих лекция не так много: 4 лекции и 4 семинара в неделю, плюс английский шесть часов и информатика. Но нагрузка просто нереальная, чтобы готовиться ко всем курсам нужно учиться с 8 утра до часу ночи: читать к семинарам, писать эссе и работы, готовиться к кандидатскому по английскому (в среднем 350-400 страниц текста в неделю, примерно половина на английском). Пока так и происходит, я встаю утром еду в университет, где или сижу на лекции или в компьютерном классе или в библиотеке и так до девяти вечера (потому что все закрывается). После уже дома что-то дописываешь, дочитываешь, иногда, и до 2-3 ночи. И такой режим каждый день, вся жизнь превращается в чистую социологию, занятость 100%, ты только учишься и все. Абсолютно нет времени написать письмо друзьям, поспать, посмотреть фильм, сходить куда-нибудь, почитать что-то несоциологическое. И в принципе возможности что-то не делать нет в принципе (очень жестко с посещаемостью, отдачей и deadline), хотя так оно и должно быть. Но пока сложно перестроиться и привыкнуть к мысли, что на год (как минимум) нужно забыть вообще о какой-то жизни, вне социологии и университета.

С другой стороны, не все так мрачно и грустно, потому что все это мне пока нравиться и доставляет удовольствие, семинары очень интересно проходят, потому что интересные студенты подобрались (нас здесь, кстати, называют слушателями) и, естественно, преподаватели. Радует, что в основном преподаватели предпочитают интерактивный способ ведения занятий ,поэтому мы много говорим, думаем, обсуждаем. Да и сами задания нетривиальные и направлены на рефлексию, развитие пресловутого социологического образования (по методологии написали уже два эссе: «Зачем я пишу магистерсую диссертацию?», «Польза и вред теории в социологическом исследовании». Мишины лекции по социальной теории безумно интересны, немного сложно, правда, проходят семинары, потому что мы пытаемся посмотреть вглубь текстов классиков, найти какую-то более глубокую интерпретацию и отвечаем на вопросы, ответов на которые, по сути нет в текстах. Очень нравятся занятия Темкиной и Здравомысловой. Я к тому, что удовольствие получаешь, но очень устаешь и все таки сложно отказаться от остальных сфер жизни (не говоря уже о том, что нужно еще и магистерскую написать и ряд итоговых эссе по курсу).
Сам университет очень особенный. Может как-нибудь найду немного времени и попробую написать что-нибудь. Многое отличается от государственного университета: распространена неформальная коммуникация между преподавателями и студентами, к чему сложно привыкнуть, особенно, обращаться по имени. Университет во многом «заботиться» и студентах, атмосфера очень теплая и дружеская, чувствуется сильная корпоративная культура. И очень чувствуется близость к центру научных исследований, куча возможностей ходить на открытые лекции, семинары, выступления (недавно ходила на лекцию Михаила Бурового о публичной социологии). Вообще все почти замечательно кроме физической усталости желания просто поспать)) Еще здесь появилось общежитие, куда я вроде бы должна скоро заехать (какое-то уже почти мифическое место, потому что обещают его сдать уже месяц и ходит много рассказов о том, что же оно из себя представляет).

Я бы с удовольствием писала какие-то заметки об университете, лекциях, процессе учебы, посещении конференций, семинаров, но времени вообще нет. То, что я сейчас написала – это уже многое значит. Вот!

О пользе и вреде теории в социологическом исследовании



Прежде чем начать рассуждать о том, какую роль играет теория в социологическом исследовании, нужно прояснить, что я буду понимать под теорией. В самом общем виде под теорией можно понимать способ осмысления окружающей реальности. Используя теоретический аппарат социологии, ты уже перестаешь воспринимать реальность как мир уникальности и контекстуальности. Общаясь с друзьями, вдруг начинаешь классифицировать их поведение как статусное потребление, в другой ситуации замечаешь, как географическое пространство становиться социальным или, рефлексируя над тем, почему когда-то решил поступать в Европейский университет, понимаешь, что во многом твои действия были определены полем «родной» университетской социологии. Придерживаясь той или иной теории, мы начинаем видеть окружающую нас реальность в совершенно определенном свете или ракурсе. Исследователь, знакомый с концепцией взаимодействия И. Гофмана, будет рассматривать явление тактичности как поддержание лица индивида, который готов пойти на личное неудобство, чтобы сохранить это лицо другого человека в сохранности. Или в семейной жизни социолог станет вычленять инструментальные и экспрессивные роли или начнет отслеживать, каким образом, через какие повседневные практики люди ежедневно воспроизводят свою гендерную идентичность.

Таким образом, теория является общей концептуальной схемой, это обобщение, освобожденное от частностей. С помощью теории мы переводим мир социальной реальности из его контекста в общие концепты и категории. Мы не говорим о конкретном поведении конкретных индивидов, а скорее о социальном действии, о ролевом поведении, о статусном потреблении, о групповом взаимодействии. Тем самым, как это точно сформулировал, Брайан Тернер, «теория концептуально оформляет практический опыт и мнения отдельных индивидов» .

Тогда становиться ясно, для чего нужна теория и в чем состоит ее предназначение: теория нужна для того, чтобы концептуально оформлять наше понимание социальной реальности в целом, и в частности, наше эмпирическое исследование. Причем теория вступает в свои права не только, когда мы, собрав данные, начинаем их анализировать, но и в тот момент, когда мы решаем, о чем будет наше исследование. Теория присутствует не только в таком разделе программы социологического исследования как «операционализация понятий», но и она же направляет наше понимание реальности. Представления исследователя о том, что является социальной реальностью, о способах и границах ее познания, так или иначе, повлияют на постановку исследовательского вопроса, выбор метода и способа анализа. Не случайно многие статьи в социологических журналах, прежде чем презентовать результаты исследований, упоминают теоретическую рамку исследования, что становиться особенно необходимым в ситуации все большей фрагментации и специализации теории. В тоже время подобная отсылка к теоретическим предпочтениям показывает принадлежность к научному сообществу, ведь в этом случае мы разделяем категориальный аппарат социологии, ее теоретические парадигмы и показываем, что мы легитимно можем рассуждать о своем предмете исследования .

Затем, когда мы получим факты, мнения, суждения необходимо также их концептуально объяснить. Попробую пояснить, что я понимаю под указанием на то, что теория предоставляет некоторую объяснительную схему. Например, нам интересно поведение потребителей по поводу получения кредитов. И мы задаем вопрос: Почему люди берут кредиты? Учитывая высокий уровень процентных ставок по кредитам. Ответ на данный вопрос мог бы интересовать в равной степени как экономический социологов, так и специалистов в маркетинге. Получив разные объяснения информантов по поводу их поведения в области кредитования, мы можем, например, разделить полученную информацию в зависимости от выделенных М. Веберов идеальных типов социального поведения: это рациональный выбор («мне так выгодно»), это аффективный выбор («хочу шубу и все!»), или традиционное действие («сейчас все берут кредиты»). Таким образом, мы оформляем полученные разрозненные данные в одну концептуальную теоретическую схему.

Вред от теории в какой-то степени является обратным ее пользе. С одной стороны у нас есть концептуальная схема для восприятия, исследования и анализа социальной реальности, а с другой стороны та же самая схема неизбежно упрощает опыт человека (респондента или информанта), предоставляя зачастую не объяснение социальной реальности, а воспроизведение концептуальных схем социологии. Так Дороти Смит указывает на то, что личный опыт социологов и тех, кого они изучают, подгоняется под категории, принятые социологическим сообществом. Социологи, по ее мнению, затрачивают усилия, чтобы придать тексту определенную объективность, замаскировав тем самым свой личный опыт и интересы. Смит квалифицирует соответствующие процедуры как «концептуальный империализм», который возможно обнаружить, произведя деконструкцию текста. Поэтому она стремится рассмотреть социологические тексты не с точки зрения их содержания, а как способ организации отношений между читателем и автором. Сами тексты создают такие интерпретации мира, в которых субъект не отнесен к конкретному месту и для которых, таким образом, все субъекты равны и равно отсутствуют . Таким образом, реальность, опыт и интерпретации самих людей остаются скрытыми за социологическими понятиями.

В качестве альтернативной социологии Дороти Смит предлагает социологию инсайдера: «начиная оттуда, где, в самом деле, помещен субъект, мы возвращаемся в социальный мир, возникающий и познаваемый через и благодаря актуальным, продолжающимся действиям реальных людей» .

По сути, является сходной точка зрения исследователей науки М. Малкея и Гилберта Дж., звучит мнение о том, что в большинстве социологических исследований доминиру¬ет голос автора, когда «участникам рассматриваемых событий слово предоставляется лишь для подтверждения авторского мне¬ния» . По их мнению, исследователи излишне сосредоточены на выявлении одной авторитетной версии происходящего в реальности. Поэтому они неизбежно отбрасывают другие мнения и суждения, не пытаясь даже понять, чем можно объяснить подобную вариабельность суждений, например, ученых в науке. Все это указывает на обратную сторону использования теории, когда изначально, находясь в своих собственных концептуальных рамках, мы не замечаем каких-то других аспектов реальности и других интерпретаций. В таком случае мы излишне сосредоточены на своей концептуальной схеме, «втискивая» окружающую реальность в жесткие рамки (повсюду видя лишь структуры или взаимодействия или классы или только рациональное поведение). В любом случае, выбирая один взгляд на реальность, мы оставляем в стороне другие альтернативные интерпретации и концептуальные схемы. Тогда выбор теории неизбежно указывает на властный аспект (вопрос приоритетности теорий как объяснительных схем).

Позиция и Дороти Смит и исследователей науки обладает своей привлекательностью, она указывает на существование альтернативных способов анализа реальности. Кажется вполне обоснованным и то, что социология должна исходить из опыта живых людей и то, что нужно учитывать контекстуальность непрерывного интерпретационного процесса. Но встает вопрос: Каким образом это можно сделать? Как можно избежать опасности скрыть точку зрения информантов концептами социологии? До какой степени нужно учитывать контекстуальность высказываний? То есть я вижу, в каких направлениях можно двигаться, авторы поднимают важные вопросы, связанные с использованием теории в социологическом исследовании, но я не вижу пока, каким образом можно избежать указанных опасностей. Так или иначе, использование теории имеет огромное значение в социологических исследованиях, как непосредственно в построении дизайна исследования, так и в осмыслении окружающей действительности.

Небольшое предисловие. В курсе по методологии исследования нам задали написать небольшое эссе как раз на тему: Зачем я пишу магистерсую диссертацию? На лекции мы рассматривали научную деятельность как профессию и как призвание, последнее связано с ценностью деятельности как таковой. Профессия же направлена достижения каких-то ресурсов: материальных, властных... Говорили о том, что занятие накой не всегда успешно, да и еще сопряжено с проблемами в личной жизни (особенно если ты выбираешь призвание). В общем было довольно интересно. Далее идет сам текст эссе, торлько что дописала. Причем довольно бодренько, за пару часо, может потому что тема и ыопроса довольно актуальны.

ЗАЧЕМ Я ПИШУ МАГИСТЕРСКУЮ ДИССЕРТАЦИЮ?

Губа К.

Вопрос: «Зачем я пишу магистерскую диссертацию?» неизбежно отсылает к занятию социологией как научной деятельностью. Вполне вероятно ответить можно было бы через указание общего смысла научной деятельности в современном мире, что и делает М. Вебер, отвечая на вопрос: «Каково призвание науки в жизни всего человечества?». Так, по его словам, наука потеряла свою роль как «путь к истинному бытию», «путь к истинному искусству», «путь к истинной приро­де», «путь к истинному Богу», «путь к истинному сча­стью». В данной работе не предполагается воспроизведение всей логики рассуждений Вебера, я лишь хотела указать, что призвание науки рассматривается с точки зрения всего человечества или общества. Я же по большей части рассматриваю занятие социологией с точки зрения своих смыслов, которые вкладываю в эту деятельность. Возможно мне просто не хватает необходимого уровня абстракции, а возможно все дело в моих теоретических и методологических пристрастиях. Являясь по сути микросоциологом и рассматривая социальную реальность как мир разнообразных значений, я неизбежно в своем анализе обращаюсь к индивидам и их видению этой самой пресловутой реальности. Тогда попробуем совершить некоторую саморефлексию и посмотреть, какие же я сама лично вкладываю смыслы в занятие социологией как научной деятельностью?
Прежде всего, социология реализуется как призвание, как занятие, ценное само по себе, без отсылки к какому-либо практическому применению. И ключевое слово в данной позиции – это интерес. Из интереса рождается увлечение, новые идеи, работоспособность и вдохновение. Поэтому темы пока немногих научных работ всегда начинались с вопроса: «А интересно ли это мне это исследовать?». Как правило получив утвердительный ответ, работа по исследованию проходила без особых трудностей. Соответственно первоначально самые интересные вопросы находятся в реальности нашей повседневной жизни. Поэтому идеи курсовых работ рождались непосредственно из личных наблюдений, когда на какое-то явление не получалось найти ответа. Например, на третьем курсе стало непонятно, почему с одной стороны многие студенты говорят о своем желании обладать большим количеством свободного времени, а с другой стороны, став его обладателем, они не могут найти ему применение, превращая его в часть учебного или рабочего времени. Таким образом, социология, являясь призванием, дает возможность реализации собственного интеллектуального интереса, когда с одной стороны, возможно, найти ответ на волнующие тебя вопросы, а с другой стороны получить удовольствие не только от результата исследования, но и от самого процесса постижения социальной реальности.
Если говорить о призвании к социологии невозможно не упомянуть о способности социологии предоставить объяснительную схему окружающей действительности, которая вносит некоторую ясность в понимание окружающего мира. С этой точки зрения очень важно изучение социальной теории, которая, предлагая разные способы видения социальной реальности, в конечном счете, дает отличный от здравого смысла способ видения. Поэтому наиболее интересны для меня теории, предметом исследования которых является мир повседневности. Например, познакомившись с идеями Гарфинкеля, я совсем по-иному взглянула на привычный мир, действительно увидев, как люди ежедневно затрачивают определенные усилия по поиску смысла и упорядоченности окружающего их мира. Или довольно необычно было наблюдать, насколько важно для людей сохранение не столько собственного лица, сколько лица окружающих. Идеи Гофмана настолько соответствовали окружающей действительности, что первое время я классифицировала действия людей в зависимости от того, насколько «погофмановски» они поступают. Идея о социальном конструировании гендера совершенно поменяла представление о мужском и женском поведении. После работы G. Ritzer The Mcdonaldization of Society Макдоналдс стал представляться как квинтэссенция процесса рационализации, господствующего в современном мире.
С одной стороны, взгляд на реальность, отличный от взгляда обычных людей, обладает своим преимуществом. Во всяком случае, начинаешь понимать, что жизнь представляет собой не только серию ловушек, как об этом писал Чарльз Миллс. С появлением социологического воображения приходит понимание о том, что твои действия являются продуктом структуры, ты перестаешь искать причину поступков в себе самом, понимая, что многое в нашей жизни изначально определяется обществом. Но с другой стороны, излишнее знание социальной реальности определенным образом исключает тебя из мира обычных людей. Ты никогда уже не посмотришь на мир глазами большинства, ты можешь ответить, что стоит за социальными действиями, процессами, ты обладаешь экспертным знанием, но время от времени возникает мысль, что без этого знания жизнь была бы проще, потому что социология дает ответы на одни вопросы, но и ставит перед тобой другие вопросы, на которые трудно найти ответ. По большей части «расколдовывание» окружающего мира создает цинично-скептический взгляд, которым социологи славятся на ряду с медиками. Но это, так скажем, это оборотная сторона профессии.
Все вышеперечисленное относится к видению социологии как призвания, что в малой степени связано с профессиональной деятельностью. В настоящий момент я могу сказать, что занятие социологией пока реализуется как призвание, как занятие интересной деятельностю, приносящее удовольствие и моральное удовлетворение. Тогда, что же остается профессии? Рассматривая профессию как контроль за определенным количеством ресурсов, можно сказать, что я практически не вовлечена в профессиональную деятельность социолога. Я не рассматриваю свою деятельность с точки зрения эффективности и рациональности. Тогда, например, я должна была бы более рационально подойти к выбору темы, посмотрев на наиболее востребованные и перспективные темы для профессионального и иного сообщества. Опять же интерес оказался решающим, поэтому магистерскую диссертацию я предполагаю сделать как реализацию этнографического исследования науки, что обладает своей опасностью. Поскольку этнография науки по большей части разрушает идеалистическое видение науки, раскрывая Ящик Пандоры, что не является интересом для большинства социологического сообщества. Кроме того, именно призвание сыграло свою роль при выборе места дальнейшей учебы. Главным образом мне хотелось изучать социологию с интересом, чем и славился Европейский университет. В данный момент та же стратегия реализуется при выборе курсов, хотя можно констатировать, что я попала в определенную ловушку, когда количество интересных курсов превышает физическую возможность их присутствия.
Возникает вопрос, почему происходит такой явный перевес в выборе стратегий видения в социологии призвания или профессии? Сложно ответить на него однозначно, но возможно, являясь студентами, мы еще не помещены в действительно профессиональное поле. Ведь профессиональное поле обладает своими правилами, нормами, ценностями, релевантными научному или профессиональному сообществу. По большей части они нигде не прописаны, обладая при этом действующей силой. Занятие профессиональной деятельности с неизбежностью требует понимания и овладения подобными правилами. Сейчас нам пока дана небольшая отсрочка (по крайней мере, в течение этого года), когда мы можем реализовывать свой интерес, забыв о распределении ресурсов. У нас есть время познать это профессиональное поле, его законы, особенности, что поможет каждому из нас построить свою академическую карьеру. При этом я могу осознавать, что в построении академической карьеры действительно наилучший выход – это попытка сочетания этих разных по сути стратегий. Но на сегодняшний момент мне хочется верить, что именно следование призванию к социологии приведет к лучшему результату.

Даже не выводы, а основные идеи (готовлюсь к собеседованию, вдруг спросят:)
1. Проект «Профильная социализация студентов-философов». Исследования показывают, что в Томском Государственном Университете (далее ТГУ) студенты получают фундаментальную теоретическую подготовку, однако в процессе обучения не уделяется должного внимания формированию рефлексивных навыков использования получаемых знаний. В результате включенность студентов в практическую деятельность, связанную с будущей профессией, оказывается существенно затруднена. Философский факультет ТГУ дает студентам хорошую «знаниевую» основу, но, в тоже время, фактически не объясняется, каким образом это знание может стать навыком, отсутствует сфера, где возможно «мыслить самостоятельно», то есть творчески, рефлексивно, нешаблонно.
Целью данного проекта является разработка модели профильной социализации и эффективных форм ее реализации во внеакадемической сфере студентов, обучающихся по специальности «философия» (и возможная аппликация и трансляция полученных результатов для философских факультетов других ВУЗов). При этом под профильной социализацией мы понимаем процесс, где профессиональные знания, умения и навыки находят адекватные, реальные формы выражения, то есть человек востребован в обществе как специалист.
2. Анализ дискурса женщин-политиков: самопрезентация и контекст
Нас интересовало каким образом себя позиционируют женщины-политики? Являются ли они, прежде всего, политиками или женщинами-политиками? Остаются ли они даже в политике женщинами или стараются дистанцироваться от гендера и играть по мужским правилам? Мы выбрали две ключевые фигуры: Ирина Хакамада и Юлия Тимошенко. Источниками стали интервью в «женских» журналы: Glamour и Elle, тематические интервью в национальных и зарубежных СМИ Мы взяли ситуацию перед выборами президента 14-го марта 2004 для Хакамады, а для Тимошенко мы взяли Выборы в парламент 26 марта 2006 года (и соответственно претензии так же на высший пост в стране – пост премьер-министра).
Мы хотели оставить властный аспект и сосредоточиться на образах, на презентации этих женщин. Кроме того, политические структуры в большинстве случаев закрыты для исследователей, нельзя прийти просто понаблюдать или взять пару интервью или провести анкетный опрос. С другой стороны, политика существует и как публичная сфера. В выступлениях женщин-политиков, в их газетных интервью и содержится доступный для исследователя текст.
Техника - модель анализа систем аргументации, разработанную американскими исследователями С. Тулмином и М. Скривеном. В структуре аргументации Тулмин выделял шесть компонентов: утверждение, данные, гарантия, поддержка, модальный определитель и опровержение. Утверждение говорит о том, о чем текст, какой идеи придерживается автор. Можно сказать, что это тема сообщения. Обычно тема не просто заявляется, но и подтверждается данными (фактами). Тогда речь может идти о, скажем так, развертывании темы, подтверждении ее фактическим материалом. Утверждение и данные не существуют обособленно друг от друга, они связаны между собой через гарантии, «которые осуществляют функцию легитимации отношений между утверждением и данными». Я применяла данную технику при анализе интервью женщин-политиков в женских журналах. Анализ проходил по трем категориям: публичное, приватное, приватное в публичном. Дискурс публичного соответствует официальному дискурсу, чаще всего это сфера, связанная с профессиональной деятельностью, с профессиональным статусом, приватный - сфера интимных и семейных отношений, связанная с личностью самого человека, его уникальностью. Приватное в публичном соответствовало той ситуации, когда позиционирование себя как женщины в политике соединяет в себе и дискурс публичного и личностные, гендерные аспекты приватного дискурса. Интервью в женских журналах не предполагают жесткой привязке к одному дискурсу, что дает возможность проследить то, какой дискурс выбирают сами женщины.
Мы обратились к анализу формы дискурса. Используя разработанные в социолингвистике маркеры женского речевого поведения, мы хотели посмотреть, в какой форме высказываются политики, благо тексты интервью позволяют судить о речевом поведении (хотя и учитывая некоторую приблизительность. Для этого мы использовали следующую технику: анализ когерентного целого – рассматривает текст как связанное целое. Оно состоит из фраз, которые связываются между собой соотношением смысловых единиц. Это соотношение образует структуру, в которой есть смысловая иерархия (одни фразы важнее других, они являются выводами, обобщениями, а подчиненные им фразы – частными случаями). Мы можем найти выводы в каждом фрагменте (абзаце) текста, как самые значимые высказывания, и через их соотношение выявить структуру текста.
Значимость высказывания зависит от его позиции в иерархии фраз, и мы находим самые значимые фразы, анализируя их форму модальность, персонифицированность и пр. – все то, что может, так или иначе, указать на маркеры гендера в речевом поведении. И наоборот, найдя эти маркеры, мы можем оценить значимость фразы, в которой они находятся. Например, Тимошенко позволяла себе в выводах экспрессивные (и иногда персонифицированные)) высказывания и подкрепляла ими свои высказывания (например об оппонентах). Хакамада аргументировала свою позицию в безличных и подробных предложениях.
Или другой пример, о том, что ответам Тимошенко в общих чертах была присуща модальность «неуверенности», «приблизительности», неопределенность темы, за исключением вопросов, которые были проговорены в политической программе ее партии. У Хакамады ответы выглядят как перечисление реальных фактов и свершенных событий. И в этом смысле Тимошенко присуще женское речевое поведение, когда Хакамада ориентируется на профессиональный дискурс.
Дискурс-анализ, работая с определенной темой позволяет обращаться к различным аспектам текстовых источников, и оперируя различными техниками мы можем получить ним доступ, интерпретировать полученные характеристики дискурса для решение исследовательских задач. Множество вариантов анализ и подходов конечно вносят некоторую неопределенность при подготовке эмпирического исследования, но также это можно использовать, чтоб получить большее количество качественной информации.

3. Представления о мужественности в контексте гендерного дисплея
Наша цель, зафиксировать гендер, растворенный в повседневном взаимодействии, основываясь на ситуациях, когда он фиксируется и проблематизируется самими участниками ситуации. Гендер латентен, но существуют дисплеи, когда участники вынуждены эксплицировать правила, следовать определенным моделям поведения. Участники дисплеев знают, что от них будут ждать, и действуют сообразно. В случае гендера, они обращаются к существующей в их группе норме, в их жизненном стиле, выраженном в поведенческом комплексе. Основное понятие, и объект исследования будет прежде всего гендерный дисплей. Он ограничивает изучаемый нами предмет, концентрируясь исключительно на внешних проявлениях.
Гендер – продукт непосредственного конструирования (doing gender, conducting sex [Циммерман, Уэст]). Он не вытекает из биологических различий, а реализуется в повседневной интеракции. Моменты проявления эксплицируются вне ситуации ее участниками как мужское или женское (например, поведение, морфологические признаки). Фактически, дисплей, это пространство актуализации маркеров, в результате создается какое-то впечатление о гендере друг друга.
Можно выяснить статичные гендерные производные, такие, например как стереотипы, но зафиксировать постоянное воспроизводство гендера как нам кажется можно именно в дисплее, когда атрибуты соответствия или несоответствия будут иметь рациональное основание в прочтении определенного поведения, внешнего вида.
Гендер воплощается в социальной практике, становится диффузным и незаметным. Он формирует сопутствующие нормы, независящие собственно от гендерного позиционирования в каждой конкретной ситуации. Могут существовать ситуации, гендерно нейтральные для нескольких или одного из участников ситуации. Действия, детерминированные гендером могут не нести гендерной окраски, социальные различия полов могут быть институциализированными и рассматриваться в данной группе или организации как естественные. Как раз чаще всего это можно наблюдать в формализованных публичных отношениях, в крупных организациях.
Самым нестабильным, неформализованным и интересным участком повседневности являются как раз те ситуации, когда маркеры побираются, либо проблематизируются, подвергаются оценке, когда гендер опционален и подвержен изменениям. Под эту проблему как раз удачно подходить концепция гендерного дисплея.
Мы рассматривали следующие классы маркеров: морфологические, поведенческие. Анализировать мы будем в таком же стиле, сначала морфологические маркеры, как наиболее фиксированные проявления гендера, потом поведенческие. Затем дисплеи когда маркеры могут оказаться неуместными. Маркер существует в конкретный момент его выкладывания на стол символического обмена.
Было проведено две фокус-группы, мужская и женская. Конкретная тема – дисплеи мужественности.
Здесь различны сферы возможных дисплеев, сферы реализации маркеров. В мужской группе высказывания указывают на ориентацию на публичные достижения. В женской группе скорее характерен акцент на приватном. Частная сфера повседневного во всем своем многообразии не может быть однозначно типизирована. И поэтому здесь суждения выносятся как бы с позиции приватного дискурса, близкого общения с «партнерами» [Щюц]. Отсюда внешность не является однозначным атрибутом, а скорее одним из комплекса признаком для оценки в приватной интеракции, наряду с гендером.
Опрятность – маркер амбивалентный, присущий как атрибут мужчинам так и женщинам, причем последним даже в несколько большей степени. Возможно, он является достаточным маркером именно мужского гендера. Кратко описать опрятность – «выбритость» (к чему пришли почти все), аккуратность в одежде (выглаженные рубашки, начищенные ботинки), нейтральность (в противовес чрезмерному следованию моде). Речь шла о специфическом типе морфологического маркера. Опрятность будет не правильно понимать, как общий атрибут. Можно ее назвать мужской опрятностью, подчеркивающую значимость публичной деятельности (интеракция в публичном пространстве требует некоторой подготовки, усилий и затрат), но она остается таковой, пока сохраняет умеренный характер. Если характер интеракции носит приватный характер, либо ограниченно публичный (пример одного из информантов с гендерно однородной учебной группой), то опрятностью можно частично пренебречь.
В женской группе - В тоже время, различий во внешности почти не было проговорено. Необходимых маркеров мужского гендера, воплощенных во внешних чертах, в физиологическом строении, в одежде – ничего практически не было проговорено

Решила вот запостить свои научные намерения, работаю над Гофманом, может быть скоро что-нибудь еще напишу, если успею до отъезда.
Проблемная ситуация

Во всевозможных книжках по методологии социологического исследования пишут о том, что само исследования строится вокруг научной проблемы и самое главное при разработке программы – это четко сформулировать научную проблему . Считается, что проблема является связующим компонентом любого социологического исследования, которое, в конечном счете, и направлено на ее решение. Исследовательский взгляд хотелось бы сосредоточить на социологическом анализе научной проблемы с позиций микросоциологии науки. Идея в качестве предмета рефлексии взять саму научную проблему возникла при знакомстве с конструктивистской программой изучения науки, предполагающей «понимание научной реальности как артефакта, как конструкта, формирующегося в ходе исследовательской работы» . Этнографы науки проблематизировали отношения между объектом и его репрезентацией, конституирующей объект таким образом, будто он всегда находился в зоне некоторой реальности. Обычно ученый выступал лишь в роли первооткрывателя объекта, открывшего то, что уже «существовало раньше и над ним просто подняли завесу». Исследователи науки перевернули отношение между утверждением и объектом, указав на то, что утверждения и суждения ученых определяют, казалось бы, объективно существующий объект.
Если брать деятельность ученых-социологов, то в основном их исследовательская деятельность на начальном этапе направлена на конструирование проблемы исследования, а не объекта. Социолог не является изобретателем объекта, в объекте он видит носителей некоторой реальности, рассматривая респондентов лишь как носителей информации. Но при этом в самом начале исследователь затрачивает усилия на постановку или формулировку проблемы своего исследования. На мой взгляд, можно также рассматривать научную проблему как элемент, конституирующийся со стороны исследователей, которые стремятся «найти» свое проблемное поле и презентировать проблему именно как научную проблему, релевантную соответствующему социальному контексту.
Уолгар писал, что настоящие живые исследователи на практике не озабочены проблематизацией отношений между объектом и его репрезентацией. Поэтому мне бы хотелось проблематизировать часть исследовательской практики ученого, когда возникает идея, идет постановка проблемы, посмотреть происходит ли ее трансформация в ходе самого исследования. То есть сосредоточиться на выявлении и описании процедур, практик и способов обоснования научной проблемы в социологическом исследовании, что поможет ответить на главный вопрос: «Каким образом происходит конструирование проблемы в исследовании?».
Учитывая подобную постановку проблемы, предполагается два исследовательских направления. С одной стороны, необходимо сосредоточиться на микросоциологическом качественном анализе межличностного общения между учеными-социологами, что поможет увидеть, как происходит конструирование идеи и проблемы исследования. Заявленная проблематика требует применения нескольких методов исследования. В данной ситуации это неформализованное интервью и включенное наблюдение. Здесь источником информации могут служить аудио записи общения между учеными, так и дневники включенного наблюдения, что могло бы показать, как возникает идея о проведении исследования, формулируется проблема и дизайн исследования. Причем информация может носить как естественный характер, так и искусственный. В первом случае, процесс разработки научной исследовательской проблемы могут зафиксировать записи обсуждений исследовательских проектов, разговоры студентов по поводу диссертаций, аспирантов их научными руководителями, записи редактирования статей на Школе молодого автора, в ходе которого много внимания уделяется и обсуждению самого исследования, специальные семинары по курсовым работам. Во втором случае, неформализованные интервью с учеными по поводу того, как возникает идея, проблема проведения исследования, показали бы, какие они сами представляют репрезентации научной проблемы.
С другой стороны исследовательский взгляд необходимо сосредоточить на том, как происходит репрезентация научной проблемы в самом тексте. На что она направлена? На презентацию проблемы как данность, как часть изучаемой реальности? Или же исследователь указывает на то, что он конструирует проблему? Какими средствами пользуются в обоих случаях? Присутствуют ли средства экстернализации, которые обеспечивают такое прочтение текста, при котором описываемые феномены воспринимаются как существующие до и помимо человеческого участия? Подобный анализ помог бы установить соотношение между исследователем, изучаемой им проблемой и реальностью, которое и фиксируется текстом. Тогда эмпирическим материалом послужат тексты, например, социологических статей, где главным образом, присутствуют результаты социологических исследований, которые, соответственно, начинаются с описания проблемной ситуации. Имеет смысл обратить внимание и на тексты аннотаций к статьям, где обычно указывается идея и проблема исследования. Тексты с описанной проблемной ситуацией позволят сделать выводы о способах итоговой репрезентации исследовательской проблемы учеными-социологами.
Кроме того, необходимо проанализировать и то, как нужно ставить проблему, что является научной проблемой не с точки зрения конкретных ученых, а с точки зрения, так скажем, методологического канона. Также обратив внимание, каким образом происходит презентация проблемы исследования. Подобную информацию можно найти в литературе по методологии социологического исследования, что поможет выявить способы определения социологии по отношению к научной проблеме (возможно, также имеет смысл обратиться пособиям по написанию курсовых работ, диссертаций, исследовательских проектов).

Некоторые теоретические подходы

Пьер Бурдье в своей работе «Наука о науке и рефлексивность» отмечал, что социология науки является очень развитой областью. Поэтому трудностью для исследователя науки является обзор всего массива литературы. Хотя, конечно, можно выделить основные направления в дисциплине . Автор не является специалистом в этой области, в дальнейшем предполагается глубокое погружение в дискурс социологии науки. В данной части текста предполагается лишь упомянуть важнейшие теоретические подходы в изучаемой тематике. Исследование относится главным образом к социологии науки, точнее даже к ее современному направлению, которое обычно обозначают как этнографическое изучение науки. В рамках данного направления невозможно обойтись без теоретических идей Карин Кнорр-Цетины, провозгласившей конструктивистскую концепцию науки. Согласно ее идеям социологам необходимо сосредоточиться на процедурах конструирования научного знания, что предполагает микросоциологический качественный анализ локальных групп и межличностного общения .
Непосредственный интерес представляют собой и конкретные исследования Бруно Латура и Стивена Уолгара жизни в лаборатории. Особенно автора интересует вопрос, касающийся основания адекватности отношений между объектами изучения и утверждениями в отношении этих объектов. Основной тезис ученых состоит в том, что исследователь создаёт, конструирует открытие, соответственно объект открытия не предшествует своему обнаружению. Анализ межличностного общения ученых был дополнен в анализе Уолгаром скрытых параметров научного текста, применив методы этнометодологии к изучению текста.
Важную роль в исследовании играют социологические подходы, касающиеся изучения текста как такового. Например, попытка систематического изучения суждений ученых, предпринятая М. Малкеем и М. Гилбертом, чье исследование начинается с критики традиционных подходов социологии к анализу социального действия в науке. Ученые мыслят мир в «терминах неопределенных рядов потенциально возможных языковых формул, которые могут быть реализованы многи¬ми сильно различающимися способами и к тому же постоянно переформулируются в ходе непрерывного интерпретационно¬го процесса <…>» . Соответственно они предлагают свой дискурсный анализ суждений ученых, построенный на документальном описании повторяющихся интерпретационных приемов, используемых учеными и воплощенных в их суждениях .
Если в работе Малкея и Гилберта звучит мнение о том, что в большинстве социологических исследований доминиру¬ет голос автора, то Дороти Смит указывает на то, что личный опыт социологов и тех, кого они изучают, подгоняется под категории, принятые социологическим сообществом. Социологи, по ее мнению, затрачивают усилия, чтобы придать тексту определенную объективность, замаскировав тем самым свой личный опыт и интересы. Смит квалифицирует соответствующие процедуры как «концептуальный империализм», который возможно обнаружить, произведя деконструкцию текста. Поэтому она стремится рассмотреть социологические тексты не с точки зрения их содержания, а как способ организации отношений между читателем и автором. Сами тексты создают такие интерпретации мира, в которых субъект не отнесен к конкретному месту и для которых, таким образом, все субъекты равны и равно отсутствуют .
Что касается исследования самой «научной проблемы», то необходимо упомянуть работу Александра Бикбова и Станислава Гавриленко «Российская социология: автономия под вопросом», один из разделов которой посвящен социальной проблеме и способам ее тематизации в методологических учебниках советского времени . Авторы делают вывод о том, что в этих текстах социальная проблема неизменно выступала узловым пунктом реальности – одновременно политически и научно действенным началом любой легитимной версии исследования . В социальной проблеме они видят одно из обоснований возможности существования социологии в советское время.
Глубокое знакомство с исследованиями текстообразования в науке поможет при выяснении способов презентации научной проблемы, присутствующей в большинстве социологических статей. Кроме того, необходимо обратить внимание на методологическую литературу, касающуюся этнографии, включенного наблюдения и возможностей использования техник дискурс анализа при исследовании научных текстов. Особенную трудность представляет собой применение дискурс анализа, позволяющего работать с текстами не обособленно, но включать их в широкий социальный контекст и трактовать их как коммуникативные практики. Несмотря на все многообразие публикаций, затрагивающих как теорию дискурса, так и концепции дискурс-анализа, весьма проблематично найти конкретные эмпирические исследования с подробным описанием техники проведения дискурс-анализа. Это, несомненно, затрудняет выбор модели дискурс-анализа, наиболее эффективной для того или иного исследования, особенно, если принимать во внимание существование разнообразных трактовок понятия «дискурс», и соответственно, различных подходов к его изучению.

Куда-то меня мысли занесли далеко… Вернусь к работе «Российская социология: автономия под вопросом». Вот наиболее важные выдержки:
- «Иными словами, действительный методологический посыл всех этих пособий состоит в том, что структура социологической практики неподвижна. Об этом же свидетельствует алгоритмическое изложение этапов исследования».
- « <…> характеризуются неизменным рядом официально лицензированных понятийных пар: объекта и предмета, целей и задач, абстрактного и конкретного, данных и гипотез, социальной ситуации и проблемы исследования, — которые образуют нормативную схему (одновременно идеологическую и практическую) исследования» (С. 53)
- «Между этими заранее заданными пунктами исходной проблемы и предполагаемого эффекта развертывается весь алгоритм исследования, направляемый имманентным ему чувством административной реальности, в котором избыточна или невозможна критика понятий и проблематизация отношения к объекту» (С. 56).
Данные цитаты описывают ситуацию, характерную для советского периода. Учитывая глобальные институциональные изменения, произошедшие в девяностых, авторы далее рассматривают, изменилось ли что-либо в производстве знания. Для этого они сравнивают схематизм новых и советских учебников по методологии, выявляя логику конструирования учебника (кстати, заметила, что в последнее время все чаще встречаются исследования, анализирующие дисциплинарные учебники, например, гендерные исследования, «клеймящие» авторов за отсутствие гендерной тематики и вообще за гендерный дисбаланс даже в примерах повседневности). В итоге оказывается, что, несмотря на добавление новой риторики, угодной новому духу времени, например, ядовские «индивидуальные смыслы поведения», социология нового времени продолжает «в ее теоретическом определении продолжает мыслиться как способ решения политических и административных задач» (С. 63). Причем, как указывают авторы, если раньше указывалось, что социальная проблема уже существует в реальности, и тогда социолог выступает в роли ремесленника, решая это самую проблему. Теперь же задача социолога превратить социальную проблему в социально значимое явление, таким образом сделать ее социальной, добившись внимания заинтересованных политических и административных кругов. Так социолога становится производителем социальной проблематики, среди которой звучат следующие направления: адаптация к трансформационным процессам, региональная специфика социальных процессов, толерантность и предупреждение экстремизма, девиантное поведение (авторы «вытаскивают» проблематику из докладов конференций, направлений исследований институтов, кафедр).

Таким образом, происходит постоянная отсылка к социальной проблеме, которую может решить только социология – управлять обществом, достигать прогресс и тому подобная дребедень, создавая «такой механизм воспроизводства дисциплины, где функцию технических (эпистемологических) критериев выполняют критерии административного соответствия — до-определение социального мира на основе официально пред-определеннных «социальных проблем» (С. 66).

Исследователи проделывают анализ заголовков учебников, не обращаясь к содержанию учебников, социологической литературы. Хотя было бы интересно посмотреть на присутствие социальной проблематики в журнальных социологических статьях, которая присутствует там немеренно. Создается такое впечатление, обращение к социальщине, актуальности и значимости для общества теме является непременным атрибутом всякой статьи (немногочисленное исключение составляют статьи из журнала «Журнал социологии и социальной антропологии»). Интересно, что данная ситуация воспроизводиться и поколением молодых социологов, которые будучи еще студентами, в своих статьях непременно воспроизводят дух социальной проблематики («ой, как все плохо, надо поэтому быстренько все исследовать»). И считается ими самими, что чем больше социальщины и пафоса, тем их исследование выглядит значительнее. Достаточно вспомнить Герасименку, которая исследование, в общем-то, по научной мобильности ловко повернула в ему научной миграции, приведя многочисленную статистику именно по миграции, нарисовав при этом мрачную картину «утечки мозгов», а изучала-то научную мобильность и выводы делала по ней.

Вообще, мне было очень полезно и интересно почитать данную работу. И хотя она выполнена в бурденианской рамке исследования поля, некоторые мысли и результаты исследования актуальных способов социологии по поводу определения социальной и научной проблемы окажутся, несомненно, полезными и значимыми для моего исследования, посвященного проблематизации исследовательской деятельности социолога. Рекомендую всем социологам, интересующимся развитием и закулисным содержанием собственной дисциплины.

И последнее, что меня просто убило: на странице 70, анализируя учебник Добренькова, авторы указывают на следующее:

- «В «Современном этапе социологии»: он исключает упоминание таких центральных в современной профессиональной социологии фигур, как, например, Н. Элиас или члены Франкфуртской школы, П. Бурдье или А. Турен (подраздел «Общие особенности этапа» путем простого перечисления школ заключает всю современную социологию в политические границы США); тогда как центральное место занимает фигура Парсонса, вслед за которой в число основных направлений попадают «экзистенциальный менеджмент» и «школа «ультрадетальных эмпирических исследований»».

Лирическое отступление:)… Хотя в тоже время с этим можно поспорить. Казалось бы, действительно качественная методология более доступна для использования (можно не знать о статистических распределениях, дисперсиях, ошибках, репрезентативности). Возможно именно этим объясняется повальное увлечение методом интервью, столь распространенной среди студентов нашей томской кафедры. Кому хочется составлять анкету по всем правилам, опрашивать, как минимум пару сотен человек, потом еще забивать, искать зависимости, считать проценты? Зачем? Если можно набросать пару вопросов, поболтать со знакомыми минут 15-20 и выдать все это за серию полуформализованных интервью, или дневник наблюдения на 8 страничек… Я настаиваю при все кажущейся легкости проведения качественное исследование требует не меньшей подготовки, знаний, погруженности в методологический дискурс, без всего этого никакого нормального, эвристического интервью получиться не может. Кроме знаний, исследователь должен обладать и особым взглядом на реальность, быть восприимчивым к смыслам собеседника, соблюдая при этом и дистанцию. Но проблема в том, что если по количественным методам существует огромное количество литературы, есть критерии оценки, то по качественной методологии русскоязычной литературы практически нет. Поэтому не последнюю роль для совсем молодых исследователей играет опыт как собственный, так и окружающих людей.

Я вспоминаю свое первое интервью. Честно, это было ужасно! Я была тогда на третьем курсе, после прослушанного курса по методологии социологического исследования (надо сказать по Ядову), в котором не было ни одной лекции, посвященной качественным методам. А тут мне Ольга Мельникова, молодая преподавательница, предлагает взять интервью у одного издателя о томском рынке журнальной продукции, о его личных предпочтениях (еще и за деньги!). В общем, у меня был гайд по блокам, но я пришла на интервью уверенная, что мне нужно задать все вопросы четко по списку и в четкой последовательности. Так я и сделала. И это даже не смешно… О том, что исследователь должен быть гибким к беседе, чувствовать собеседника, лишь направлять беседу, останавливаясь на значимых моментах, мне как-то в голову не приходило. Я так считаю, что это было провальное интервью. И как ему было быть не провальным?! Если я находилась полностью в позитивистской парадигме, принимала участие до этого лишь в интервьюерстве, где а раз четко и нужно следовать по опроснику, ничего не добавляя от себя. Примерно также проходили и мои интервью в курсовой работе по поводу свободного времени, максимум 15 минут, у меня не получалось чувствовать ход интервью, я была полностью прикреплена к гайду и вопросам. Мне казалось жизненно важным задать именно все вопросы. И для меня не было значимым, если беседа (хотя какая это была беседа!) вдруг выйдет на другую проблему, на то, что не было запланировано моим опросником, но что в принципе входило в изучаемую реальность.

А потом была социология науки, Латур, Уолгар, сильная программа, идея о репрезентации и объекте, исследование об открытии пульсаров, этнометодологические эксперименты по нарушению повседневности, был учебник Ионина по социологии культуры, была сама социология культуры в исполнении Рыкуна, был текст Дороти Смит «Методы написания патриархата» и многое другое, что понемногу разрушило позитивистский взгляд на реальность и помогло провести на четвертом курсе уже более менее качественное исследование (во всех смыслах). Тогда я не только брала интервью, пытаясь превратить их в беседу, но и проводила включенное наблюдение, что оказалось безумно интересно и также безумно трудно. Вообще, как оказалось, в рамках курсовой работы, студенту очень трудно проводить наблюдение, учитывая самый банальный ресурс – время. Его-то чертовски не хватало, наблюдение длилось три раза в неделю по 3-4 часа, в тоже время нужно было все зафиксировать в дневниках, а еще учеба на двух факультетах. Но все таки это было мое первое серьезное исследование, первый опыт включенного наблюдения. Причем я была к нему совершенно не подготовлена, наши преподаватели его никогда не поводили, литературы, кроме Ковалева и Штейнберга не было, приходилось постигать все на опыте (помню, мне очень помогло эссе Олега Паченкова о наблюдении). А потом уже делиться полученным опытом со студентами младших курсов…

Бикбов А., Гавриленко С. Российская социология: автономия под вопросом // Логос 2 (37), 2003.

Правила метода и «социальная проблема».
Разбирала как-то архив по социологии, доставшийся от одного парня во время зимней школы в Томске, наткнулась на занятную статью двух социологов «Российская социология: автономия под вопросом». Как раз в это время думала над своими «научными намерениями», и часть статьи о правилах метода и «социальной проблеме» пришлись очень кстати. Данное исследование можно рассматривать как выявление политической и административной ангажированности в структуре социологического научного знания. Причем авторы не внедряются в исследовательские коллективы, институты, чтобы описать политические принципа, вместо этого они обращаются к весьма доступному материалу – текстам учебников, сборников, а также истории становления социологии в СССР и ее трансформации в России.

В частности они рассматривают методы эмпирических исследований как основу существования социологии в советское время. Эти самые методы закреплены в своего рода бестселлерах того времени - «Социологическое исследование: методология, программа, методы» Ядова (1972), тогда же — «Лекции по методике конкретных социальных исследований» (под ред. Г. М. Андреевой, 1972), несколько позже — «Рабочая книга социолога» (под ред. Г. В. Осипова, 1977). Все эти учебники представляли собой набор практических шагов по проведению социологического исследования, направленного на решение социальной проблемы, выступающей узловым пунктом реальности – одновременно политически и научно действенным началом любой легитимной версии исследования (С. 53). То есть по большей части социология существовала как методология, удобная для практического руководства.

Мне сразу вспомнилась статья Михаила Соколова на НЗ по поводу спора о методах. Довольно логично он приходит к мысли о том, что специфическое ремесло социологов, которое презентирует практически всю дисциплину как в массовом сознании, так и в представлении заинтересованных спонсоров, это методы. Причем речь идет не о качественной методологии, овладевание которой (при всей моей приверженности к ней) не требует таких специфических знаний, усилий, способностей, как в случае с количественной методологией, чьей «квинтэссенцией можно считать статистику и статистическую аргументацию, а репрезентативные массовые опросы - их самым зримым воплощением».

Рассмотрев, наиболее прямые и очевидные практики подавления идентичности человека, Гофман рассматривает менее прямой по воздействию источник разрушения личности заключенного – разрушение отношений между актором его действиями. Подобное разрушение вызывает «эффект петли», когда в ответ на унижение актор пытается ответить защитными действиями, которые становятся поводом для дальнейшего подавления. В тотальных институтах человек не может защитить себя от неприятных ситуаций и действий через создание барьера или дистанции (сарказм, ирония, высмеивание). Ведь в ответ на них заключенный может быть наказан персоналом. «Эффект петли» проявляется и в других ситуациях. Например, в обычном мире ситуация угрозы в одном пространстве, не затрагивает человека в другом социальном пространстве. В то время как в тотальном институте все сферы жизни совпадают, поэтому поведение заключенного в одной ситуации распространяется на все остальные возможные ситуации. Причем не самим актором, а персоналом, внешними наблюдателями. Так человек может вполне адекватно общаться с доктором, но скорее о нем самом будет говорить его поведение с обычным персоналом, чье мнение может играть решающую роль. Таким образом, появляется некоторая замкнутость, когда реакция актора на его ситуацию разрушает саму ситуацию, поэтому актор лишается свободы индивидуально действовать, перед ним не остается выбора. Учитывая и тотальную регламентированность жизни, которая своим существованием отрицает всякую возможность автономии действия. Подобная ситуация в корне отличается от институтов «нормального» общества, в котором вопрос адекватности действия возникает лишь в крайних случаях. И человеку там вовсе необязательно постоянно оглядываться в ожидании критики, насмешек или санкций.

IV P. 43 – 48 Некоторые замечания Гофмана по поводу подавления личности.

Во-первых, тотальные институты направлены на подавление в основном тех действий, которые в обычном обществе создают у актора представление о себе как о самостоятельно, свободно действующем индивиде (например, разрешение посылать домой лишь одно письмо в неделю или санкции за экспрессивное поведение или замкнутость). Особенно яркие примеры Гофман приводит из практики концентрационных лагерей: кататься по грязи, стоять на голове в снегу, выполнять до абсурдности бесполезные задания или, являясь евреем по национальности, петь антисемитские песни. Персонал психиатрических больниц не доходит до подобной крайности, но нередко встретить требования попросту попрыгать на ногах за одну сигаретку. Во всех этих случаях заключенные должны забыть о своем собственном желании.
Во-вторых, все действия по подавлению и разрушению Self являются РАЦИОНАЛЬНЫМИ. Тогда все тотальные институты можно разделить на три группы. В религиозных институтах подавление личности свидетельствует об отказе от мирской жизни и о приближении к богу, что происходит обычно добровольно. В концентрационных лагерях, а также в меньшей степени в тюрьмах, подавление Self направлено на лишение воли человека, свободы действий, соответственно сами заключенные не поддерживают данный процесс. В остальных институтах, подавление официально закреплено в самых разных областях, например, в области санитарии (поход в уборную по обязанности). Чаще всего подобная рационализация имеет место ввиду необходимости управления большого количества людей в ограниченном пространстве и с ограниченными ресурсами. Но, тем не менее, подавление личности происходит во всех трех видах тотальных институтах, и даже добровольно.
В-третьих, Гофман рассматривает разрушение Self с точки зрения концептуальной рамки символического интеракционизма и противоположной идеи психологической физиологии (идея стрессового состояния).

Выдержки, идеи, мысли: Asylums Гофмана представляет собой исследование жизни в тотальных институтах. Далее последует вольный перевод-пересказ.
Начну с Гофманаю Очень интересная работа, легко читается, пока начну с его главных идей, потом добавлю уже свои мысли. Но вообще пришла мысль о связи Макдональдса как тотального интситута, там конечно свои моменты, но паралель провести можно. Позже покапаюсь в своей памяти и напишу чего-нибудь...
Выдержки, идеи, мысли: Asylums Гофмана представляет собой исследование жизни в тотальных институтах.
Introduction, P. 3 - 13 Тотальные институты – это такие учреждения, которые наиболее полностью, тотально охватывают всю жизнь человека. Если в обычной жизни человек действует в разных сферах: на работе, дома с семьей, у друзей, в транспорте, тем самым у него есть возможность выбирать разные стратегии действования, предоставлять разную о себе информацию, то в тотальных институтах вся его жизнь локализована в одном пространстве, в котором не существует барьеров между разными сферами жизни. Человек проводит свою жизнь в одном месте, происходит не только пространственная локализация, но и, если так можно сказать, локализация взаимодействий. Человек постоянно находиться вместе с такими же обитателями тюрем, психиатрических лечебниц, концентрационных лагерей, военных лагерей, монастырей, лишаясь возможности обладания своим приватным пространством. Кроме того, вся его жизнь жестко регламентирована и расписана, что касается любых повседневных действий.

I, II The Inmate World, P. 13 – 3.Гофман предоставляет точку зрения самих обитателей тотальных институтов, как заключенных, так и персонала. Попадание в мир тотальности сопровождается полным подавлением личности заключенного (его Self), что связано с изменениями в его моральной карьере. Под моральной карьерой (если это так можно перевести moral career) Гофман подразумевает и то, как человек сам воспринимает себя и то, что он думает, как его воспринимают значимые другие (опять же это я так перевела:). Тотальные институты своим существованием, своими повседневными практиками и нормами направлены на подавление Self, их подробное описание и дает автор, погружая читателей в мир тотальности и подавления. При этом Гофман сосредотачивается не только на описании, но и концептуальной аналитике в рамках дискурса социологии.

Практики подавления личности начинаются с процедуры попадания человека в тотальный институт, которая играет ключевую роль в его изменении собственной концепции личности. Среди них: прием в тотальный институт, сопровождающийся потерей личного имущества, собственного имени. Взамен заключенный получает стандартизованную собственность, принадлежащую институты и лишенную всяких атрибутов личного владения. Что интересно, Гофман указывает на то, что время от времени тотальные институты производят замену и так унифицированного имущества с целью предотвратить любой налет личности ее владельца. Практика научения послушанию показывает заключенному, что любое нарушение или неподчинение ведет к немедленному наказанию. Вместе они представляют собой своего рода инициацию заключенного, которую Гофман не без иронии называет «Добро пожаловать!». И цель этих практик показать заключенного, кем он будет являться в этом месте, что входит в полное противоречие с собственной концепцией индивида. Не последнюю роль в подавлении личности играют практики потери индивидуальности, что включает как физический облик заключенного, так и потерю возможности действовать индивидуально в разных ситуациях (то есть исчезновение, как самих разных ситуаций, так и потенции действовать индивидуально). Для того, чтобы выражать свою индивидуальность через внешность нам необходимы специальные процедуры, которые заключаются в доступе к разнообразным услугам и механизмам (парикмахерские, косметика, разный мелочи: иголки, мыло, крем для бритья, шампунь, полотеце). Всего это человек, лишается, попадая в тотальный институт.
Потеря индивидуальности заключается и в проигрывание лишь одной роли (role dispossession), когда человек перестает находиться в разных социальных мирах, он заключен лишь в одной роли – роли заключенного в тотальном институте. В результате происходит то, что Гофман называет гражданской смертью (сivil death).
Таким образом, заключенный теряет свою идентичность, он не может уже презентировать себя как раньше. Кроме того, ему навязываются другие действия, во многом чуждые его прежней концепции Self (как физические действия – есть пищу только ложкой, так и вербальные – униженные просьбы о самых повседневных действиях).
Другой угрозой идентичности человека является постоянная возможность контаминации - соприкосновения с чуждым, скверным, неприятным, то что в представлении человека является иным, подразумевающим угрозу его телу, действиям, мыслям и имуществу. Например, персонал получает возможность узнать разные дискредитирующие факты из жизни заключенного напрямую от него. То есть человек теряет возможность сохранения уважения к себе, как со стороны себя, так и остальных окружающих людей. Типичный пример такой контаминации – физическая контаминация, то есть загрязнение как тела, так и вещей, тесно связанных с личностью человека. Менее очевидная контаминация происходит, когда заключенным навязываются социальное взаимодействие людьми, которые являются ему чуждыми (например, по расовому признаку). Таким образом, неприятному, чуждому, «грязному» воздействию подвергается в целом личность человека, как его тело, так и личное пространство (письма, одежда, и даже значимые другие).
Рассмотрев, наиболее прямые и очевидные практики подавления идентичности человека, Гофман переходит к менее прямой по воздействию источник разрушения личности заключенного – разрушение отношений между актором его действиями.

Впечатления: заметила интересный факт, когда читаешь по-английски, то не замечаешь модальности изложения, то бишь пафоса. Я еще подумала, молодец Гофман, пишет без «придыхания» о такой серьезной теме. А тут начал переводить, когда писала текст, так там глаголы сплошные «пренебрежение, оскорбления, уродование, подавление, унижение». И текст как-то по-другому стал смотреться. Хотя все-таки Гофман себя держит в руках, никого не обвиняет, он просто описывает ситуации…

социологические заметки о прочитанном... Решила последовать Лешиному примеру и вести, так скажем, дневник о прочитанном, всевозможные заметки, мысли и идеи...