каваиии хотела бы написать я, но не буду

мне понравилось) наверное, в этом пейринге так и должно быть: любопытство с одной стороны и... инстинкт с другой

омг... так страшно?)))

*испугалась*

m_izar, спасибо)) *утащила с удовольствием*

на здоровье))) я этот днев малость подзабросила, но буду исправляться

можно, тащите)

Ооо...это меня ещё на Дайрах восхитило!
Надеюсь,здесь тоже можно утащить ссылку в избранное?))

А Бьякуя с сакурой...ему бы Хьёринмару гораздо больше подошёл))
Лёд - это точное слово в описании его характера.
Очень понравилось,спасибо Вам за фик!

m_izar, Буду с нетерпением ждать)))) Спасибо!!!:flirt:

13.

Эйнгель Крауц ожидал прибытия гостя с едва сдерживаемым нервозом. Уже одно то, что именно с ним, всего лишь Оракулом Храма, было изъявлено желание встретиться для «урегулирования внутренних разногласий», говорило о многом. Например, что истинная иерархия в Ордене перестала быть тайной. Логичнее было бы искать встречи с кем-нибудь из Верховных, со Светлыми наконец, но вежливо завуалированное под просьбу в одолжении требование аудиенции именно со смотрителем Колодцев Памяти, порождало обоснованную тревогу. Откуда такая осведомленность? А главное, что хочет этим показать императрица? Что в случае двойной игры она знает, за чьими головами в первую очередь пошлет своих палачей? Зачем же она так неосмотрительно раскрывает карты еще до начала военных действий, ведь теперь ничто не помешает Ордену пойти на попятный, сославшись на неудачу с проектом. Не вяжется. Именно сейчас, когда проект на завершающей стадии, но использование прототипов до окончания тестирования невозможно, ей надо держать Жнеца подальше от Ордена, дьявол слишком ловок, чтобы давать ему в руки даже самые мелкие козыря, вся ее затея лишается смысла.
Эйнгель Крауц ожидал прибытия гостя, обмирая от нетерпения. Технология считывания зрительных образов, выкупленная по нелегальным каналам все с той же Гиены, неоднократно давала Ордену существенный перевес в переговорах и в военных компаниях. И снятое с памяти Мглы просто бесценно. Он готов к встрече. Его разум надежно защищен от подобного вторжения. Пришлось несколько раз просмотреть записи, чтобы составить верное представление, о том, как именно мутит рассудок своим жертвам Жнец. Несколько дольше времени пришлось потратить на то, чтобы поверить в возможность подобного, ведь запись с памяти Луциана была еще красноречивее. И обе эти записи, и Мглы, и Луциана, вполне объясняли, чем именно так желанна физическая близость с Дреморой. Жаль, конечно, что в результате Мгла утратила Дар, но чем-то надо жертвовать.
И, наконец, смотритель Колодцев ожидал визита гостя с долей ревнивого любопытства. Если бы восемь лет назад королева работорговли не наложила руку на полуживого от истощения, хлипкого на вид мальчишку, Объединенная Империя Дегель сейчас носила бы совсем другое имя.
Жнец вышел из телепортационного окна ровно в назначенное время.
Крауц не смог скрыть своего разочарования – он пришел не один. Вслед за Дреморой из рамки сгустившегося воздуха в приемный зал шагнул Вольф, рядом с хозяином выглядящий еще здоровее, чем на самом деле. Кто из них двоих действительно опасен, Эйнгель знал не понаслышке. Хотя, и перевертыш в случае чего способен доставить хлопот не меньше.
Смотритель отключил экран видеокамеры, убрал диски с записями в сейф и включил дополнительное освещение, презрев проникающий сквозь стекла высоких окон солнечный свет. Дверь открылась без стука, пропуская визитеров в небольшую библиотеку.
- Приветствую тебя в стенах Храма, Дремора. Вольф, - Эйнгель слегка склонил голову, не спуская немного растерянного взгляда с бледного фарфоровой матовостью лица Жнеца, с ужасом понимая, к чему он так и не подготовился.
Сколько Дреморе лет не знал никто, даже Дегель. Эта тема оставляла простор воображению, ведь за восемь лет он не стал выглядеть старше ни на год. Невысокий рост, худощавое телосложение и тонкие черты лица делали его похожим на подростка, на глаз ему невозможно было дать больше шестнадцати-семнадцати лет. К его юности, красоте, не скрытых по обыкновению маской, к завораживающему взгляду неестественно расширенных зрачков в тонком ореоле цвета прозрачного изумруда, с темной каймой по внешнему краю радужки, Оракул готов не был. Контраст между белой кожей и черной нитью шрама Маски, лишь подчеркивал хрупкое совершенство.
- Доброе утро, - уголки красиво очерченного рта тронула легкая, как тень улыбка, он наслаждался произведенным эффектом, - Вы позволите?
Не дожидаясь разрешения, он сел в одно из кресел у первого ряда стеллажей, намеренно развернувшись лицом к окну, у которого застыл, путаясь мыслями, Эйнгель.
- Конечно.
Вольф молча подтянул к занятому Жнецом креслу стул. Смотритель невольно отметил, как слегка подогнулись резные ножки под массой его тела. Размерами перевертыш мог бы поспорить с самыми крупными представителями велийской расы, средний рост которых превышал два метра.
- Наверняка, все утро вас терзали самые разнообразные подозрения и догадки, - говорил Жнец негромко, тембр голоса очень соответствовал всему внешнему облику, мягкий, как сытое кошачье урчание, - Да не стойте вы, как на плацу, уверяю вас, дела императрицы к моему визиту не имеют никакого отношения.
Эйнгель напомнил себе о природе нечеловеческой привлекательности своего визитера. Не сильно помогло. Что за силы не приложили бы руку к созданию этого существа, оно было прекрасно.
- В чем же цель этого визита?
- Давайте начистоту, уважаемый Крауц. Орден достаточно настойчиво пытался меня перекупить, так что не будем делать вид, будто торг неуместен. Мне просто интересно, Дегель объяснила вам, почему не может меня продать?
Эйнгель удержал непроницаемое выражение лица. Обошел пятачок свободного пространства в центре комнаты, присел в кресло напротив:
- Конечно. Не вижу в этом ключевой проблемы.
- Ах, вот как, - Жнец поднялся, шутливо козырнул, - Свяжитесь со мной, когда будете готовы обойтись без дешевого блефа.
- Нет, - смотритель проклял дрогнувший голос, - Не объяснила.
- Уже лучше, - похвалил он, не спеша вернуться в сидячее положение, вместо этого прошелся к окну и обратно, как до этого сам Крауц, - Видите? – он остановился перед человеком, приблизившись почти вплотную.
Эйнгель силился усмирить скакнувшее сердцебиение, отгоняя назойливые видения с записи:
- Что я должен видеть?
- Меня конечно, - Жнец широко ухмыльнулся, - Мгла умница, недостаточно хороша, но вполне искусна для одалиски. Спасибо вам, не каждая женщина способна доставить такое удовольствие. Уверен, вам тоже понравилось. Сколько раз пересматривали? Это одна из причин, по которой императрица скорее пустит меня на кровь и мясо, чем кому-то отдаст.
Так наверно чувствуют себя подростки, пойманные родителями на онанизме. Эйнгель искренне желал Жнецу сгореть в корчах в адском пламени за это унижение.
- Но, все это, уважаемый Крауц - лирика. А главная причина – Дегель действительно не может меня ни продать, ни подарить, ни дать взаймы, как угодно. Это ее убьет. Она сама может меня убить, это да. Это станет досрочным расторжением контракта. Но мертвый я вам ни к чему, верно?
- Почему не может?
- Вы что, восемь лет назад на Кровостоке не были? – удивился Жнец, - Она принесла мне Жертвоприношение, по всем правилам. Это накладывает обязательства. У нас с ней бессрочный контракт, скрепленный человеческой душой. Объяснить подробнее?
- Не надо.
Что такое Жертвоприношение Эйнгель отлично знал. Но это так же означает, что Жнец всего лишь демон, купленный за человеческую душу. Обычная практика. Дегель проживет еще лет сто двадцать-сто сорок, учитывая какую подпитку получает от Жнеца, но потом она все равно умрет от старости. Байки о бессмертии – всего лишь байки. Она умрет, Дремора станет снова свободен от каких-либо обязательств и вернется в свою плоскость реальности.
Смотритель был не просто разочарован – он был раздавлен. Ордену не нужен демон. То есть, демон тоже нужен и желательно не один, но не так, как было нужно существо, за которое они приняли Дремору.
- О, я смотрю вы разочарованы? – Жнец сочувственно похлопал сникшего человека по руке, - Что вас так расстроило? Да, императрица не может отказаться от меня, не отдав при этом душу… нет, вовсе не Богу. Но мне, признаться, все равно, что с ней будет.
- Дремора, ты согласен сейчас пройти Исповедь? – жестко спросил Эйнгель, ухватив тонкое запястье, - После этого мы продолжим беседу в интересующем тебя направлении.
Краем глаза он заметил, как напрягся при этих словах Вольф. Перевертыша Исповедь убила бы, но высшим демонам подобные формальности не могут повредить. И все же Жнец заколебался, сомнение мелькнуло в золотисто вспыхнувших глазах.
- Не верите? Ваше право. Да, я согласен на Исповедь.
Эйнгель удовлетворенно кивнул, поднимаясь:
- Обойдемся без церемоний, - Жнец, криво усмехнувшись, опустился перед ним на колени, вкладывая узкие кисти в протянутые ладони, - Смотри мне в глаза, Дремора. Я накладываю на тебя запрет слукавить и уйти от ответа. Принимаешь ли ты мое слово?
- Принимаю.
Эйнгель выпустил холодные пальцы, слабо дернувшиеся на слово согласия, и скороговоркой пробормотав слова запрета коснулся большим пальцем губ и лба всем телом вздрогнувшего Жнеца:
- Назови имя, данное тебе при рождении.
Непритворный ужас отразился в заполонивших всю радужку зрачках, в журчащем голосе прорезались панические нотки:
- Ты не имеешь права спрашивать о таком, смотритель!
Эйнгель метнул предостерегающий взгляд на подскочившего Вольфа:
- Он принял мое слово, а ты, если вмешаешься, убьешь и себя и своего хозяина! – и рванулся следом за стремительно метнувшимся в сторону демоном, перехватив его за талию, разворачивая лицом к себе, поймал обезумевший взгляд, - Дремора, назови имя, данное тебе при рождении!
- Максимилиан… - Жнец задыхался, словно звук собственного имени душил.
Эйнгель не понимал, чего он так испугался, и опасался только одного – вспышки знаменитого упырьего безумия, о котором по империи ходили легенды. Но все равно не отпускал, продолжая прижимать к себе за талию, такую тонкую, что если бы не сталь напряженных мышц, ее было бы страшно сдавить, чтобы не переломить как стебелек.
- Кем ты был рожден, Максимилиан?
- Человеком…
- Кто ты сейчас?
- Я – раб! - прерывающийся шепот перерос в звенящий гневом возглас, - Я - Черный Жнец, собиратель душ, и берегись, смотритель, ты прыгаешь выше головы!
- Кто ты сейчас, Максимилиан? – повторил Эйнгель, понимая, что тот выкручивается, не договаривая, - Ты – демон?
- Да.
- Кто еще?
- Ты заплатишь за это, - прошипел Жнец, - Я не знаю, кто я! И никто не знает.
- Где ты родился?
- На Земле, - он перестал вырываться, с ненавистью глядя в глаза смотрителю.
- От кого твоя сила?
- От людей.
- Как это?
- От человеческих желаний!
- А твоя красота?
Жнец неожиданно успокоился, улыбаясь почти снисходительно, теснее прижался к сжимающему его в объятьях человеку, приблизив лицо так, что почти задел подбородок губами:
- Моя красота – от Бога, - уступая Эйнгелю в росте на полголовы, он смотрел снизу вверх, - Все красивое от Бога, разве ты не знал? Отпусти меня, смотритель, тебя заносит не в ту сторону. Я и так отвечу на твои вопросы.
Эйнгель резко разжал руки, испугавшись пронзившего желания почувствовать на своих губах его прохладное дыхание, окутавшее на миг легким кофейным ароматом, и устыдившись этого желания, открывшейся в душе слабости. Дремора медленно отступил на шаг, глядя насмешливо и чуть брезгливо. Самое отвратительное заключалось в том, что он имел право на эту брезгливость.
- Если ты – демон, как твоя красота может быть от Бога?
- А кем по-твоему сотворены демоны?
- Ересь, - убежденно сказал Крауц, совладав с собой, - Творения Господни не внушают греховных мыслей.
Жнец уже полностью оправился от захлестнувшей минуту назад паники:
- Тебя посетили греховные мысли? – невинно поинтересовался он, с улыбкой прямо противоречащей вопросу, - Так может не во мне дело, а в том, как ты меня воспринимаешь? А может, я не совсем демон. Спроси меня, ангел ли я.
Эйнгель посмеялся бы над подобным заявлением, услышь он его от кого-нибудь другого.
- Ты ангел?
- Да, - Жнец вернулся к своему креслу, - Меня можно назвать по-разному. Но определение «демон» подходит более всего. Гиенийцы назвали бы химерой.
- То есть, ты из Сотворенных? – удивлению смотрителя не было предела.
- Ну конечно!
Рядом еле слышно проворчал Вольф:
- Нет, блин, он на дереве вырос.
- Тогда почему ты не хотел называть свое имя?
- А почему бы мне сразу не удавиться и не ждать когда ты попробуешь приказать мне оставить Дегель, что, в общем, равнозначно? Не объясняй. Я сам скажу – ты думал я тот, о ком идет речь в ваших пророчествах, и ожидал, что я не смогу назвать никакого имени. Не обижайся, Крауц, твоя Мгла – дура набитая. Я сильно похож на жертву аборта?
- Почему, Максимилиан? Что тебе известно о планах Ордена?
- Кое-что. Всего лишь кое-что. Мы уже беседуем в интересующем меня направлении, - сообщил Жнец, излучая благожелательность и желание дать все возможные ответы, - Например, я слышал, помимо клепки киберархангелов, вы вплотную занялись подборкой менее благочестивых бойцов. Местечко не найдется?
Эйнгель огорошено слушал. Одно из двух. Или это хитроумная интрига Дегель, либо ее Жнец настолько себе на уме, что она не зря обеспокоилась. Отнекиваться он не рискнул, беседа становилась все познавательнее.
Подумать только, Орден восемь лет из шкуры вон лез, пытаясь получить если не правдивые, то хоть какие угодно ответы, хоть частично понять, кого же посадила на цепь Дегель. Дошло до того, что его сочли воплощением Падшего. Было бы крайне неприятно убедится в этом заблуждении во время Жертвы.
- Как ты узнал?
Выражение, появившееся на лице Жнеца можно было бы назвать «и-как-вы-не-устаете-задавать-такие-тупые-вопросы»:
- Крауц, ты же запись смотрел. Или думал, мне сильно интересно было эротические фантазии вашего вербовщика изучать? Его мозг, конечно, не кладезь стратегически важной информации, но и не полный вакуум. В общих чертах мне картина ясна.
- Ты же сам сказал, что не можешь оставить службу Дегель.
- А зачем мне оставлять службу у императрицы? - Жнец пожал плечами, - Не путай верность и рабство. Тем более, если не ошибаюсь, формально наши войска будут союзны. В чем дело, смотритель? - он прищурился, - Понимаю…Нет! Думаешь мне не хватило одного раза? Никаких клятв и договоров не будет, Эйнгель Крауц. Можем общаться исключительно через Исповедь, если опасаешься подвоха. Ты закончил с вопросами?
- Еще одно. Это интересно мне лично. Как ты попал на Дворы?
- Под Плетью Покорности. Слышал о такой? Ну, спрашивай дальше, пока я настроен на откровенность.
- Я слышал о Плетях. Это сильные чары, - Эйнгель невольно перевел взгляд на оборотня, - Вот только применить их очень сложно, если жертва убивает прикосновением.
- Все верно, - стрижиные крылья бровей чуть сдвинулись к переносице, - Чтобы их применить, надо подобраться очень близко, так близко, чтобы жертва и не поняла, почему вдруг ослепла и оглохла, а мир вокруг посерел и умер. Меня поймал и продал человек, которому я мог бы доверить прикрывать спину, а если спросишь почему – выбью тебе зубы. На следующий вопрос я не буду отвечать.
- И ты снова отыскал его… Что вас связывает? Ты не можешь сейчас не ответить.
Жнец встретился взглядом с оборотнем, понять что-либо по этому взгляду было невозможно:
- Я – его смерть, нас не связывает ничего, просто он – мой, и все, - Вольф отвернулся, каменея лицом, - Теперь ответь на мой вопрос, смотритель. Ты заставил меня назвать тебе свое имя, как ты намерен это использовать?
Эйнгель заколебался. Использовать вырванное на Исповеди признание не запрещалось, но какой в этом прок? Жнец прав, мертвый он Ордену не нужен.
- Я возвращаю тебе тайну твоего имени, Дремора.
- Спасибо. Ты хороший человек, Эйнгель.
- Что ты задумал, Жнец? - Крауц искал правильный вопрос, не оставляющий оппоненту возможности затеряться в двойственности формулировок, - Хочешь сместить императрицу?
- Нет.
Все правильно, зачем ему трон, если ниточки реальной власти ведут к занимаемому им подножию. Не тот вопрос.
- Не мучайся, смотритель. Мои цели намного прозаичнее.
Крауц еще долго сидел неподвижно, после того как его гости покинули Северный Храм, вспоминая мелькнувшую в глазах Вольфа боль и неуверенное движение Дреморы уже за пределами библиотеки, услужливо выхваченное видеокамерой – на полпути опущенная рука после коротко, почти зло, брошенного оборотнем:
- Славная исповедь. Надо почаще водить тебя в церковь.

Чтобы врать под действием Исповеди мало даже обвешаться накачанными под завязку биотоком амулетами, которых, кстати, при себе не было. Надо быть абсолютно ненормальным, совершенно, бесконечно отмороженным психом! К сожалению, понимаешь это слишком поздно.
Продержавшись до конца аудиенции на одной силе воли, Максим понял, что в следующий раз выложит все как на духу, еще раз разыграть такое представление ему не позволит элементарный инстинкт самосохранения. Исповедь – колдовство высшего порядка, ни одна земная ведьма такое не осилит. И знай Максим заранее, что Эйнгель Крауц – посвященный, он бы скорее себе язык откусил, чем дал согласие на Исповедь. Она убивала. И в течении короткого допроса, когда смотритель проявил недюжинную выдержку, прежде чем выпустил из рук и ослабил контакт, Жнец успел раз пять чудом удержаться на грани более чем мучительной смерти.
Сила воли благополучно закончилась вместе с силами физическими, моральными и прочими, сразу же после перемещения на Дегель.
Игорь злился. Да что там злился – бесился как сто чертей в аду, рвал и метал, обнаружив неожиданное знание нескольких новых языков в выражениях, весьма далеких от литературных. Сквозь жаркое гудение в раскалывающейся сразу на тысячу осколков голове доносились сложные матерные конструкции и Максим даже смог порадоваться тому, что ровным счетом ничерта не понимает, кроме одного – если он сейчас попробует «склеить ласты», кто-то очень злой и плевавший на субординацию выковыряет даже с того света, чтобы несколько раз спустить шкуру и отправить обратно. Хотя надо отдать ему должное – потерять сознание оборотень милостиво позволил.

Сколько бы не продлилось это беспамятство, облегчения оно явно не принесло.
«Склеивать ласты» никто не собирался, но впасть в кому не помешало бы. Все лучше, чем ощущение вскрытой черепной коробки и норовящий вытечь через уши мозг. Пить хотелось, словно во рту обосновалась Сахара. Или Гоби. А может, обе пустыни сразу, сухие и бесплодные, полные раскаленного колючего песка. Пить хотелось так сильно, что лишь почти до дна проглотив содержимое клацнувшей по зубам чашки, дошло, что это кровь. И только на последнем глотке удалось понять, что кровь эта – Александры, сидящей в ногах, с задумчивостью на татуированном лице прижимающей платок ко вскрытому запястью. Ее спальня, полная зеркал, ее постель, отраженная многократно от их поверхностей, и он сам – черное пятно в своей одежде на ее нежно-лиловых простынях. Возле открытого настежь окна – гиениец из Каринкиной лаборатории. Еще две гориллообразные личности маячат у дверей.
Максим закрыл глаза, слабо надеясь, что все это галлюцинация, порожденная истощением.
Галлюцинация проявила несвойственную плоду воображения активность, в лице хмурого гиенийца стащив с него куртку и ловко вогнав в вену иглу, которой при желании можно было бы прошивать кожаную обувь. Ага, капельница стояла в изголовье, немного дальше, чем позволял видеть угол зрения. Сквозь иглу второй, с наполовину пустым пакетом зеленоватой жидкости, по-видимому уже некоторое время вливалось нечто. И сейчас это «нечто», горячее, как кипяток, огнем прокатывалось по жилам. Две гориллы, повинуясь знаку Дегель приблизились, со знанием дела прикрутили ремнями руки и ноги к столбикам кровати.
Нестерпимо затошнило.
- Ваше Величество, - тихо проговорил гиениец, - Противоядия не существует, вы понимаете? А в такой концентрации…
Александра просто посмотрела на медика и тот умолк. Она пересела на середину кровати, небрежно отбросила платок и, глядя в окно, начала:
- Я прощаю тебе Корт, прощаю твоего пса, Максим. Я все тебе прощаю. Но наказать тебя мне придется. Просто чтобы не забывал, кому принадлежишь, кто твоя хозяйка, и что она не любит, когда ты об этом забываешь. Это, - она кивнула на мутно-зеленую дрянь в пакете, - Экспериментальный штамм вируса. Через час ты или умрешь, или навсегда потеряешь способность к неповиновению. Я уйду и не стану смотреть, что он с тобой сделает. Допускаю, что ты все-таки не умрешь. Но несколько часов в аду я тебе обещаю, мальчик, - Александра повернулась, с удовлетворением отмечая первые признаки отравления: посеревшая кожа, мутный взгляд, сдавленное дыхание, едва заметные, несильные судороги, - Наслаждайся, мой хороший, я запрещаю тебе пытаться вырваться. Ты останешься здесь, пока последняя капля не растворится в твоей крови, понял меня, раб? Я запрещаю тебе терять сознание или блокировать боль…
- Где Игорь? – собственный голос оказался сиплым, два слова ободрали глотку так, что невольно заслезились глаза.
- О, ты даже разговариваешь! – Александра промакнула краем простыни покрывшееся испариной лицо, - Я запрещаю тебе использовать свою силу на что-то, кроме поддержания своей жизни. Кажется, все. Расслабься и прими это, как лекарство. Я вылечу тебя от твоих иллюзий, - она склонилась к самому уху, - Думаешь, ты знаешь, что такое боль? Ты ошибаешься, мой мальчик.

А сходство со сказочным теремом заканчивалось сразу же за порогом. Функциональность и рационализм. И никаких создающих домашний уют излишеств. В двух словах, дом Карины внутри мало чем отличался от ее лаборатории.
Максим невольно поежился от вида оснащенного целым арсеналом манипуляторов операционного стола просто в холле. В двух примыкающих комнатах поменьше – инкубатор и инвентарь. Этажом выше – библиотека. Целый архив, настоящий кладезь медицинской литературы, охватывающий все ее области без исключения. Жилыми помещениями можно считать кухню и спальню-кабинет на третьем, но даже там по полкам стоят какие-то реактивы, колбы с заспиртованными фрагментами не пойми чьих конечностей. И конечностей ли? Пара часов экстатичного слияния с окуляром микроскопа перед сном – отдых по-кортовски.
- Холодильник сам знаешь где, - обратилась Карина к Игорю, пока поднимались по узкой лесенке, - Там мясо, молоко, - она с сомнением бросила косой взгляд на Максима, - Ты точно есть не хочешь?
- Человечину? Благодарю покорно.
- Ну, знаешь ли! Я живу на Гиене, а не как гиенийка, - сделала вид, что обиделась, - Крольчатина и птица. Из моих угодий, никакой химии.
- Сама ловила? – полюбопытствовал Игорь, оживляясь.
Карина пожала плечами:
- Надо же поддерживать форму.
Он восторженно чмокнул ее в щеку:
- Идеальная женщина! Дома я б в тебя влюбился, честное слово!
- Иди ты! – отмахнулась она, со смехом, - Дома я бы нашла себе кого-нибудь посимпатичнее.
Шутки закончились на кухне. Пока Игорь с воодушевлением обжаривал на сковороде розовые ломтики крольчатины, Карина не изменяя традициям провела беглый осмотр «пациента».
- Ты вроде сообщить мне что-то хотела, - напомнил Максим о цели визита, - Или это новая уловка изголодавшегося по экспериментам эскулапа?
- Язви-язви. Ты зачем кровь пил недавно?
Игорь даже от сковороды отвернулся, чтобы с живым интересом наблюдать обмен красноречивыми взглядами.
- А зачем я обычно кровь пью? Пить, б…ять! захотелось!
- Не матерись при даме, - со строгим ржанием одернул Игорь.
Карина вздохнула, всем видом показывая, как тяжело иметь дело с необразованными дикарями. Вышла, спустилась вниз, вернулась с металлическим подносом, на котором были аккуратно разложены инструменты для забора крови, стоял штакет с пробирками и несколько флаконов с прозрачной бесцветной жидкостью.
- Началось, - тоскливо глянул Максим на сочувственно закивавшего Игоря, - Образец готов к исследованию.
- Крепись, сыне! И возрадуйся, что Каринка не стоматолог!
- Кто сказал? – поинтересовалась она, перетягивая жгутом левую руку повыше локтя, - У меня довольно обширное образование.
- Абзац, - Игорь сделал испуганное лицо, - А диагноз по результатам вскрытия?
- Ага. И вы, больной, не занимайтесь самолечением: доктор сказал в морг, значит в морг. Сожми кулак.
Максим сжал и отвернулся. Вены на внутренней стороне локтя обозначились тонкими веревочками. Происходящее неприятно напомнило Александру, иньектор в ее руках и желтую гадость в стеклянном флакончике, медленно вливающуюся через такую же иглу с легким жжением.
Карина развязала жгут.
- Смотри.
Она взяла пустую пробирку, отмерила из пузырьков в необходимых пропорциях реактивы и влила в полученную смесь его кровь. Жидкость в пробирке окрасилась в золотисто-алый.
- И что?
- Если бы в крови были токсины, выпал бы темный осадок. Видишь?
- Откуда бы им там быть, если я кровь пил?
- Неуч. Они там были постоянно, только концентрация менялась. Все еще не понял?
- Не очень.
Игорь сгреб поджаренное мясо на тарелку и сел рядом, игнорируя возмущенный взгляд Карины и попирая все санитарные нормы.
- Когда Дегель поймет, она меня своим гончим скормит, - пробормотала Карина, - Ты больше не инфицирован. Мне казалось, это очевидно. Поэтому мне интересно, зачем ты пил кровь?
- То есть как это?! – Максим ошалело уставился на пробирку.
- Интересные дела, - Игорь даже жевать перестал, - А хрена ж он тогда меня цапнул?
Карина как-то странно оглядела обоих:
- Как это произошло?
- Волшебно! Заговоренная пуля, море крови, лес, холод собачий… Ты чего притих, командир?
- Не хочу материться при даме, - процедил Максим.
Карина кивнула:
- Потеря крови. Тогда это нормально.
Теперь уже и Игорь вскинул на нее оторопелый взгляд.
- Что тут нормального?! – прорычал Максим, - Ты кого, мать твою, из меня сделала?!
- Не ори. Никого я из тебя не делала. Я вывела вирус из твоей крови, а то что осталось – это инстинкт самосохранения.
- Охренеть, - оборотень отставил тарелку, - Командир, ты, получается, без балды упырь.
Спокойствие, только спокойствие.
Максим беспомощно обхватил себя руками за плечи. Вампиры – урожденные Темные, как он может быть вампиром? И какой из него нахрен вампир, если он жив? Угу, гиенийцы тоже живехонькие и что? Гиенийцы – мутанты. Кровососами их сделала радиация, они не настоящие вампиры. А ты, значит, настоящий?
- Да что вы трагедию устроили? – воскликнула Карина, - Никакой Макс не упырь. Для его вида нормально пить кровь, так же, как использовать и все прочие источники энергии.
- Какого это еще, моего вида?
- Я затрудняюсь классифицировать вид, представленный всего двумя особями, тем более, что обе – результат кровосмешения, но поверь мне, для вас не существует ничего ненормального.
Все это можно было бы обозначить одним единственным словом – выродок. Карина мастачка смягчать выражения.
- Понял? Особь! – Игорь вернулся к прерванной трапезе, - Не парься, командир. Все нормально. Для вас с синеглазкой – вполне нормально. А что? Я вот, могу мясо пожарить, а могу и так, свежаком заточить. Все равно вкусно. И какая разница, тянешь ты кровь из облика, или из тела - один хрен кровь! Ты ж по поводу высосанных токов не заморачиваешься? Вот и не засирай мозг. Каринка, а что с его кровью можно сделать? В плане там обрядов каких-нибудь?
- В каком смысле? – не поняла вирусолог.
- Игорь, заглохни! – уничтожающе прошипел Максим.
- Да в прямом! – Игорь на всякий случай отсел вместе со стулом, - Ну так, с размахом. Допустим, вытекло с него литра два, а то и три, сей амброзии, а кто-то, не будь дурак, взял да и собрал.
- Не ко мне вопрос, - хмыкнула Карина, - Обряды, ритуалы идиотские и прочее мракобесье – это к храмовникам.
- Обязательно. Я даже уже знаю к кому именно, - Максим спустил закатанный рукав, прислушиваясь к звуку шагов во дворе, - По-моему к тебе гости. Приемный день?
Карина озадаченно пожала плечами и прихватив поднос вышла встречать визитеров.
Игорь проглотил последний кусок и вскрыв пакет молока с наслаждением забулькал, делая крупные глотки. Хороший аппетит – признак чистой совести. Впрочем, откуда бы там взяться той совести. Совесть – это не по его части.
У Максима вид еды вызвал чуть ли не отвращение.
- Командир, - Игорь кивнул на левую руку, - Ты бы повнимательнее был.
На рукаве со внутренней стороны локтя образовалось пятно размером с небольшую монету. Максим чертыхнулся и стянул ранку от иглы. Снова задрал рукав, рассматривая смазанный развод какого-то нехарактерного для крови, слишком светлого цвета. Словно обычную кровь разбавили жидким золотом – переливается, в тени светится.
- Бред какой-то. Игореха, ты такое видел?
Оборотень придвинулся поближе:
- Ну? Опять в кровище по локоть. Обычная картина. Ты вечно как не в чужую, так в свою умудряешься вывазюкаться.
- Иди ты!.. Я про это, - Максим царапнул ногтем запястье, так чтоб выступили золотистые бусинки на порезе и недоуменно выгнул бровь, - Цвет. Я подумал в пробирке из-за реактивов такой цвет получился. Что скажешь?
- Ну так, нормальный цвет. У сильфов, например, да прочих небожителей, серебряная кровь, у моих всех – черная, у Владык – золотая была. Ты, командир, слишком долго себя человеком считал, отвыкай.
Ага. «Отвыкай, Перворожденный…», как же, помним-помним. Отвыкли уже вроде.
Плохо отвыкли.
Это было сказано таким обыденным тоном, что даже как-то неловко стало. Действительно, элементарные вещи, чего рот раскрыл? Стереотипы. Кровь должна быть красной. Потому что на основе железа. А золотая на основе чего? Память огнекровых услужливо предложила насквозь мифический состав из солнечного света, огня и прочей нематериальной субстанции. Ну да, а там где она прольется – родятся самоцветы и золотые жилы. Угу. С небес да на грешную землю.
Максим нервно хохотнул. Может перекопанная просека объясняется как раз золотой лихорадкой? Ага, алмазы-рубины, да самородки золотые искали!
Стоп, не сметь впадать в маразм!
Почему раньше просто красная была?
- Чувствую настоятельную потребность нормально выспаться, - заключил Максим, приводя одежду в порядок, - Коллапс мысли. Еще немного, и будешь общаться с Дреморой, у меня уже все клеммы перегрелись.
- Ну так, иди в спальню и спи, - Игорь снова нырнул в холодильник и забубнил оттуда трубным голосом, - Что-то я не понял, поел или радио послушал…
Простой он такой, иди и спи. Так Карина и даст поспать. А в голову ей лезть как-то… неэтично что ли? Наведение – это самый крайний случай, когда скорее руки-горло перегрызешь, чем к себе подпустишь. Хотя, к ней пришел кто-то и если повезет, час-другой покоя обеспечен. В Кристалле поспать точно не получится.
Отчаянно зевая, Максим переместился в соседнюю комнату, плотно притворив за собой двери. Спаленка у Каринки жуткая – иные камеры пыток уютнее выглядят. Вот этот обруч с иглами-ножками, перевитыми проводками, на тумбочке у изголовья – это что? Средство от бессонницы или прибор для забора мозговой жидкости? Гадость какая. Он брезгливо переложил конструкцию на письменный стол у окна, рядышком с электронным микроскопом и парой механизмов с виду побезобиднее.
Уже раздевшись и со сладкой расслабленностью во всем теле вытянувшись под простыней, лениво и с каким-то затаенным коварством подумалось, что внизу микроскопа нет и если гости пришли «по делу», его вид без пряжи, которую во сне не удержишь, здорово собьет рабочее настроение.
Сны, что пришли, едва смежились веки, были отвратительны.
Они вышвырнули на разгоряченный камень круглого алтаря с обдирающим спину, грубо тесаным столбом посередине, под раскаленное добела солнце, оставляющее на коже ожоги, под липкие прикосновения рук, мерзких тролльих лап, от которых не было спасения. Горло горело от удавки, лицо кровоточило свежими ранами, во вспухших деснах не хватало четырех клыков и переломанные пальцы уже не чувствовали боли, лишь саднили закованные в обжигающе холодный от наговоров металл запястья, заведенные высоко над головой, выше чем он мог увидеть. Да и не было сил посмотреть вверх, поднять изуродованное лицо к беспощадному солнечному диску. Только с обреченным терпением ждать конца и молиться, чтобы жертва не была напрасной.
И верить.
Бесконечно. Бессмысленно.
Понимая тщету этой веры – верить…во что?!
Наверное он кричал во сне. А может, разбуженный смертным ужасом Дремора ринулся прочь, сметая все на своем пути, лишь бы сбежать от придавившего кошмара.
Максим начал осознавать реальность с удушья и тянущей боли в кистях рук. Сон облекся плотью. Паника сподвигла на невероятный маневр – он умудрился вывихнуть суставы и рывком освободить из тисков хрустнувшие запястья. Хватка на горле придушила до кровавых пятен перед глазами.
- Да проснись же! – рявкнуло в ухо почти звериным рыком, - Полдома уже в разрыв вынес!
- Руку! – тонко вскрикнул женский голос, - Руку держи!
Сквозь жаркое марево залитой слепящим светом площади проступили очертания развороченной комнаты. Дикая боль прокатилась по венам, отзываясь на каждое, самое незначительное напряжение мышц.
- Не шевелись, командир, пожалуйста, только не шевелись, - зашептал голос Игоря, разом сметая страх и безумие, - Лежи смирно, это «ломик», сейчас пройдет...
Карина плакала, отбросив тонкий шприц, целуя наконец замершие руки.
Серьезное зелье. «Ломиком» глушат диких выссов перед дрессировкой, приучая к повиновению. Высс – строптивое животное, плеткой с ним результата не добьешься. Только так: команда – доза дряни под шкуру. И пока не дойдет, что слушаться надо с первого раза.
Игорь бережно опустил на пол, стащил с постели простыню, завернул, как ребенка и снова подтянул к себе, обняв, как обережным кольцом отгородив от всего мира. Обещал хранить, значит будет хранить, хоть бы и от дурных снов.
Затрусило. Крупная дрожь прошибла с головы до пят, ознобом выхолодив до мозга костей. И боль ушла - у препарата период действия всего-то секунд тридцать, чтобы сердце выдержало.
Карина обхватила руками колени, уже просто всхлипывая, переживая охвативший его страх едва ли не сильнее, чем сам Максим. Она очень чуткая. По-кошачьи, людям так не дано.
- Кто к тебе приходил? – спросил Максим, еле разжимая сведенные судорогой челюсти.
Карина отняла от его ног заплаканное лицо:
- Девочка, которая сопровождает Дерейну. Что ты видел?
- Не знаю. Просто сон.
Игорь ему не поверил. Едва заметно качнул головой, успокаивающе провел широкой ладонью по волосам. И ни на грош не поверил. Все-то он видит. Максим и сам себе не поверил. Сон? Едва ли. Значит Орден все-таки ни при чем. Потому что он узнал это место, узнал солнце, прожигающее до кости, ледяной металл под наговором Отречения и розоватый песок, которого едва касались пальцы ног прикованного к гранитной глыбе на Алтаре Пределов, в центре Колодца Первородного Пламени. О чем он молился? Во что верил? Ради чего пожертвовал своим бессмертием и жизнью?! Как?! Во имя всего святого, на чем его поймали?!
- Игореха, в ваших преданиях совсем ничего не сказано, насчет того, почему ваши Владыки отреклись от бессмертия?
- Нет, командир, ни слова. Зачем? Мне и так понятно.
- Мне не понятно.
- Да проще простого же. Детей спасали. Своих детей. Ради кого еще будешь улыбаться смерти в лицо?
- У меня нет детей, - то ли с облегчением, то ли с беспокойством выдохнул Максим, - Может действительно просто сон…
- Это сейчас нет, командир. И вообще, откуда тебе знать, ты проверял? За восемь-то годков, мало ли.
- Я бы знал, Игорь. Вязь никогда не обманывает.
- Это Вязь не обманывает, а женщина если решила что скрыть – чхала она на твою Вязь и все остальное, - и добавил после паузы, - Владыки - не люди, командир, они – сама жизнь, и все живое было их детьми. Все мы. Плохо наше дело, да?
- Посмотрим, - Максим неуверенно выпрямился, - Еще посмотрим.
Карина отвернулась. Ее всегда немного коробило, от того как близок был оборотень Максиму. Если бы она не знала, что все дело в том, что у них одна кровь и душа одна на двоих, непременно склонилась бы к общепринятой дворцовой версии, а так она просто острее чувствовала собственное одиночество и беззлобно завидовала им.
Как отличалась ее любовь от любви императрицы. Как мед и деготь, алмаз и стекло. Карина любила просто так, ничего не требуя и не ожидая взамен. Может поэтому с ней было так легко? Не любя, позволять любить себя и считать это справедливым разменом, она ведь и сама прекрасно понимает – большего он ей все равно не предложит.
И это было так нечестно. Хоть и не вызывало сожалений.
- Каринка, - Максим ласково тронул поникшее плечо, - Прости, девочка моя, я думаю это наша последняя встреча. Хочешь, я останусь сейчас с тобой?
- Дре-емо-ора, - протянула Карина, мягко касаясь щекой его пальцев на своем плече, - Твоя нелюбовь сладка, как отравленный мед. Конечно я хочу, чтобы ты остался. Разве могу я отказаться? И ты останься, мой возлюбленный враг, - она пристально посмотрела Игорю в глаза, - Хочу вернуть тебе долг.

- Не отпускай его к огнекровой, - тихо, чтобы не разбудить спящего, попросила Карина, наблюдая как Игорь одевается, - Одного не отпускай.
- И не собирался даже, - заверил он, - По-хорошему, убраться бы нам куда-нибудь, где даже синеглазка до него не доберется. Знаешь, что ему привиделось? Жертва.
- Я догадалась. Эта девочка, Настя…Вольф, я рассказала ей. А ей не важно, кем он стал, - Карине нелегко давались эти слова, - Она так его любит. До сих пор. Это очень плохо, Игорь. Я уже не знаю что было бы хуже, оставить его на поводке у Дегель или привести к нему эту девочку. Я правильно поступила? Мне казалось, так будет лучше для всех. Но возможно, я ошиблась? Сила давно оставила меня, помнишь, черный? Теперь и я могу ошибаться, - она умолкла и какое-то время тишину нарушал только шелест одежды, - Александра затевает новую войну.
- Откуда ты знаешь? На Дегеле ничего не слышно.
- Знаю, - уклончиво ответила Карина, - Она заручилась поддержкой Ордена. На Гиене сейчас полно серафимов, этих фанатиков. Вера в совершенство замысла Творца чудесным образом не противоречит в их умах идеям евгеники. Разве не чудо, эти посланцы божьи? С праведной истовостью они ложатся под скальпель, всем своим перекроенным сердцем веруя, что синтетическая мускулатура и титановый скелет послужат их святому делу.
- Хреново. Это уже не война, - Игорь резко щелкнул пряжкой ремня, - Это гребанный Крестовый поход получится! Как ты говоришь, титановый скелет? Не похоже на Дегель. Зачем ей неуязвимые храмовники?
- Она боится Дремору.
Игорь подозрительно сузил глаза, присел на кровать, ухватив Карину за подбородок:
- Ну, дела! Ты никак с Махой мировую подписала?
Карина отвела голову:
- От земноводных у меня мурашки по коже. Мир с Махой возможен только после смерти одной из нас. Но я могу хоть до пришествия ее не переносить на дух, а зла она Дреморе не желает. Вот, сказала, даже во рту загорчило, - она скривилась.
- И какую роль Дегель отвела в этом представлении Жнецу? Антихриста? Или Спасителя? В любом случае ему крышка, так?
- Вы большие мальчики, что-нибудь придумаете.
- Предупрежден – значит вооружен, - буркнул оборотень переводя взгляд на уткнувшегося в подушки Максима: злые тени пока не тревожили его сон, - Я отзову с границ как можно больше наших людей. Ох, и каша заварится, когда все выплывет. Не боишься?
- Я? – Карина хохотнула, - Чего мне бояться? Еще пары веков в аду? После этого мира любой ад покажется домом отдыха! – напускная веселость не скрасила горечи в голосе, - Ты не находишь противоестественным мир, где красота неотделима от смерти? Где человек продает душу за кусок мяса и глоток крови, а вид сломанных крыльев вызывает радость – наконец-то! Еще кто-то разбился об землю. Ты не знаком с моей матерью. Со смертной матерью. Она верила, что однажды я сделаю этот мир лучше. Я! Представь только, черный! Я – чума и проказа, милосердная смерть, лишавшая обреченных разума! А ведь я могла бы, останься у меня моя сила, я бы выжгла этот мир еще раз, как уже выжигали его до меня, этот чертов лимб!
- Не шуми, - строго велел Игорь, оглядываясь в поисках куртки, - Ты, если не ошибаюсь, сама здесь поселилась - бачили очи, що брали.
- Надо было убить тебя, когда была такая возможность.
- Надо было, - согласился он, чмокая покрасневший кончик носа, - Мы квиты, можешь еще попытаться.
Карина фыркнула и сама потянулась за платьем:
- Не могу, грубое ты животное, сам знаешь почему.
- Ну, раз не можешь, не сотрясай воздух. Каринка.
- Что?
- Ты сделала этот мир лучше, - Игорь кивнул на безмятежно улыбающегося во сне Владыку, - Знаешь, когда он последний раз так улыбался?
- Знаю, - она зажмурилась от кольнувшего в груди чувства, - За восемь лет – ни разу.
Что-то светлое и очень хорошее обняло сердце, а заглядывающее сквозь неплотно задернутые шторы солнце косым лучом плеснуло в комнату золотистое тепло. Что за злая воля смогла очернить этот свет ненавистью и безумием, превратить творение небес в испорченную игрушку? А может дед был прав, и не темный умысел неподконтрольных живущим сил сотворил это, а сама вражда, возникшая из взаимной зависти, изгнала совершенство из мира? А может, вот это странное соединение жестокости и милосердия, красоты и порочности, одержимости и холодной расчетливости, фальши, граничащей с искренностью и лицедейства на грани откровения – и есть совершенство? Двуликое божество, темное, как самая непроглядная, туманная ночь, под покровом которой лишь смерть и запустение и светлое, подобно звездам и светилам, чье животворящее дыхание согревает твердь земную и небесную, чья кровь наполняет все сущее. Пожирающие и дарующие жизнь – возможно, таковы новые Владыки, порожденные своими исковерканными мирами?
Они улыбаются и невозможно не затаить дыхание от восторга, они бесчинствуют – и заходится в смертельной лихорадке все вокруг, они любят и не любят, и можно только раствориться в их нелюбви, каплей крови в полной до краев винной чаше или сгореть в слишком жарком для смертных любовном пламени, ненавидят – и чернеет небо, а земля вспыхивает сухой соломой и остается лишь дым их горького сожаления да пепел лишенного раскаяния понимания. И всякий, осмелившийся быть рядом, обречен на их безумие, рвущее сердце на части, на их любовь, которую придется делить с целым миром, на их вгоняющие в оцепенение жертвы и доводящую до припадка самонадеянность. Вечные подростки, так и не перешагнувшие через детские иллюзии, мудрые, как само время, которое не властно над ними, и наивные, как воплощенная в них юность, которой они равно благословлены и прокляты.
Карина повела рукой над обнаженным телом, не касаясь кожи, чуть более светлой, чем шелковые простыни, и призрачно светящейся, как снег на солнце, ярко, слепя непривычные к чудесам глаза. Легко дотронулась до искрящихся начищенным светлым серебром прядей, укрывших тонким шелком свежие царапины на плечах.
- Хрусталь и серебро, - усмехнувшись произнесла она, любуясь игрой света в волосах и текуче перекатившимися мышцами на спине, когда Максим неосознанно потянулся во сне, по-звериному гибко, с завораживающей ленивой грацией усталого хищника.
- Не хрусталь, Каринка, - поправил Игорь, - Алмаз. Вспотеют разбивать. Разбуди его минут через сорок. Я пока на Мегру смотаюсь, - он весело подмигнул, - Поведем разведку боем!




12.

Дерейна защиту оценила. И даже делано оскорбилась.
- Не там врагов ищешь, мой мальчик.
- С чего бы мне их искать? - Максим выбрал снисходительный тон, - Мои враги сами меня находят. С завидным упорством.
Она пытливо смотрела в глаза, не делая даже попыток проникнуть в сознание.
- Я не знала. Можешь не верить мне, но я действительно не знала.
- О чем ты не знала? Хватит играть со мной в загадки, Дерейна.
- Я не знала, что это ты.
- А много бы изменилось, да? – хмыкнул он, - Это я. Дальше что?
- Я не собираюсь с тобой воевать.
- Это радует. Может, еще и помочь хочешь? В интересах человечества, естественно, - вышло достаточно ядовито.
- А тебе есть дело до человечества?
- Дай подумать, - он глубокомысленно нахмурился, - Пожалуй – нет! Мне есть дело вот до этого, - Максим прикоснулся к виску, где обрывался шрам, - И до способа избавиться от Дегель. Что скажешь?
- Винишь меня во всем?
Максим натянуто засмеялся:
- Винить тебя? Как можно! Спасение утопающих, ни для кого не секрет, дело рук самих. Я, как видишь, неплохо устроился. Опуская детали. Просто, занятно так получается – стоит тебе появиться, смерть начинает наступать мне на пятки. Так что там с Печатью? Кому что надо посулить, чтобы сменить Хранителя?
Дерейна непритворно опешила:
- Ты вообще понимаешь, о чем спрашиваешь?
- Более того! Я помню, о чем спрашиваю. Но у чужой памяти есть серьезные недостаток – нет подробностей. Я знаю что надо сделать, не знаю как.
Она спрятала колебание под смешок:
- И ты спрашиваешь, как именно мне удалось не угодить к папаше на цепь, хочешь подробностей? Кажется, пришло время для лекций, а ловчий? Я расскажу. За мной, как никак, должок. Изначально, до совпадения и последующего разделения мира Рубежом, существовало два полюса, четко ограниченных, однозначных. То, что есть и то, что может быть. Покровители были как раз тем, что может быть, но им этого стало мало, они стремились быть как существующее, а не возможное. Для этого им нужны были люди, с их верой или неверием, и нужны были мы, воплощение человеческих представлений о невозможном. Существа, сотворенные верой в сказку, но облеченные кровью и плотью. Вышло слишком даже для Покровителей. У них не было власти над Владыками, как не может быть у кого-то власти над мечтами. Мечты множества множеств влюбленных, враждующих, слепцов или циников – представляешь, какой коктейль получился? Для того, чтобы сказка стала прозой ее необходимо было сбросить с пьедестала недосягаемости. Показать, чтобы люди увидели, не поверили и совершенство превратилось в проклятье, неуязвимость обратилась цепью. Они больше не верили, но знали и это знание открыло Покровителям проход в существующий мир, дало власть над сотворением и уничтожением. Не воспринимай это как жизнь и смерть, сотворение Покровителя, это в первую очередь уничтожение оригинала, не обязательно влекущее за собой смерть. Кое-что похуже смерти – вечное служение в рядах не-мертвых, обездушенных, без памяти и самосознания. Ирония положения Покровителей заключалась в том, что люди им больше были не нужны, но самостоятельно избавиться от них они не могли. Люди больше не верили в них. Забавно, да? Невозможно сделать что-то с тем, кто не верит в твое существование. Но Владыки по-прежнему оставались связаны с людьми снами, в которых частичка веры сохранилась. А значит, сохранилась связь с душами. Феникс первым додумался принести Жертву, ему почти удалось создать свою армию бездушных кукол, он не учел только, что кроме любви и красоты люди так же мечтают о страхе, ненависти, жестокости. Избранник Древнего оказался чист до полной непригодности в задуманном. Первые Владыки были чистокровными богами, и вместо того, чтобы вырвать у человечества душу, Жертва вернула веру, укрепила Рубеж и лишила Покровителей какого-либо влияния вообще. Уже потом Владыки начали искать Хранителей, а еще позже – предугадывать рождение подходящих сущностей, появился ритуал передачи Права Крови. Мне просто повезло. Так не должно было быть, невозможно разделить душу надвое, но так стало и только это не дало Фениксу провести Жертву по всем правилам. Ну, и плюс – он меня обманул. Договор был не соблюден…
- Подожди, - перебил ее Максим, - Договор, на словах?
- Что за бюрократические замашки? - фыркнула Дерейна, - Не до соблюдения формальностей тогда было.
Максим мысленно потянулся к Игорю, отирающемуся неподалеку, где-то в переплетении узких улочек окраины студгородка. Специально ли Дерейна выбрала это место, шумное, многолюдное, или случайно, но место что надо – слились с колоритом на все сто, такие же бледные и худые, как большинство гиенийцев, одетые в черно-красное, мирно сидящие в углу небольшого бара, дымящие, как два паровоза. Здесь все курили. И не только сигареты. Игорь уже и сам убедился, что встреча проходит в спокойной атмосфере, никто никого убивать не собирается и можно было бы спокойно вернуться на Мегру, встретить отозванных лидеров звеньев, договориться о встрече с главами Патруля. Но без особого распоряжения не спешил. Да и после полученного предложения заняться наконец-то делом, энтузиазма не проявил. Опять чует что-то? Почетный караул, ни дать, ни взять! Ладно, пусть караулит, так даже спокойнее. Искра, она все равно себе на уме, что-нибудь в голове сейчас повернется - и пишите письма.
- А при передаче Права Крови? Это ведь тоже договор, так?
- Не совсем. Это клятва. Тут все сложнее. Игра слов. Ты отдаешь Хранителю право распоряжаться своей силой. Распоряжаться собой. Я поняла, о чем ты подумал, Максим, - Дерейна поджала губы, - Да, поклявшись служить Дегель, ты думал о своих навыках убийцы…
- Искра…- Максим поморщился.
- Да, убийцы, - жестко подтвердила она, - Такими мы стали, чтобы выжить. И хоть произнося клятву, ты не помышлял ни о чем, кроме своей мести, искренне полагая, что подписываешься на воинскую службу, Дегель не нарушает уговора, используя в своих целях порождаемый тобой психоз.
- Дерейна, я прекрасно знаю, что значит право распоряжаться всей мой силой. Только не говори, что веришь во всю чушь, что тут про меня болтают!
- Во что именно? В твою демоническую, кровожадную природу? В способность брать жизни и обращать их в вечную молодость? А! Ты о том, что мужчины бывают в твоей постели ничуть не реже женщин? Максим, - она вернула снисходительную полуулыбку, - Мне не надо верить во все это, я уже через это прошла. Какая разница, касались на самом деле тебя или нет десятки и сотни рук, если они хранят память о прикосновениях, знают каждую линию твоего тела и какова под пальцами твоя кожа? Если без труда воскрешается в памяти вкус твоих губ, твоего дыхания? И если в обращенных на тебя глазах, спустя дни и месяцы, каждый раз вспыхивает болезненное узнавание и жажда – наяву или нет, все они обладали тобой. Разве нет?
- Иди ты к черту! – прошипел Максим, - Забыла добавить, что кроме жажды в этих глазах так же светится страх, смертный ужас и невыразимое облегчение, что удалось выжить после этого сомнительного обладания!
- Смерть и красота часто ходят под ручку, люди об этом отлично знают. И не ври, что тебе неприятна в окружающих эта поместь обожания и страха! Не забывай, я дала тебе жизнь. Все это, - она протянула руку и ласково провела по лицу тыльной стороной ладони, - Мое. Я могла бы переписать твою клятву, но ведь ты не согласишься последовать за мной.
- Все «это» твоим никогда не было. В данный момент оно и не мое даже, - Максим отстранился от ее непрошенной ласки, с двойственным чувством отмечая закипающую где-то глубоко внутри злость и странное желание удержать прикосновение, - И каким, интересно, чудесным образом ты можешь переписать клятву?
- Я дала тебе жизнь, - повторила она, - Уже дважды, между прочим. Тебе не надо искать помощи у Покровителей, у меня куда больше прав на тебя, моего сына. Но я не могу ими воспользоваться без твоего согласия.
Ах, вот оно что!
- Искра, если у меня проблемы с личностной целостностью, это еще не означает, что я выжил из ума! Чуть не отправила в небытие ты меня тоже два раза. Один – один. Я нарушаю твои планы, ты не вписываешься в мои. Давай найдем, как говорится, консенсус. Мне нужна свобода, понятен тебе смысл этого слова? В математике есть замечательное правило: от перемены мест слагаемых сумма не изменяется. Слышала такое? Я лично уже не вижу особой разницы между тобой и Дегель.
- Как скажешь, - Дерейна продолжала улыбаться, - Тебя не было на охоте.
Воспоминание о жадных лапах храмовника вызвало короткую дрожь.
- Да, меня там не было. Дерейна, зачем ты привела сюда Настю?
- Она так и так бросилась бы тебя искать, - она пожала плечами, - Потом еще и ее разыскивать? Так почему тебя не было на охоте?
- Отчета не будет, это мое личное дело, где мне быть.
- Императрица светилась яростью, - задумчиво протянула Дерейна, - Особенно по возвращении во дворец… Почему ты не пользуешься фиксаторами?
- Это тут при чем?
Она заговорщицки наклонилась вперед и сообщила:
- Час назад по Вязи прокатился настоящий штормовой вал. Не завидую я теперь хозяйке постели, в которой ты был. Если тебе претит форма колец, вставь камни в оружие, обувь, вариантов масса.
Максим внутренне вздрогнул. Нашел в переплетении волокон ниточку, связывающую с Кариной – пусто. Не может быть…
«Игорь! Быстро к Карине!»
- Обязательно. Но мы отвлеклись от главного. Право Крови.
«Я слышал, через минуту буду на месте».
- Да, клятвы, нарушать которые самостоятельно нам не под силу. Есть только одна сила, способная разорвать подобную клятву.
- Ну?
Дерейна насмешливо выгнула брови:
- Любовь. Что же еще не подчиняется никаким законам?
- Ясно. То есть, вариантов не много - лезть в петлю и выкручиваться с кем-нибудь из Покровителей или подписаться на самоубийственный союз с тобой. Даже не знаю, все это так соблазнительно! Спасибо, дорогая, бесценная беседа.
Максим встал, уже собираясь уходить, когда Дерейна остановила его:
- Присядь на минутку. Я не сказала, что тебе надо кого-то любить. Тебе даже проще. Механизм выкупа очень прост – ты отдаешь Покровителю душу человека, который тебя любит, или не-человека, не важно, взамен получаешь душу своего Хранителя. Ее тоже можешь отдать. Или оставить на память, заточенную в камешек или монетку, - она говорила с улыбкой, ни на мгновение не покидающей лицо, спокойно, почти радостно, словно собственную совесть облегчала, - И все. Свобода, - и добавила с очаровательной многозначительностью, - Настя любит тебя. До самозабвения. Так любить умеют только Темные. Я даже помогу тебе договориться с кем-нибудь менее амбициозным, чем Феникс, если ты не пренебрегнешь моей бескорыстной помощью. Так как, достойная плата за освобождение?
Максим молчал, осмысливая предложение. Минуту молчал. Другую. Просто смотрел в непроглядно темные из-за густой тени бара глаза и пытался подобрать слова. Невыносимо захотелось сказать что-нибудь такое же, до полной бесчеловечности дикое, чтобы и у нее сейчас возникло такое чувство, будто ей плюнули в лицо.
Настену в обмен на Дегель?! Она в своем уме вообще?! За кого его принимает…
За того, кто ты и есть, Упырь. За пожирателя душ, не способного ни на любовь, ни на жалость, для которого жизнь не ценнее глотка крови, за чертову, продавшуюся с потрохами тварь, убить которую она не может, но и оставлять хозяйке нельзя. Только как же в таком случае назвать и ее саму, как на торгах перебирающую чужими душами, способную разменивать жизни с не меньшим хладнокровием, чем пресловутая упырья бездушность?
- Да ты рехнулась, - наконец проговорил он, на удивление ровным голосом, - Если хоть один волосок с Настиной головы упадет, я обещаю тебе, Искра, костьми лягу, но до тебя доберусь.
Она хмыкнула, чуть отодвигаясь от стола:
- Ты спросил – я ответила. А что ты скажешь насчет себя, а? Что за безумная тварь сидит внутри тебя, ловчий?
- Не безумнее свихнувшейся детоубийцы!
Вот и вырвалось.
Дерейна дернулась, как от пощечины:
- Можешь не верить, - проговорила она сухо, - И можешь ненавидеть меня, но осуждать не смей. Я сохранила твою душу, облик, но позволить тебе родиться тогда не могла. Так было нужно.
- Специально ты не стерла облик или просто облажалась, какая теперь разница? Из песни слов не выкинешь, и мне, если честно, плевать. «Дитя, умерщвленное в утробе, не получившее имени при рождении, которого не было». Как думаешь, о ком идет речь в местных пророчествах? И кто еще на оба чертова мира знает, где найти эту диковинку?
Возможно, показалось, да, скорее всего, что под быстро опущенными ресницами блеснули слезы - голос остался тверд, даже полон вполне понятной злости:
- О тебе, о воплощении нерожденного Владыки. Это ты хотел услышать? Что знала о тебе только я?
- Я хочу услышать, что это противоречит твоим планам. Молчишь. Так я и думал. Я не сделаю тебе одолжения - не позволю загнать себя в гроб. Ты уж пересмотри свои планы. Спасибо за лекцию. Думаю, тебе приятно будет узнать, что ничего нового ты мне не сказала. И, Дерейна, - он перегнулся через столик, наклоняясь к ее лицу, - Я не считаю, что нас что-то связывает. Учитывай и это. Оставь меня в покое, дорогуша. И уведи, ради Бога, Настю! Не пачкай руки еще и в ее крови. В отличии от тебя, мне будет совсем не сложно свернуть тебе шею, каждое из своих имен я ношу заслуженно.
«Командир… ч-черт…я не успел, прости…»
- Мальчик мой, - почти пропела Дерейна, поддавшись вперед, - Ты совсем запутался. Мы – есть то, кем осознаем сами себя. Так кто же ты?..
«О чем ты? Что с Кариной?»
- …тот, о ком говорит молва: бездушный упырь, убийца, имперская подстилка? Тогда зачем тебе дорожить еще чьей-то жизнью, кроме своей?..
«Ее увезли на Кровавый Двор, минут двадцать назад. Командир… оставайся, где есть, ты уже ничего не сделаешь…»
- …И каким же тогда чудом жестокая тварь, которой нет дела ни до чего и ни кого, сумела сохранить и воскресить чужую душу? Из-за тебя умерла только что женщина, которую любил вовсе не ты. Тогда почему тебе сейчас больно? Хоть и не так, как могло быть… Знаешь, почему?
«…сам знаешь, как там... Свет и Пламя! Ты не смог бы ничего сделать, не смей срываться, слышишь!..»
«Все в порядке, я в норме…»
Каринка… Странная покровительница, добровольно лишившаяся силы, что предпочла прожить короткую смертную жизнь по причинам, известным лишь им двоим, развенчанному принцу и его несостоявшейся убийце… Жестокая, циничная, дикая… Сколько безответной любви было в ее сердце.
А в сердце Игоря?!
Души, сердца, жизни… Все обращается в тлен там, где идет к своей цели Черный Жнец.
Максим втянул воздух сквозь зубы, стиснутые, до ломоты в челюстях.
Отвратительно. Ничего, кроме ярости. Жажда убийства.
Не сметь! Не время для припадков!
- С-сука…- выдохнул Максим, зло, едва удержавшись на грани срыва, не слыша даже последних, обращенных к нему слов, - Извини, Дерейна, разговор придется отложить.
Холод Промежутка слегка остудил голову, всех подряд убивать уже не хотелось. Только Александру. Медленно, чтобы захлебывалась криком, чтобы сошла с ума от боли…
Нельзя!!! Можно выкосить хоть всю ее империю, но только ее одну нельзя!
Прогресс налицо, их отношения наконец сдвинулись с мертвой точки. Нередко даже ненависть предпочтительнее безразличия, разве не так?
Гос-споди! Каринку-то за что?! Она ведь действительно была ему безразлична…
Догадка пробежалась холодком по спине, торопливо отогнанная, невозможная.
Игорь попытался перехватить его где-то в районе нижнего зала, увести из Кристалла, чтобы немного спало пламя выжигающей изнутри жажды расправы. Что он может сделать императрице? Даже коснуться ее не успеет.
«Дремора успеет!» - огрызнулся Максим на настойчиво внушаемую необходимость убраться из дворца.
«Не дури, командир! Твою мать, Карина знала, на что шла, и я знал, чтобы ты там себе не накрутил! Не смей делать ее жертву напрасной!»
Упоминание жертвы подействовало отрезвляюще.
Он остановился, не дойдя каких-то пару метров до кабинета Александры, за дверьми которого отчетливо ощущалось ее присутствие. Она ждала. Даже не так... Она рассчитывала на это. И даже заслон не скрывал ее мыслей – раздавит, заставит самого молить о смерти, которой все равно не будет.
Мысли упрямо растворялись во все еще пылающей злости.
Убить императрицу он все равно не сможет. Закатывать ей сцену, это уж и вовсе не в его стиле. Показательное выступление с отрубленной головой предназначалось скорее уж гостям, подзабывшим, что именно раздражает Жнеца в поведении приближенных Дегель.
Этого минутного колебания Игорю как раз и хватило, чтобы черной тенью пронесшись через нижние этажи, влететь в коридоры третьего и замереть облегченно, совсем уж по-дурацки ухмыляясь идущему навстречу начальнику. Прочь от дверей в кабинет Дегель идущему.
- Я бы все равно не смог ее полюбить, - зачем-то сказал он Игорю.
- Не смог бы, - согласился тот, - И не только не здесь.
- В любом другом месте, в любое другое время, - кивнул Максим, - Даже без тебя. Мне действительно ее жаль, веришь?
- Нет, командир, не жаль. Ты бесишься, но тебе не жаль, - и добавил, уже когда вышли из дворца и спускались к стоянке, - Ей было плохо здесь. И мне радости было не много. Не злись, командир, она знала, что делает. Ты вот о чем лучше подумай: мне тут сорока на хвосте принесла, что Орден помимо воинства серафимов собирает чародеев. Нормально? Говорят, кровь сейчас льется рекой с алтарей Храмов.
- Ты разговор с Дерейной слышал?
- Малопонятно, - признался оборотень.
- Потому что вранье. Иногда меня одолевают сомнения, действительно ли с Древним все обстоит именно так, как она это видит? Не нужны Покровителям люди, как же. Кто в них не-верить будет, если не люди?

Такур в Жнеца был откровенно влюблен. Не одержим обычным практически для всех желанием обладать, а влюблен почти фанатичной, самоотверженной любовью. Как в икону. Но если уж выпадала честь отчитываться перед негласным руководством лично, соблюдение субординации было абсолютным. Железная воля. Пожалуй, не встреться Максиму нелюдский двойник Игоря, рано или поздно он рискнул бы отвести почти такую же роль рядом с собой Такуру. Почти, но не совсем такую. Нет, совсем не такую…
- Таким образом, к пяти вечера по стандартному времени, две трети десантного отделения будет собрано на Мегре для получения дальнейших указаний, - завершил начальник патрульной службы и спросил, - Разрешите не по уставу?
- Разрешаю, - Максим оторвал взгляд от колонок имен, часть которых была вовсе незнакома, часть вызывала что-то похожее на удовлетворение, часть же откровенно озадачила.
Бывший пират заметно вздрогнул и уставился в точку повыше головы:
- Как долго Ее Величество должна оставаться в неведении?
- Насколько это вообще возможно.
- То есть, если она ничего не узнает…- он выжидающе умолк.
- Присяга – странная штука, да майор? Это не будет изменой, ты подчиняешься приказу.
Такур обнажил крупные зубы в совершенно неуставной ухмылке:
- Черный Жнец, Ангел Смерти, неужели ты сомневаешься, что измена помешает твоим людям пойти за тобой хоть в адовы врата?
Максим хмыкнул:
- Вот в аду нам как раз делать нечего. Хватит возни и с живыми грешниками.
Такур недолго колебался, прежде чем негромко предложить:
- Я могу снова собрать Братство. Мы в неоплатном долгу перед тобой.
- Братства больше нет, Такур, - Максим сложил лист к листу пять страниц распечаток с именами и заставил бумагу вспыхнуть, уронив в металлическую урну в углу кабинета.
- Братства нет…но братья остались.
- Много?
- Не много, - признал он, - Но лишними они не будут.
- Собери. Ты прав, на войне лишних бойцов не бывает.
Где-то в западной части города Игорь пытался донести до оружейников, что их не касается, для чего понадобилась Патрулю в кратчайшие сроки партия несколько необычных винтовок и бронебойные, разрывные патроны к ним. Необычность заключалась в детекторе металла вместо теплового, причем металла вполне конкретного. Ну что за чудачества? Можно подумать оружейной гильдии заняться больше нечем, кроме как осуществлять экспериментальную сборку нелепого оружия, с которого только по стальным болванкам стрелять, в живого человека при всем желании не попасть. Игорь умел быть убедительным. Плюс ко всему, раз заказ исходит от Жнеца лично… Ох, ну не смешите, о чем вопрос, сразу не могли сказать?
Не в пример выдержке главы Патруля, руководители Торговой Гильдии обуревающих их эмоций не скрывали. Это было даже забавно. По-началу, когда в период перерождения инфраструктур Максим, прикрываясь поиском подходящих кандидатов на руководящие посты, вел осторожные переговоры с лидерами торговой организации, убеждал их перейти на монополию, не поддаваться на обманчиво выгодное предложение Дегель сделать торговую сеть гильдии государственной структурой, его порядком сбивало с толку это откровенное обхаживание. Создавалось впечатление, что смысл доводов по большому счету значения для них не имел, все что надо было делать – улыбаться, не отказываться от неизменно предлагаемого вина и…нет, ну это что-то за гранью реальности - конфет! Его, убийцу, от одного звука имени которого нормальных людей пробирал озноб, потчевали бесстеснительно изысканейшими лакомствами, с бог весть каких краев завезенными, и цена этих кондитерских шедевров наводила на мысли об относительности материальных ценностей. Игорь глумился по этому поводу, как умел. А уж он-то умел! Усугубляло еще и то, что сладкое Максим действительно любил. Хотя в целом торговцы знали границы приемлемого и передавить их стремления никогда не возникало. Просто, поглядеть со стороны – фильмы снимать можно, без смеха не взглянешь.
Как раз следующим пунктом после визита в Астру, было небольшое поручение Торговой Гильдии. Незначительное и на первый взгляд невинное, торговцам и ни к чему знать, как оно обстоит на деле.
Дерейна справедливо заметила – фиксаторы он не носил. Но вовсе не потому, что считал неподобающим носить драгоценности, вовсе нет. В ту пору, когда он только попал в этот мир, в них не было нужды. Ну, а потом как-то, забылось – не забылось, не придал значения возможно? Привык, что и так все сходит. И не заметил, как воцарился вокруг массовый психоз, без маски из дворца не выйти.
Желание приобрести самоцветы общей стоимостью в полтора миллиона эквивалента вознесло его в глазах членов гильдии как минимум до уровня личного бога-покровителя. Учитывая, что до этого положение колебалось от демона до ангела, опять же – покровителя.
Не поинтересуетесь даже, зачем Жнецу столько камешков? Да Господь с вами, нам оно надо?
Ну, да, лишь бы не кашляли.
У ювелиров вопросов не возникло вообще. Из полутора тысяч камней, крупных, поразительной чистоты, Максим отобрал всего три десятка. Семь из них пошли на перстни, по три вставили в рукояти его парных клинков, не Дегельских, от которых он отказался сразу же после того боя на Кровостоке, а его личных, выкованных на заказ. Левому, Стрижу, достались два рубина и алмаз, правому, Серебряному – изумруды и сапфир. Самый крупный из отобранных алмазов был заключен в ажурную литую сетку серебра и повешен на широкий кожаный шнурок, перевитый серебряной же нитью. Вытянутый изумруд увенчался застежкой серьги. Пятнадцать оставшихся алмазов пошли на инкрустацию ремня и перевязи. Остальные камни Максим велел просто огранить. Два увесистых мешочка он оставил в ячейке банка, кольца, кулон и серьгу забрал с собой.
Предстояла долгая и кропотливая обработка кристаллической решетки самоцветов. Сюрприз для любителей стрелять в спину и накладывать наговоры.
Нет, контрабанда – дело подсудное, антисоциальное и т.д., но как ни крути – прибыльное. Без сносок и оговорок. Хорошо, когда сам себе закон. Странно, что Александра, такая щепетильная в финансовых вопросах, ни разу не заподозрила неладное, убедившись, что за восемь лет он не взял с ее денег ни единицы. Зачем ему деньги, если он и так может взять все, что пожелает? Да он в общем-то и брал. До тех пор, пока не убедился, что намного выгоднее людей располагать, а не запугивать. Запуганный человек обязательно сорвется и натворит бед. Благодарный и убежденный в своей значимости – постарается оправдать расположение. На этом он и собирался теперь сыграть против императрицы.
Сам для себя Максим определил затеянную работу, как социальный эксперимент. Это даже не было самообманом, начал он все действительно от скуки – Александра упрямо не желала воздействовать на умы как-то иначе, кроме внушения. Под ее чутким руководством Максим собрал ей довольно разномастный кукольный театр. К сожалению, ее марионетки стали совершенно неспособны к самостоятельным решениям и там, где требовалось действовать решительно – тянули, упускали время. Теневая структура так и просилась на свет.
Множество на первый взгляд не связанных деталей громоздкого, еще не получившего определения механизма. Не ставленники императрицы, но руководители и исполнители. На виду или незаметные, в чьих руках реальная власть.
Волонтеры, охотно вывозящие диковинки со всех уголков империи, тихо, из-под полы сбывающие все это торговцы, вполне довольные своей долей. Нелегальные партии с плантаций табака, кофе, чая – тысячи культур, намного дешевле и качественнее, чем с отравленных химикалями имперских полей. Копи и прииски, опять же, благоразумно зарегистрированные под частные владения подставных лиц. Девочки в приличных борделях, охотно делящиеся сведениями и слухами, девять десятых из которых – мусор, но и жемчуг не в шелках родиться, а, простите, в кишечнике. Работники транспортных сетей, умеющие вовремя отключить питание фиксирующей все перемещения аппаратуры - естественно в целях профилактики. Оружейные мастерские и заводы заняли особое, почетное место в списке опорных блоков структуры, наравне с Патрулем и Торговой Гильдией.
Игорь активно включился, едва вникнув, в осуществление замысла. Какого? Если бы найти ему название. У них тогда и цели-то никакой определенной не было. То есть цель была – но, никогда непроизносимая вслух.
Империя в империи.
И вот теперь, винтик за винтиком запуская этот механизм, согласовывая слаженность и точность выполняемых действий, Максим только диву давался, почему сразу не сделал этого? Четыре, три года назад, когда налицо уже были первые признаки двоевластия. Останавливала Печать? Да черт с ней, с Печатью! Дегель и не поняла бы даже, как сама превратилась в марионетку.
Вот с чего надо было начинать. Ну что ж, все приходит с опытом. А русский человек, как известно, пока жареный петух в зад не клюнет, не пошевелиться.
Джокером в колоде остался Орден. Полурелигиозная, полувоенная организация, чье влияние во всех сферах промышленности и облуживания было едва ли меньшим, чем влияние собственно Жнеца. Всей-то разницы: независимая структура и раб. Разница колоссальная.
Официально, Орден присягал на верность Александре, но относительно цены этим присягам обманываться не стоит. Официально, сам Максим являлся собственностью императрицы, но собственностью слишком уж самодостаточной.
Неофициально, Жнец очутился между молотом и наковальней, ведь по военной мощи на данный момент Орден действительно сильнее. Даже без учета полумеханических отрядов серафимов. Боевые машины, с углеродным волокном, вместо мышечного, с прозрачной, голубоватой жидкость вместо крови. Это, в принципе кровь и была. Искусственная, на водородной основе, ничуть не хуже гемоглобиновой осуществляющая питание тканей и внутренних органов кислородом. Тройная кровеносная система, шестикамерные сердца. И сплав титана поверх костной ткани. Гиена переплюнула самое себя. Осталось выяснить, наступит ли смерь этой неуязвимой оболочки, после того, как она лишиться своего электрического тока? Люди, ставшие механизмами. Парадокс идиосинкразий – Орден считал противными замыслу творения незначительные корректировки, которым подверг Жнец имперскую гвардию, добавив смертным живучести и физической силы, но благосклонно принимал идеи евгеники. Все на противоречиях, на закономерностях, уже ставших обыденными, вполне естественными, диких, таких человеческих противоречиях.
Безумный день, начавшийся с заговоренной пули, закончившийся не менее безумной ночью, проведенной в пяти равноудаленных мирах подряд. Деликатное тестирование собранного исполина – не развалится ли машинка, если прижмет да тряхнет как следует. Плотно подогнанные детали даже не заскрипели – люди оправдали ожидания, все как один. Ни лишних вопросов, ни теней сомнения, бесконечная готовность услужить.
А теперь – последний пункт. Храмовники. Выяснить, будут их войска союзными Жнецу, успешно выскользавшему из хитроумно расставленных ловушек на протяжении всех восьми лет, или императрице, этим самым Жнецом дразнившей Орден до оскомины и выпадающих на нервной почве волос. А может, осознав раскол в тандеме Дегель и Жнеца, Орден попытается подмять империю под себя?
Редкие пересечения с посещавшими Александру храмовниками, то, что оседало на втором слое волокна, когда высокопоставленные гости немели и не знали как заставить себя отвести от него взгляд, отбили желание сделать Орден частью бережно возводимого колосса. Возможно, и стоило бы держать самого потенциально опасного противника поближе, не идти на поводу у брезгливого отвращения, а попробовать обратить царящую в их сознании смесь набожности и развращенности себе на благо. Нет, на такое лицедейство никаких моральных сил не хватило бы! Орден мнит себя выше обычных людей, пришлось бы играть по их правилам.
К утру жутко разболелась голова. Ощущение не новое, но видимых причин для неожиданной мигрени не было. Бессонные сутки, это разве причина? Случалось обходиться без сна неделями и как с гуся вода.
- Может, вздремнешь? – предложил Игорь, морщась от делимой на двоих боли, - Что-то новенькое, у тебя купол трещит, а мне отдача достается. Так дело не пойдет.
Максим сдавил пальцами пульсирующие виски оборотня – болело действительно неслабо – вытянул из облика окутавшую голову черноту. У самого при этом череп чуть не треснул.
Максим не сдержал сдавленного шипения, едва не свалившись с высокого табурета у барной стойки.
- Ой, дурак! - отреагировал Игорь на этот альтруизм, вовремя ухватив за плечо, - И что дальше? Как ты в таком состоянии с храмовниками беседовать собрался?
- По-русски, - Максим выразительно посмотрел на бармена, на свою пустую чашку, юноша мгновенно долил кофе, не забыв влить пятьдесят грамм коньяка, - Анну видел?
- Когда сюда шел. Ее на сборе не было, в любимом Каринкином кафе сидела.
- Значит она и сейчас там?
- Командир, она водку пила, думаю, ее сейчас нигде нет.
Увидеться с Анной надо. Не для того даже, чтобы оправдаться или выразить и вовсе неуместные соболезнования. Но увидеться надо обязательно. Потому что именно ее крейсер согнал их накануне с перекопанной просеки, именно Аттон разогнал волчью стаю, несколькими выстрелами уложив вожаков. У титанийца чутье не слабее чем у оборотня, срубить атаку на корню – это для него раз плюнуть. И волновало сейчас Максима совсем не то, поняла или нет Кошка, за кем же они гнались, а что она там вообще делала, на земле, официально пока не существующей. Но диалог с убитой горем матерью, тем более – не трезвой и наверняка неадекватной, лучше отложить на время.
Нестерпимо хотелось увидеть Настю. Возможно, имеет смысл объяснить ей все? Она должна вернуться в свой мир, к своей жизни, ее присутствие здесь – как бомба с часовым механизмом, чем дольше она по эту сторону границ, тем больше вероятность, что кто-то все же додумается использовать ее против него.
- О чем задумался? – нарушил Игорь молчание.
- О вечном, - буркнул Максим, залпом допивая полуостывший кофе, и тут же скривился – напиток разил химикатами, - Фу, гадость какая.
- А ты без кофе, - посоветовал оборотень.
- Без кофе и вовсе отрава. Я начинаю жалеть о лицензиях на спиртное.
- Хотели как лучше, получилось как всегда, - философски изрек Игорь, шаря по карманам, - Слушай, я кажется спички потерял.
Нервы все-таки сдали. Максим зашелся нервным, неестественным смехом. На общем фоне событий последних четырех дней, потеря спичек выглядела по-настоящему зловещим предзнаменованием – Игорь никогда не терял ни сигарет, ни спичек.

11.

Она красила ногти серебряным лаком, одевалась во все черное, презирала все живое, никогда не слышала гитару и была некрасива, но экзотична. Впрочем, ее можно было бы счесть в равной степени и красавицей, и уродом - она с легкостью воплощала обе эти крайности. Все было в наклоне головы, тенях под черными ресницами, в оттенках улыбок и выражении смоляных глаз. Имя, что она носила, данное ей храмовниками, вполне отражало и нелюдимый характер, и безжалостную натуру – Мгла.
Теперь ее звали именно так.

Когда Максим без стука вошел в комнаты Дегель, она не повернула головы, сосредоточенно подтачивая стеклянной пилочкой слишком длинные, металлически блестящие ногти. На широкоскулое лицо с узким подбородком спадали неровно подстриженные, иссиня-черные пряди, прямые и гладкие, подчеркивающие тот самый загар, что принято считать бронзовым. Она сидела в ногах расположившегося на низкой кушетке мужчины в сером жреческом одеянии и никак не реагировала на движение холеной руки, унизанной перстнями, что с известной долей интимности поглаживала ее шею, от трижды проколотой мочки уха, до перечеркнутой черным шнурком с угловатым кулоном ключицы. Острым локтем оперевшись на согнутую в колене ногу, она почти не касалась узкой спиной ног мужчины, явно этим фактом недовольного.
Но замер Максим, зацепившись взглядом за ее угловатую фигуру, пораженный не внешностью, а этим ледяным презрением, что источалось всем ее обликом, каждой клеточкой тела и четко скоординированными, выверенными движениями. Одним росчерком тонких бровей, сдвинутых к переносице, она предлагала всему миру катиться к черту. И розовая нить шрама, протянувшегося поперек лица, несколько скрадываемого загаром, поясняла ее позицию.
Максим увидел в ней себя на верхней ступени черного трона Дегель, бесстрастно сносящего точно такие же, непроизвольные ласки хозяйки. На несколько мгновений вылетело из головы зачем он шел сюда.
Голос Дегель вернул к действительности:
- Вот, кстати, и он сам.
Максим внутренне напрягся под взглядом двух пар глаз. Девушка продолжала свое занятие, словно ничего вокруг не существовало кроме ее ногтей.
- Легок на помине, - произнес он как можно равнодушнее.
Дегель принимает храмовника в своих личных покоях, и темой разговора был, конечно же, Жнец. О ком еще ей беседовать с храмовниками? Они так трогательно жаждут спасти заблудшую Дегельскую душу, погрязшую в грехе, плененную нечистым упырем…ничуть не меньше, чем посадить этого упыря на цепь в собственном зверинце. Не к добру это. И то, что прочел он во взгляде служителя культа, заставило напрячься вдвойне. Насколько он недалек от истины, Максим понял со следующей фразы императрицы.
- Ты достаточно мне послужил, Дремора, - Александра прохаживалась по комнате, служащей ей гостиной, похожая на карающего ангела в белых, ниспадающих до пола одеждах, - Ты был ценным приобретением для империи, но ты, Жнец, забылся, поднял руку на человека, находившегося под защитой Ордена. И я, как справедливая правительница, не имею права покрывать преступника.
Она остановилась, склонив голову набок, глядя с неприкрытой насмешкой. Напомнит ли он, переступив через гордость, что рабов не судят по законам свободных людей, подтвердит ли свое бесправное положение или желание обрести окончательную свободу возьмет верх и он примет ее отречение от права собственности? Вполне официальное, несмотря на обстановку, ведь оно происходит в присутствии представителя Ордена.
Максим окаменел, оглушенный предоставленным выбором. Такое случалось раньше, рабам действительно даровали свободу. Вернее – возможность умереть свободными.
Мысль работала на предельной скорости. Процедура заверения статуса равноправного члена общества, подданного империи, займет несколько часов. Скорее всего, Маску не снимут, будут держать на коротком поводке, не оставляя шанса сбежать. Да и от Права Крови она сама не откажется, просто не сможет – нет ни знаний, ни достаточной силы. Тогда приговор - и на Мясной Двор. Убийц больше не оставляют в живых. А под ножами дегельских мясников не выжить даже Дреморе. Но она сделала эту паузу, уверенная, что он немедленно укажет на оплошность, он ведь так вжился в роль вещи, ей и в голову ни разу не пришло, что это все показное.
Стоп. Отставить панику! Нет тела – нет преступления. А тела-то действительно нет, съели его серые в лесочке неподалеку, а косточки Максим лично в прах обратил и по ветру пустил. Голову, как помнится, сама же Дегель дезинтегрировала. Тогда она еще и в мыслях не собиралась его храмовникам сдавать. Что же это на нее нашло?
Максим позволил себе расслабленно улыбнуться:
- Не припомню, - он оторвался от дверного проема, в котором застыл в замешательстве, искусно придавая голосу твердость и искреннее недоумение, - Разве? Могу ли я взглянуть на свою жертву? Возможно это освежит мою память.
Дегель растянула губы в улыбке, словно только этих слов и ожидала. Заговорил Жрец, голосом скрипучим, как несмазанный обод, обращаясь к девушке, сидящей на полу у его ног:
- Мгла, покажи Жнецу его жертву.
Максим слишком поздно понял свой промах. Из бездонной черноты обращенных на него глаз Мглы смотрела пойманная в их колодец душа убитого послушника Самуила, неупокоенная, вопящая о мщении.
Самое время паниковать!
- Вспомнил?
Максим отшатнулся от неслышно поравнявшейся с ним Александры, еле оторвав взгляд от затягивающей пустоты зрачков, неотличимых от непроглядно черной радужки.
Сивилла. Не из тех аналитиков, что вскользь просматривали вероятности в Центре на Земле. Настоящая, рожденная в агонии смерти. И, может, показалось, но вроде промелькнуло в черной бездне ее взгляда понимание. Холодное и равнодушное, но не чуждое мести и смерти.
- Я все еще служу тебе, - спокойно заявил Максим, отвечая на замораживающий взгляд императрицы, умышленно не договаривая до конца.
Она кивнула:
- Продолжай.
Жрец привстал:
- Ваше Величество, мы же договорились…
Дегель подняла руку, приказывая замолкнуть.
- Продолжай, - велела она, сокращая отделяющее ее от Максима расстояние на один, последний шаг.
Будь оно все проклято!
- Я… - Максим умолк, собирая всю волю в кулак, чтобы не вцепиться ей в горло, с наслаждением почувствовать, как сминается, словно бумажная, гортань под пальцами, он бы одной рукой ее удавил…но ведь тогда и сам умрет, а жить хочется, ох, как хочется!.. особенно теперь, - Все еще твой…
- Мой?.. – взгляд ее не потеплел, ладони коснулись холодных рук, поднимаясь к плечам и к лицу, обхватили голову, прихватив влажные еще после мытья пряди, - Мой раб?
Максим сглотнул, чувствуя, как внезапно пересохло горло.
- Твой раб, - повторил он, заставляя себя улыбаться в ее напряженное лицо, пусть только поверит, что одержала верх; пропуская липкие ниточки в сознание, показывая именно то, что ей хочется там увидеть – он сломлен, бунт подавлен, он снова вернется в ее спальню, послушная и красивая кукла.
Пусть поверит. Он даже сам готов в это поверить, лишь бы выиграть время. Ведь, если это Дегель, прикрываясь фанатиками из Ордена, хочет таким образом избавиться от него, тем приятнее будет вырвать у нее Право Крови. Вместе с душой и чем там еще положено по закону жанра.
Едва ли она сознательно собиралась довести эту комедию с обвинением в убийстве храмовника до логического финала, скорее не упустила шанса лишний раз натянуть поводок и подразнить Орден, у которого все места зудели, так хотелось им заполучить Жнеца. Но что-то мерзостненькое она наверняка придумала, иначе не завела бы храмовника к себе.
Дегель, словно откликаясь на последнюю мысль, со вздохом отстранилась и начала деловито его раздевать. Куртку, футболку, ремень брюк – небрежно отбрасывая на пол.
- Иди в спальню.
- Аля, - неуверенно засопротивлялся Максим, - Охота же…
- Сама поведу.
Максим понизил голос до шепота, поймав ее затылок и притянув к себе:
- Если тебе так припекло показать кто в доме хозяин…
- Молчать! - оттолкнула она его, - Наш гость должен быть полностью удовлетворен. И невредим. Тебе это ничего не стоит, - она повернулась к тяжело задышавшему храмовнику и хмуро бросила, - Час. Думаю это скрасит ваше разочарование и поможет найти достаточно оправданий для вашего руководства.
Вот тварь! Конечно, наложить память о воплощенных в реальность фантазиях очередного «очень нужного Империи» извращенца – дело нескольких минут. Если бы потом еще можно было собственную память прочистить. Кто тут у нас? Ах, тот самый Луциан, печально известный своими пристрастиями вербовщик Ордена, частый гость Плотского и Бойцовского Дворов. Случайно ли слащавый красавчик Самуил оказался именно его протеже?
Максим, кипя от злости, слушал замирающий в коридоре стук ее каблуков, вслед за шумно захлопнутыми дверями. Жрец, смелея, поднялся с кушетки. Несложно догадаться, что посулила поначалу Дегель, но он удовлетворится и этим часом.
Мгла заинтересованно подняла голову, отвлекаясь от маникюра, которому вновь посвятила всю себя, едва отпала надобность в ее Даре.
И не надейся, дорогая, кина не будет!
Максим пинком распахнул дверь в смежную комнату – зеркала на стенах, в дверцах гардероба, даже на потолке – спальня императрицы, где она любит лицезреть происходящее во всех ракурсах. Черт с ними, пусть остаются целыми. Что-нибудь разбить можно будет чуть позже. Даже кого-нибудь убить. Отца Конрада, например. Сразу после некоторых ответов.
Очень жаль, что для качественного внушения обязательно надо хотя бы начать, иначе у объекта внушения останется чувство нереальности, словно все просто приснилось.
Максим поборол желание переломать все кости уверенно вошедшему следом храмовнику, сел на край кровати, с мрачной улыбкой кивая на свои сапоги. Тот безропотно опустился на колени, расшнуровывая голенища. Стянул обувь, сжал на мгновение задрожавшими руками стопы.
Как крыса по ногам пробежала…
- Бог мой! Как ты прекрасен… Годы не властны над твоей красотой, Дремора, - прошептал он, зачарованно вглядываясь в холодную зелень сузившихся глаз, трепетно касаясь его волос, пропуская сквозь пальцы тончайший шелк белых прядей, - Восемь лет…как будто всего один день минул. Ты не помнишь меня?
«Опять голову мыть» - с тоской подумал Максим, в который раз обещая себе сегодня же плюнуть на последствия и подстричься. Что они все к волосам-то лезут?!
- Помню, - соврал он, заставляя себя не отдернуть голову, приложить пальцы к тронутым сединой вискам мужчины, чьи беспорядочно вспыхивающие мысли походили на рой навозных мух, чувствуя себя так, словно коснулся паучьего клубка, - Ты тоже хотел меня купить, Луциан.
А кто не хотел? Тут и к гадалкам не ходи. Тогда, на Плотском Дворе, таких, как Луциан под помостом топталось десятки и сотни.
- Я бы не посмел причинить тебе боль! – с жаром воскликнул Жрец, ловя его руку, порывисто прижимая ладонь к губам, - Если бы ты сказал одно всего слово… - хорошо, что он отвел взгляд от лица, Максима откровенно передернуло, - Орден сильнее имперских войск, - быстро бормотал Луциан, мелко целуя пальцы, отчего возникло желание немедленно отгрызть себе руки, - Что они без тебя? Что без тебя вся империя? Карточный домик! Будь с нами, Дремора, клянусь – никто не посмеет даже коснуться тебя!
Больной ублюдок! Думаешь, не видно, о чем ты грезишь?! О, никто, конечно! Кроме тебя, да урод?
- Думаю, ты переоцениваешь свои полномочия, Жрец.
Потрепались и будет, если он своими трольими лапами сейчас к лицу полезет – точно стошнит. Куда только делось хваленое равнодушие, внутри уже трясло со страшной силой… Может, откликнулось воспоминание о часе, проведенном на арене Двора? Раньше ему часто снились кошмары, одни и те же, с пугающей реальностью совпадающие во всех мельчайших подробностях. И не помост и оценивающие взгляды снились, а кое-что похуже.
Максим глубоко вдохнул, успокаивая сердцебиение, чтобы замедлилось, совпало со слабым пульсом Вязи, и натянул первую ниточку, погружая коленопреклоненного человека в сон.
Пара минут в чужом подсознании и можно спокойно идти в ванную. Ну, «спокойно» это, конечно, сильно сказано. Желудок не железный, от того, что твориться в голове у этого субъекта, кого угодно вывернет. Хотя и полезного там тоже было немало, грех не воспользоваться моментом. Удивительно, он не лгал. Орден действительно готов был выступить против Дегель. Усложняло ситуацию то, что они все же готовились к Ритуалу. И хотя имени жертвы Луциан не знал, зато знал много других полезных имен.
Мгла наблюдала с порога. Сложенные сердечком губы вместе с легким прищуром глаз, должно быть, выражали некоторую степень недоумения. Не это она ожидала увидеть после столь красноречивого намека на преинтереснейшее действо.
- Ничего же не было, - громко выразила она свое недоумение вслух, едва стихли характерные звуки рвотных спазмов и зашумела вода.
Максим, бледнее обычного, с налипшими на лицо мокрыми прядями, показался в дверном проеме:
- Разочарована?
Она пожала худыми плечами:
- Да мне все равно. Так уж противно?
- Сочту это риторическим вопросом. Еще что-то?
- И часто она тебя так?
- Это праздное любопытство или есть с чем сравнить?
Улыбалась Мгла так, как будто ее улыбка – последнее, что увидит шутник. Добавить к этому взгляд василиска… м-да.
- Что ты, Дремора, для одалиски я недостаточно хороша.
Максим предпочел пропустить мимо ушей завуалированное под комплимент оскорбление. Сейчас есть о чем подумать, кроме как затевать с Мглой словесные баталии. Для начала надо заменить кем-нибудь Конрада. Отыскать то, что наверняка осталось от настоящей веды. Горстка праха, лярва, отпечаток облика - хоть что-то. Затем встретиться с Искрой, по возможности выяснить есть ли иные способы разорвать клятву Вязи, кроме как идти на сомнительные сделки с Покровителями. В том, что в этом мире так же существуют Покровители, сомневаться уже не приходилось. И пора уже в конце-то концов расставить точки над «i» во взаимоотношениях с Орденом.
Обо всем этом он размышлял, разоблачая храмовника, затаскивая его на кровать, предварительно как следует разворошив простыни.
Подбирать собственные разбросанные вещи Максим не стал, пусть остаются как свидетельство порочной близости.
- Через час твой хозяин проснется, - обратился он к девушке, присевшей рядом со спящим, - Если ты закончила с маникюром, могу провести до дворцового парка.
Мгла приложила узкую ладонь ко лбу слабо застонавшего мужчины, на лице ее почти ничего не отразилось, но заговорила она слегка изменившимся голосом:
- Я принадлежу Ордену, но хозяев у меня нет. Это действительно возможно? То, что он видит.
- Нет.
- Но он видит. Чувствует. И запомнит.
- И?
Она встала, снова безразличная ко всему:
- А если я развею твои чары? Сможешь нарушить приказ хозяйки или позволишь ему взять себя?
Зря старается.
Максим рылся в шкатулке на туалетном столике, в поисках какой-нибудь заколки. Вопрос, не требующий ответа. Как и предыдущий. Ей нет дела до происходящего. Перережь Максим Жрецу горло, она молча наблюдала бы, подпиливая ногти. И отвечать он не стал, наконец выудив непритязательные серебряные зажимы, заколол волосы на затылке.
Черт бы побрал Александру и ее запрет состричь эти патлы…
Мгла стала за спиной, разглядывая в зеркале его отражение:
- Я пойду с тобой.
И она вовсе не прогулку по парку имела ввиду.
- Нет, Мгла, со мной ты не пойдешь.
Кем бы подменить Игоря на охоте? Умение оборотня брать след сейчас было бы очень кстати совсем в другом месте. Впрочем, жертву можно слегка ранить, тогда за ведущего ловчего сойдет любой гиениец.
- Я нужна тебе.
Максим перехватил ее взгляд в стекле – холодный, как у змеи. Скорее уж, это ей что-то от него нужно.
Да, с помощью Мглы из священника можно выудить много интересного, даже то, о чем сам Конрад не подозревает. А если ей еще удастся поймать душу веды, под обликом которой ему привили первую основу… Но что она попросит взамен?
Сивилла Ордена. Перерожденная. Она мертва уже давно, в отличие от упорно цепляющегося за жизнь Максима. И чтобы понять ее мотивы, надо и самому сначала окончательно умереть, стать бесчувственным вместилищем Дара. Или проклятья? Они очень похожи, Дремора и Мгла, но существенная разница все же есть. Максим не собирался ни умирать, ни жить в рабстве.
- Ты могла бы быть полезна, - осторожно перефразировал Максим, поворачиваясь к ней лицом.
Мгла очертила острым ногтем контур черного трилистника у него на груди:
- Я нужна тебе, Дремора, - повторила она, неуловимо преображаясь, - Не переживай, я не попрошу ничего, что представляется тебе ценным.
Ага, классика жанра – отдашь мне то, что первое попадет на глаза за воротами. Русская народная мудрость настоятельно рекомендует воздерживаться от подобных сделок, можно запросто угодить на побегушки в преисподнюю. Не будет ли это сотрудничество первым гвоздем на жертвенном распятии? Система ценностей у Жнеца ощутимо захромала в последнее время, попробуй угадать где тут подвох.
- Мгла, - Максим шагнул в сторону, избегая приобретающей волнующий характер близости, - Орден готовится к Жертве?
Если она солжет…
- Да, насколько мне известно.
- Я планирую жить еще довольно долго, - сообщил он на всякий случай, - И почему-то мне кажется, ты в этом намерении мне не помощница.
- Дела Ордена меня не касаются, - она шагнула следом, и веяло от ее необъяснимо похорошевшего облика уже не холодом, - Я называю имена. Остальное – забота живых. Я не предлагаю тебе свою помощь, я говорю, что нужна тебе.
- И ты знаешь имя жертвы?
- Я не назвала его.
- В смысле?
- Вместилище порока не имеет имени. Дитя, умерщвленное в утробе матери, оно не получило имени при рождении, которого не было.
Приплыли…
- Мгла, по-моему тебя заносит. Кого же тогда принесут в жертву, если этот грешник даже не родился?
- Так я пойду с тобой? Видишь, как много у тебя вопросов. Я нужна тебе.
Максим не отвел от лица длинные ногти, вызывающие ассоциации с птичьими когтями, со смешанным чувством отталкивающего влечения позволяя Мгле снять и уронить обратно в шкатулку заколки, невольно поежившись, когда высвобожденная масса волос защекотала спину. Она потерлась щекой о его подбородок и улыбалась уже совсем иначе, смыкая пальцы на затылке. И не оставалось ничего, кроме как, поддавшись перехватывающему дух очарованию склониться к ее губам:
- А что нужно тебе?
Наверное, щемящую горечь ее поцелуя можно было бы счесть ответом. Действительно, что еще можно от него хотеть? Или любви, или смерти.

Игорь на пополнение в их компании внимания не обратил. Или сделал вид, что не обратил.
- Ну и гаразд ты озадачивать в последний момент, командир. Где я по-твоему должен был найти замену преподобному Конраду за полчаса до охоты, без лицензии?
- Можно подумать тебе нужна лицензия. Нашел?
- А то. Откопал, можно сказать! Все как ты любишь – ублюдок, заставлявший родных дочерей заниматься проституцией. Большую часть их клиентов отправлял на тот свет, забирал деньги, драгоценности, трупы продавал по частям на свиноферму.
- Просто душка. Карина что-нибудь сказала?
- Дословно или можно в двух словах?
- Давай в сокращении.
- В общем все свелось к тому, что она ждет тебя на кофе. Что-то чрезвычайно важное и срочное до одурения, - Игорь хохотнул, - Говорю же – ты просто нарасхват, командир.
- Тоже мне, новость.
Мгла словно превратилась в пародию на живого человека – пустой взгляд, ничего не выражающее лицо с излишне резкими, острыми чертами, механическая четкость движений, никакой реакции на происходящее. Просто мороз по коже и не вериться, что всего-то минут десять назад она казалась воплощением самой красоты и жизни.
Они шли через парк позади Кристалла, в самом здании не стоило ни о чем говорить. Переодетые в форму гвардейцев, с масками на лицах, они ничем не отличались от трех сотен точно таких же черных фигур, рассыпанных по всему периметру дворца. Плюс ко всему – маски не позволяли излишне любопытным проникнуть в мысли и разглядеть что-то, кроме внешних обликов. Об этом знали немногие, как и о том, для чего именно Дремора настоял на подобных масках для Патруля и личного состава имперской охраны. Ни к чему каждому знать в лицо Жнеца и его людей, и уж тем более ни к чему тем немногим, кто видит Истинные облики, с легкостью отличать их друг от друга. Конечно, белая грива Жнеца за версту выдает, но в конце концов, он тут не один к тридцати годам поседевший. Игорь объяснил, если бы Максим поинтересовался, в чем разница между просто седыми волосами и тем нереальным, источающим призрачный свет, оттенком снежного первоцвета на солнце, что можно увидеть только на полярных шапках самых высоких пиков Дегеля. И плевал бы наглый оборотень с высокой колокольни на шипящее недовольство в ответ на это заявление. И правильно, что Дегель не разрешает ему состричь эту красоту, жалко же. Императрица, она, конечно, тварь еще та, но в чувстве прекрасного ей не откажешь.
- Сейчас, найдем место потише, - пробормотал Максим, пытаясь по волокну определить менее просматриваемое, безлюдное место. Открывать Промежуток просто из дворца он тоже не хотел. Дегель может проследить, она способная ученица, много успела перенять.
Злость, несколько поутихшая в мгновения, проведенные с Мглой, постепенно вернулась вместе с воспоминанием об очередном унижении.
О способности Максима накладывать ложную память Александра узнала случайно. Если уж честно, по его собственной неосмотрительности. И она быстро смекнула, как можно использовать открывшиеся возможности, покупая раболепную преданность вассалов за память о ночах, проведенных с Дреморой. Мужчины, женщины, старики или молодые – все одинаково боялись и желали его. И не все улавливали разницу между смертным приговором и милостью. Прежде чем рядом со Жнецом появился оборотень, его неизменный спутник, он убивал, не оставляя от жертв даже обликов.
Несколько раз Максим пытался объяснить, показать Дегель, как незначительно отличается по качеству восприятия то, что она заставляет его делать от реального, физического насилия, но ей все равно не верилось, что ему это до такой степени претит, до тошноты и дрожи в позвоночнике, до желания вбить ей в глотку проклятый камень с Печатью вместе с издевательской ухмылкой. И самым веским аргументом она считала наложенный на лингару облик Игоря, подсознательное влечение жертвы к палачу. Маха была полностью согласна с императрицей. Неприятно – возможно. Но ничего выходящего за рамки приемлемого. Так им это представлялось. Тем более что попутная информация, извлеченная из затуманенного иллюзией сознания, зачастую представляла неоспоримую ценность. Мату Хари нашла, чтоб ей!..
- Что, командир, несладко пришлось? – заметил Игорь тихо кипящую в прорезях маски ярость, - Ты это, не психуй только.
- Ну что ты, Игореха, я спокоен и рассудителен.
- Ага, я и слышу твое спокойное шипение.
Максим резко свернул к рядам закрытых беседок, перемежающихся непролазными живыми изгородями растений, завезенных с разных миров, непонятно каким чудом уживающихся на одной полосе земли. Здесь были и полуживотные представители хищной флоры Гиены, с напоминающими голодные пасти крупными цветами, и капризные гибриды семейства лиан с Селены, и виды кустарников, сохранившиеся со времен до акклиматизации Дегеля. Все переплеталось в плотной стене выше человеческого роста, идеальное укрытие для желающих уединиться подальше от нескромных взглядов. Заповедная зона.
Мгла чуть отстала, чтобы внимательно рассмотреть сомкнувшийся вокруг какой-то мелкой живности бутон на неуловимо хлестнувшей по ровно подстриженной траве лозе. Усики соседствующего куста-паразита незамедлительно впились в напрягшийся стебель трапезничающего хищника, разделяя скромное пиршество. Все это чудесно гармонировало на фоне сладковатого молочного запаха, источаемого цветением гибко сплетающих их лиан, где-то насквозь пронизанных такими же усиками, где-то сливающихся в сплошное соцветие с клыкастыми чашечками гиенийского сородича. Когда плотоядному соседу не будет хватать теплокровной пищи, он полакомиться хрупкими стеблями, ставшими не менее питательными в этом симбиозе.
- Не нравится мне твоя новая подружка, командир, - тихо заметил Игорь, оглянувшись на сивиллу, - Какая-то она слишком неживая. И живых не очень-то жалует. Глянь, как глазки заблестели.
- Игореха, она не слишком, она просто неживая.
Игорь метнул подозрительный взгляд:
- И давно тебя на нежить потянуло?
- Не мели ерунды.
- Командир, это ты себе можешь набрехать, самообман – твой конек. Лучше бы ты уж на Каринку запал, или на девчушку ту.
Максим остановился перед крайней беседкой, оборачиваясь к Игорю, и потребовал:
- Объясни.
- Непонятливый какой. Ты на нее смотришь, как на гитару свою. Нехорошо это, нутром чую.
- Игорь, - Максим расслабленно улыбнулся, - Мгла – сивилла Ордена. Последняя связка. Вода, Смерть и Разум. Не переживай, я просто беру то, что предлагают.
- Ну ты даешь, командир, - пробормотал Игорь, - Смотри, не заиграйся опять. Сердце, оно не спрашивает, а ты сейчас как подросток, обнаруживший, что девочек можно не только за косы дергать. Берет он. Бесплатный сыр знаешь где?
- А кто говорит о бесплатном? – возразил Максим, краем глаза следя за приближающейся Мглой, - Цену мне будь здоров заломили. Все, хватит лирики.
- Не многовато неожиданных открытий для одного дня? - вполголоса бормотал оборотень, пока Максим уже внутри беседки открывал Промежуток и жестом приглашал Мглу идти первой.
- Почему ты сам не идешь вперед? – впервые заговорила она с того момента, как они покинули спальню императрицы, оставив там замирающее эхо коротко вспыхнувшей страсти и храмовника наедине с его фантазиями.
- Потому что разрыв закрывается за тем, кто его создал.
Спрашивала она не оттого, что чего-то опасалась, Мгле действительно было интересно. Возведенный в абсолют эгоцентризм несколько сдавал относительно всего, что касалось Жнеца и того, что он делал.
Келья отца Конрада выглядела в точности так же, как и в предыдущее посещение – потрескивающие в очаге поленья, разворошенная постель, с десяток свечных огарков под иконостасом, пара деревянных резных стульев, засохшее пятно крови на том месте, где священник подписывал договор, на деле не имеющий совершенно никакой силы ни юридически, ни эзотерически. Только вот не вписывались в эту картину сваленные горкой в медный таз у кровати обескровленные куски мяса, в которых с трудом угадывалось изрубленное человеческое тело.
- Вот срань! – вырвалось у Игоря.
Максим с ним не согласился. Напротив. Все на редкость чисто. Расчленяли священника явно в другом месте. А это - «тонкий» намек на предсказуемость зверя, возомнившего себя умнее загонщика. Естественно, волокно вычищено – ни следов пряжи, ни оттисков страха, которым провоняла комната за месяц обработки отца Конрада, ни даже лярв, которые накануне в изобилии покрывали здесь каждый сантиметр. Стерильно, как в операционной у Карины. Это что же, ткнули носом в его собственную неаккуратность? Нехорошо. Невежливо это. И убить не кого…
Мгла проигнорировала содержимое таза, прошествовав к тускло блестящему позолотой иконостасу:
- Христианство, - произнесла она, разглядывая лики, - Далеко ты забрался, Дремора.
На вопросительный взгляд Игоря Максим только плечами пожал. Линейное расстояние не имеет смысла для обозначения удаленности мира от условного центра Империи, использовать же временные петли он еще не пробовал, так что это «забрался» в сочетании с первым замечанием прозвучало вдвойне непонятно.
- Я так понимаю, в избушку к веде мы не пойдем? – уточнил оборотень.
Максим присел перед останками Конрада, изучая ровные срезы на кусках плоти:
- Лезвие с молекулярной кромкой. Сначала спустили кровь, выпотрошили, сняли кожу, потом только рассекли. Глянь, Игореха, рубили не как попало, строго по суставам, затем на более мелкие, равные части.
- Угу. Как с разделочного стола Мясного Двора, - Игорь остановился позади, недовольно морщась, - Тьфу! Пакость какая. Дай угадаю: головы здесь нет?
- Конечно. Думаю, голову мне пришлют в коробочке, перевязанной красной ленточкой. Ну, или что-то такое.

За дверью послышались быстро приближающиеся, шаркающие шаги, звякнула связка ключей. После непродолжительной возни с замком тяжелый деревянный щит поддался, впуская в келью настоятеля щуплого старца, близоруко щурящего сморщенные глазки под седыми бровями.
Старик постоял на пороге, недоуменно таращась на груду мяса в тазу, повел взглядом по пустой комнате, принюхался.
Опять этот странный запах каких-то благовоний, будоражащих даже жиденькую, старческую кровь. Внучка-травница как-то притащила в полотняных мешочках всякие заморские курения, названия чудные называла, не запомнил ничего. А был там похожий запах, был… Куда же отец Конрад запропастился? Службу пропустил, все сидит тут взаперти, то плачет, то разговаривает с кем-то. Не молиться, а разговаривает именно. Странное творится в монастыре. То дети пропадут, то прачки в реке кровь с простыней выполаскивают. Теперь вот настоятель пропал…
Старик опасливо приблизился к тазу.
Мясо, как мясо. Свежее. На свинину вроде похоже. Чего бы отец Конрад у себя в келье мясо держал?
И только разглядев подслеповатыми глазами половину освежеванной человеческой кисти среди ровных кусков, старик, схватившись трясущейся рукой за грудь, попятился к выходу, крестясь часто-часто другой рукой, все еще сжимающей связку ключей.

С точкой выхода Максим промахнулся на пару километров. На брюзжание оборотня по поводу бессмысленного пешего блуждания по лесам он резонно заметил:
- Сам виноват. Надо было дать мне хоть минут пятнадцать поспать.
- Нормальный ты такой, командир, - немедленно возмутился тот, - Тут холодно, между прочим, было! И сыро. Радикулита мне еще на мои старые кости не хватало!
- Игорь, ну что ты несешь? Твоим костям лет пять от силы.
- Фигурально выражаясь, - не унимался он, демонстрируя отличное владение привнесенным словарным запасом, - Гляди, грязища какая. Может того, как ты там умеешь, глянь по памяти картинку и сразу на место, а?
Максим отрицательно покачал головой:
- Нет, Игореха, будем топать ножками. Пройдемся по местам боевой славы. Вдруг, что интересное увидим?
Лес выглядел как любой нормальный лес, не тронутый цивилизацией. Время от времени из-под ног вспархивали птицы, гнездящиеся в подлеске. Через десять минут хода за ними увязалось несколько волков, безошибочно учуявших в Игоре своего.
- Группа поддержки, - хмыкнул Максим, когда вожак сократил дистанцию до нескольких метров.
- Ага, наземные войска, - сверкнул оборотень желтыми глазами.
Мгла молча шла между ними.
Интересное началось едва они вышли на просеку к тому месту, где по идее должен был быть слой побуревших от крови листьев.
- Любопытненько, - задумчиво протянул Игорь.
- Хреновенько, - заключил Максим, с нехорошим чувством оглядывая аккуратный котлован, достигающий в самом широком месте трех метров в поперечнике, - Ни капли не пропущено.
Игорь провел рукой по влажной земле на срезе:
- Глубоко впиталось. Метра на четыре перекопали. Ну да, дождь ведь шел… И никаких следов, - оборотень забормотал под нос нецензурщину.
Максим снова покачал головой. Бессмыслица.
Мгла с усмешкой смотрела на них:
- Это не Орден.
- Знаю, - Максим раздраженно махнул рукой, - Уютную могилку мне кто-то готовит, на целый мавзолей земли накопали. Бред какой-то, - он вопросительно уставился на Игоря, - Это знаешь, на что похоже? Охота на вампиров. Но я же не вампир, толку с моей крови?
- Ну, командир, это спорный вопрос, - оборотень потер шею, вызвав этим жестом намек на смятение в душе, - Ты бы сначала с Каринкой поговорил. Сдается мне, ей есть что сообщить по этому поводу.
Максим скептически фыркнул, но про себя впервые озаботился уже всерьез. Его кровь не осталась здесь, на этой земле. Бережно, по капле, собранная вместе с палой листвой и пропитанной осенними дождями почвой. Кропотливо так, слой за слоем снималась земля, чтобы не пропустить ни капли, не единой молекулы. Едва он перенес их с Игорем на Дегель, явился сюда кто-то, кто вел их по цепочке горячего кровавого следа от самого монастыря. Для кого не были секретом его визиты к настоятелю. Тот, кто если не знал, то уж наверняка что-то домыслил, пронаблюдав за тем, что тут произошло. А что тут можно подумать, когда полуживой кандидат на тот свет вдруг чудесным образом исцеляется за счет чужой жизни, да еще и кого-то за шею тяпает. Вполне так однозначно тяпает.
Своя кровь, она не то что в пределах одного мира отслеживается, ее откуда угодно чуешь. И вся она где-то неподалеку, и какая-то тварь осмелилась наложить на нее свои лапы для своих гнусных целей. Везде, в любом уголке мирозданья кому-то да нужна если не его кровь, так душа, не душа, так тело, не тело, так еще что-нибудь, и желательно на тарелочке, а еще лучше – на коротком поводке. Будь оно все проклято! Чертова игрушка, всем ее так хочется!
Максиму даже дышать трудно стало на короткое мгновение, до такой степени взбесило это чувство неподконтрольности собственной жизни.
А потом вдруг защипало в носу. Воздух заметно посвежел, потянуло озоном, как во время грозы.
Мгла вскинула голову, вглядываясь в затянутое свинцовыми тучами небо. Максим с Игорем последовали ее примеру, как раз вовремя, чтобы увидеть темную точку, вспоровшую уплотнившийся от выброса энергии воздух.
- Патруль, - удивленно констатировал Игорь, невольно опуская руку на кобуру на бедре, - И главное, вовремя-то как! А не пора ли нам пора, господа любезные?
Максим молча с ним согласился, быстро вспарывая волокно для разрыва. Не вышло. Промежуток стягивался до того, как удавалось его стабилизировать.
- Шапкой накрыли, - прочел Игорь досаду, превалирующую среди эмоций под маской начальника.
- И что? – не поняла Мгла.
- «Шапка» - изобретение крайне полезное для отлова контрабандистов и представителей все редеющих рядов пиратства, - без энтузиазма пояснил Максим, провожая мрачно вспыхнувшим взглядом черную стрелку патрульного крейсера, - Силовое поле широкого радиуса действия, сводящее на нет любую попытку покинуть ограниченный участок через портал. Эксперимента ради было установлено, что даже от стационарных телепортов в зоне действия шапки толку не больше, чем от обычных дверей – дальше пары метров не уйдешь, - Он огляделся: просека тянулась в обе стороны ровной бороздой, теряясь в дымке неплотного тумана, - Не о чем нам с ними беседовать. Нас тут нет.
- Ножками? – догадался Игорь, с сомнением глянув на Мглу, - Девушка, как вы относитесь к марш-броску по пересеченной местности?
Мгла на мгновение застыла, глядя словно бы в никуда остановившимся взглядом, и, повернувшись к стене лесного массива, произнесла:
- В пяти километрах к северу пересечение магнитных полей. Может и уйдем, - и добавила, переводя оживший взгляд на Игоря, - Если нас прикроют.
Оборотень согласно кивнул, отступая к присевшим на границе просеки волкам. Максим первым нырнул в плотный подлесок. Мгла не отставала ни на шаг.
Бежать было легко, хоть и несколько непривычно. Не привык Жнец от кого-то убегать. Но азарт гонки уже захлестнул, подзадоривая дремлющую жилку авантюризма. Этакий вредительский задор полезшего на свое же поле и улепетывающего от самолично же нанятых сторожей. Ну не убивать же и впрямь своих людей? Хотя, конечно, так было бы проще.
Сейчас патрульные сядут у места последнего разрыва, перепеленгуют неудавшуюся попытку бегства, в полминуты переместятся, а дальше уже по ментальному следу. И все будет зависеть от того, насколько числены будут «наземные войска» Игоря.
Игорь нагнал их через пару километров, огромный, черный зверь, походящий на волка не более, чем солнце на уличный фонарь. Бесшумная тень, стремительная и смертоносная, скользящая среди частых стволов. Хорош, спору нет, невозможно не залюбоваться этой силой и целеустремленностью в чистом виде. А уж каков он был в своем истинном обличьи лингару, немудрено, что все женщины у них в клане по его милости перегрызлись.
Позади грянуло несколько выстрелов.
Мгла тонко свистнула, поднимая стаю воронья, с карканьем сорвавшуюся с голых ветвей. Птицы закружили над бегущими, поверх корявых крон, описывая широкие круги, и сплошным облаком ринулись навстречу преследователям. Мгла засмеялась, не заботясь тем, чтобы не сбить дыхание.
Напряжение в волокне чуть ослабло, видимо, упомянутое пересечение уже было близко. Но все же недостаточно.
Лес резко оборвался в поросшую чертополохом пустошь, холмистую, с неглубокими рытвинами, полными стоячей воды. Лишь миновав четверть утопающей в туманной взвеси равнины они поняли, что бегут по старым захоронениям, между невысоких могильных насыпей. Мертвецам не выкопали могил, просто накидав земли поверх тел. Там и тут дождем повымывало белеющие между пучками травы кости. Странные, призрачные тени отделялись от холмиков и тут же отшатывались обратно, словно решали в замешательстве, трогать случайных заброд или пусть бегут себе, куда бежали?
Потом мелькнула перед глазами какая-то безлюдная деревенька на пяток изб, единственным признаком жизни в которой было скрипуче проворачивающееся в илистой речушке мельничное колесо. И снова лес. Но уже ощутимо измельчавший, без подлеска, хоть сплетение нижних ветвей и создало непредвиденные трудности. Впрочем, звуки преследования затихли далеко за спиной еще до того, как они пронеслись по заброшенному кладбищу.
- В разрыв! – крикнул Максим, внезапно почувствовав податливый участок волокна, на бегу распахивая Промежуток чуть впереди, чтобы не сбавляя скорости влететь в развернувшийся провал вслед за рывком сиганувшим во тьму оборотнем и без усилия обогнавшей Мглой.
То-то удивятся патрульные, так никого и не обнаружив в периметре. Только вот какого лешего забыл Патруль в этой глуши? Координат этого мира еще ни в одной из предварительных сводок нет…

Вопреки ожиданиям ленточкой коробку не перевязали.
- Откроешь?
Максим выразительно посмотрел на Игоря.
- Понял.
Тот вышел, вернулся с пластиковым пакетом, завернул в него набухшую кровью картонку и вынес посылку. В подвал, надо полагать, в топку для мусора.
Как тут не закуришь?
Мгла неспеша осматривала комнаты. Обстоятельно. Дольше всего задержалась в комнате, которую Максим привык считать кабинетом. Перечитала названия книг на корешках, некоторые даже снимала с полки и листала. На гитару долго смотрела, как ребенок на впервые увиденного жирафа. Или слона. В общем, выражению лица было лет пять от силы. И бесконечное, незамутненное непонимание в глазах, больших, блестящих, как у лани.
- Что это?
- Музыкальный инструмент, - Максим если и сомневался в том, что она не валяет дурочку, то отправил сомнения подальше, - Гитара.
- Ты на ней играешь?
С ума сойти.
- Нет, печку топлю, - Максим не сдержал улыбку, - Мгла, зачем по-твоему люди держат дома музыкальные инструменты?
Ее ответ был серьезен и вовсе не имел цели оскорбить или сделать больно. Но он сделал. Так больно, что Максим даже удивился, ведь заболело в самом сердце.
- Люди на них играют, а что с музыкальными инструментами делают такие как ты я не знаю. Крадешь в нее души? – и уточнила, - В гитару.
Отвечать ей? Рассмеяться? Разозлиться? Выгнать или сбежать самому.
Максим взял гитару за гриф, оглянулся, хмурясь, как будто только заметил где они находятся.
- Идем.
И пошел, не оглядываясь, из своих комнат, вообще из дворца, обратно в парк, только уже не к беседкам, в другую сторону. Туда, где тянулись перевитыми виноградом и хмелем аркады янтарных галерей, как медовые воздушные замки, пронизанные лучами солнца.
Весна. На Дегеле теперь всегда весна. Ненастоящая, все сплошь климатические установки, но солнце-то светит! Золотое… как Настины волосы. И мелкое крошево розовых ракушек под ногами, и тяжелые прозрачные ягоды на гибких лозах, сладкие, как смутно помнящийся вкус крымского муската. И запах ершистых соцветий хмеля, тягучий, как кедровая смола…пустышка.
Все подделка.
Но только не когда он приходит сюда. Только не когда звук наполняет самым настоящим солнцем каждый листик, каждый камешек, пылинку, капельку невесть откуда берущейся росы. Тогда все это – и есть единственное настоящее, а за пределами теплого купола взмывающих в хрустальное небо звуков лишь сон, затянувшийся ночной кошмар. И ему нет места среди света и музыки.

Когда-то, еще в киевской музыкальной школе, прочили ему будущее незаурядного пианиста. Преподаватель, пожилой, несколько консервативных взглядов, на желание своего ученика перейти на класс гитары отреагировал изумленным:
- Зачем?! Максим, - он взял в ладони его руки и проводя большими пальцами по тонким суставам ласково продолжил, - У тебя руки пианиста. Гитара – грубый инструмент, когда пальцы потеряют чувствительность, будет уже поздно. Подумай, от чего ты отказываешься.
Он был влюблен в пианино, он не понимал, что никакой молоточек не извлечет по-настоящему чистый звук из струны так, как сделают это руки его ученика, эти уродливые, как паучьи лапы, чтобы там не плели по поводу изящества, худые пальцы.
Это гитара – грубый инструмент?! Максим бы рассмеялся в лицо старику, если бы не вколоченное с раннего детства почтение к возрасту. Мама постаралась, даром что ли педагог в семье? Да, наверно все дело в возрасте, старые люди вообще часто ошибаются и суждения у них странные.
- Я решил, - упрямо повторил он и учитель отступил.
Ни от чего он не отказывался. Отец уже тогда натаскивал его для Центра. В одиннадцать лет он вполне мог держать под колпаком целый район, от станции до станции метро и судьба странного маленького ловчего с неплохими задатками ткача и чего уж там, и аналитика в придачу, была заведомо решена. Нечего бойцу делать в консерватории. И мама на робкие попытки вмешательства получила язвительное:
- А ты, Ксюша, из сына бабу-то не делай. Бренчать на семиструнке своей и дома будет сколько влезет. Не мешай, женщина, у парня стержень есть, не место ему среди этих.
Художники, музыканты, поэты – «эти». В глазах Горова старшего – не пойми что по определению. Знал ли строгий родитель, что сын сам пишет музыку и стихи? И слова его песен заставляют слушателей, таких же подростков, которым по возрасту не положено еще задумываться ни о чем сложнее алгебры, смеяться или смахивать слезы. И что мама где-то в шкафу аккуратно складывает все его рисунки, акварели, наброски, хоть и не учился нигде, и рисовал что на ум приходило. А приходило всякое, поневоле оторопь брала, когда уже много позже, на просмотрах отснятого с памяти архивариусов отмечались совпадения картинок. Но об этом никто не знал.
Отец бывал резок. Особенно с теми, кого любил. И что такого в «банальной семиструнке» не желал понимать. Все по молодости бренчали во дворах, что тут такого? И спорить с ним бесполезно. Да и незачем, Максим и сам себя не очень представлял в консерватории. Совсем не представлял. А отлавливать мелочь вроде ошивающихся по окраинам полевиков или наставлять на путь истинный зарвавшихся домовых было интересно. Намного интереснее, чем нудные занятия в обычной школе и даже в быстро надоевшей музыкальной. Ну да, накатывало чуть не каждый день, вечером руки сами к грифу тянулись, но не под указку же? Просто хотелось и все. А через силу, когда голова занята чем угодно, но только не нотами, выходит криво как-то. То есть, для преподавателей – изумительно выходит, не придраться. Да только без души. И вот когда Максим понял, что люди, которые называют себя учителями, не умеют отличать музыку от набора звуков в верной последовательности, он и распрощался окончательно с музыкальной школой, не доучившись каких-то семь месяцев. Первый и последний раз не довел начатое до конца. Отец на радостях тогда ту самую, вскрытую черным лаком, семиструнку и подарил. Первая. Как первая любовь. Потом, конечно, он и сам покупал приглянувшиеся инструменты, но ту первую не забывал никогда.
А про «бабу» отец зря. Женщины на гитаре не играют, так, струны перебирают. Не слушаются их капризные неженки, конфликт полов, что попишешь - гитара, она ведь тоже женщина и слушается только в мужских руках.

Сколько воспоминаний…
Откуда они взялись? Зачем накатывают сейчас непрошенной, тревожной рябью? Это чужая, незнакомая жизнь, а его жизнь, вот она – шрамы, проклятье и рабство.
Струны плакали под пальцами, тоскливо, как прощаются, едва свидевшись на рассвете, солнце со звездами. Впервые за долгие годы не было покоя от звенящей тетивы струн. Больно было. И страшно. Солнце не высвечивало резные виноградные листья, темные, сухие, как прах на земле, где они сидели посреди зимы, и вместо золотых пылинок кружил под арками самый настоящий снег. Снежинки вились в нехитром танце со сквозняком, доносящим откуда-то со стороны запах горящих восковых свечей и невнятный шепот заупокойной молитвы. Серебряные ажурные звездочки ложились на волосы Мглы, сверкающие, как настоящие звезды, на бархате цвета воронова крыла. И не таяли. И в глазах сивиллы стояли слезы, которым она не позволит прочертить искрящиеся инеем дорожки по смуглым щекам. А как бы это было красиво.
- Прости меня, - она накрыла руками жалобно звякнувшие струны и вернулась фальшивая весна, еще хуже, чем эта зима в оледенелом сердце, - Но я должна была узнать. Мне надо было знать, действительно ли твоя душа проклята.
Максим провел ладонью по ее волосам, стряхивая гаснущие звезды на розовые ракушки:
- Узнала?
- Да.
- Проклята?
- Ты действительно хочешь услышать ответ?
Он помедлил с ответом:
- Хочу.
- Весь этот мир проклят. Каждый, кто рождается здесь, проклят от рождения, души обитающих здесь не очищаются, снова и снова возрождаясь с печатью грехов и преступлений. Это место – лимб, вне времени, откуда нет выхода. Но и входа нет. Не было. Ты знаешь, за что получает бессмертная душа проклятье?
Максим понимающе усмехнулся. Да уж, нашел о чем спросить, да он тут трижды, сотню, тысячу раз проклят и перепроклят.
- За убийство, надо думать?
Но Мгла покачала головой:
- За убийство душа обрекается на страдания. Любой из грехов наказуем, но понеся наказание, душа может возродиться чистой. И только проклятые, навеки застрявшие в лимбе души никогда не очистятся от грехов. Они ведь не могут его покинуть. Потому что они продались.
- Пока что все как раз про меня.
- Ты так думаешь? А если я скажу, что только твоя душа и не продана на весь этот мир?
- Ты ошибешься, - Максим удержал на лице улыбку, - И доказательство тому висит на шее у Александры.
К ее смеху, звонкому, легкому, словно не о запертом в пузырь обреченном мире они говорили, он готов не был.
- Ты, как твоя матушка! – воскликнула Мгла, не понять с восхищением или разочарованием, - Нельзя продать то, что тебе не принадлежит. Бедный мальчик, поэтому ты выморозил свое сердце?
- Мгла, ты вообще о чем? – вкрадчиво поинтересовался Максим, - При чем тут моя матушка?
- Твоя настоящая мать, огнекровый, так ведь вы себя называли когда-то? Та, что зачав тебя, немедля убила. И убила бы снова, узнай, что одна маленькая ошибка позволила сохраниться твоей душе. И она еще попытается тебя убить, как только узнает наверняка. Она уже догадывается, но не хочет, чтобы кто-то еще догадался. Кто-то, ради кого она уже раз пожертвовала душами тех, кто ее любил.
- Я не верю тебе, Мгла, - «Господи, дай сил не свихнуться!» - Моя мать – человек, ты что-то путаешь, девочка.
- Она так сказала? Да, Огнерукая мастерица лгать.
То, как Мгла это сказала. Нет, не голос и не интонация, а что-то… Не сказала – выплюнула…
Максим узнал ее. И не поверил. Но это ведь она?! Кто же еще!
Вот оно откуда, это чувство сродненности, он ведь помог ее уничтожить и часть ее существа, та, что не успела поглотить сходящая с ума Искра, досталась и ему. Чокнутая Темная, стертая со всех слоев реальности… Лимб? А лимб, это что, не-реальность?
- Зиам, - тихо назвал он ее прежнее имя, - Ты-то какого черта здесь делаешь?
Она отсела, хрустя ракушками:
- А где же еще мне быть? – она скривилась, - Вот так меня отблагодарил твой дед за верную службу - сделал смертной. И оставил здесь. Ждать.
- Ч-черт! – хотелось выразиться покрепче, но даже мат из памяти вдруг выпал, - В Аду бы вам всем гореть с вашими играми!
- Ада нет, мальчик, кроме того, что каждый устраивает себе сам, - она снова стала отталкивающе некрасива.
Ох, Игореха, почаще бы к твоим «чуйкам» прислушиваться, не зря тебе эта подружка не понравилась. И уж верить ей точно ни к чему. Но вопросов в предстоящей беседе с Дерейной прибавилось, ощутимо прибавилось.
- Дурак, - презрительно бросила Мгла, - Мальчишка. Огнерукая раздавит тебя, как вшу. Для нее ты и есть вша. Рассказать тебе про твоего батюшку? Про Имриса Светлого, зеленоглазого ангела, которому она предпочла полукровку?
Самое время вспомнить о пустоте в сердце и в голове. Пошла ты, тварь, по известному адресу. Эту историю мы знаем из первых уст.
Максим задумчиво погладил куклу, оперев подбородок на подтянутое к груди колено. Прикосновение к лакированному дереву необъяснимо успокаивало. Не верилось. Потому что не хотелось верить.

…кого я могу родить? Бога? Или тварь, от рождения которой мир захлебнется от ужаса…

Все чудесатее и чудесатее… Это ли не объяснение всему? Не потому ли его так тянуло к ней? Необъяснимо, иррационально, с тихой тоской и стремлением быть рядом.
Могла ли она убить собственное дитя? Она как раз могла. И она не ребенка убивала, упыреныша давила. От нечистой твари мир избавляла. Но почему ничего об этом не было в ее памяти?!
Сучество! Этого только не хватало. Еще и Настю приволокла. Догадывается? Или уже знает наверняка? Если даже он сам, ничерта не смысля во всех этих заморочках, почувствовал эту необъяснимую связь, неужели Дерейна, с ее-то тысячелетним опытом, ничего не поняла? Не было в загородном доме ни одного портрета с Имрисом. Зато была память о высоком зеленоглазом брюнете, прозванным Светлым за атмосферу света и радости, воцарявшуюся там, где он появлялся. И о нескольких месяцах насилия и страха. И о том, кто отравил его светлую душу ложью. И о том, как разгоралось в родных, бесконечно чужих глазах алое пламя.
Что она увидела, когда он, взбешенный ее бесцеремонным вмешательством, сиганул через разрыв просто к ней, и когда вырвался из-под контроля демон разрушения? Глупо даже надеяться, что можно посмотреть в глаза палача и не узнать их. К зеркалу подойди – вот он, портрет, с отца с матерью писанный.
Нет, тут же поправил себя Максим, отец с матерью в Симферополе, на Земле, далекой и ненастоящей, как чудной сон, там же где и братья с семьями, нелюбимые, но родные братья. А это… Незлым тихим словом все это!
- Знаешь, Зиам, - протянул он, поднимаясь с земли, - Я даже знать не хочу, зачем ты явилась на самом деле. Не для того, чтобы меня в генеалогии просветить, это точно. Но лучше тебе убраться, пока я не передумал соблюдать очередность. Ты – последняя связка. Вот напоследок я тебя и оставлю. Проваливай, упырица.
- Дегельский Упырь, - она поднялась вслед за ним, - В твоих устах это звучит как комплимент. Но единственный настоящий упырь здесь и везде, это ты. Еще Огнерукая чуть-чуть. Это вы, огнекровые - упыри, жрете всех и вся, хоть живое, хоть мертвое, и не давитесь. Куда там Темным до вас…
И вот это существо он целовал, обнимал, пусть недолго, но осязал всей кожей ее покорное, такое желанное тело?!
Не в правилах Максима бить женщин, но разве это можно считать женщиной? Поэтому он с удовольствием двинул сивиллу по скуле, так, чтоб отдохнула с полчасика и, оставив под зеленеющим пушистым плющом бортиком, отправился на поиски Игоря.
Что-то ему резко расхотелось шататься в одиночку, так и до беды недолго. Потому что когда слетела, как сухая шелуха, маска презрительного равнодушия, он разглядел и больше угадал, чем понял, что за выражение стыло в глазах Зиам.
Жажда мести. Вожделение. И черная тоска.
Что она предлагала ему? Убить Дерейну? Дура. Ничему ее жизнь так и не научила. И на что же она надеялась в итоге? Что притязания, не нашедшие отклика в душе матери, будут приняты сыном? Глупая паучиха, поймавшая в хрупкие тенета другого паука. Он не плетет паутины и, кажется, так беспомощен - бери голыми руками. Ей невдомек, что мнимая жертва ядовита насквозь - укуси ее раз и уже не будет спасения.

- Завяли помидоры? – беззлобно подцепил Игорь, увидев апатичное лицо начальника.
- Угу. Ботинки жмут.
Они не стали пренебрегать благами цивилизации и особым положением Дреморы, воспользовавшись для визита на Гиену личным портальным окном императрицы. Сколько можно по-партизански через кусты прыгать?
- Она страшненькая была, командир. И странная до делов. Что, проверка струнами, как обычно, осечек не дает?
- Все-то ты знаешь, - проворчал Максим, - Красота, понятие относительное. Язык у нее развязался.
- Это что ж сказать надо было, чтоб тебя так отвернуло?
- Ничего нового. Это Зиам. Мгла – это Зиам, понял?
Игорь присвистнул:
- В жизни бы не догадался. Я ее помню по-другому. Ну, то есть, ты ее помнишь по-другому. Помнил, - он вздохнул, - Беда с этими формулировками. В голове все путается. Да, везет тебе на извращенок, командир.
- В топку такое везение.
- И чего же она от тебя хотела?
- Не от меня. Гонялась за призраками. Я, как видишь, унаследовал фамильное сходство с предками.
- Ну, договаривай уже.
Максим подозрительно покосился на безмятежно улыбающегося Игоря:
- А то не понял.
- А я люблю когда ты перестаешь упрямого осла корчить. Что, командир, кровь – не водица? И кем тебе синеглазка приходится? Ну, по-вашему.
- Убийцей она мне приходится, хоть по-нашему, хоть по-твоему. Мыльная опера какая-то. Мамаша вроде как. Добить явилась.
- Ого! Во, закручено-то как. И что делать будем?
- Постараемся не загнуться, что тут еще сделаешь.
- А может ты ее сам… ну, пока не она тебя?
- Может и сам. А может и не так страшен черт, как его рисуют. Посмотрим, - Максим ощутил настоятельную потребность закурить, - Игорь, дай сигарету. Ты знал, что можно создать Печать и при этом не лишиться души?
- Мы сейчас переходим на язык метафизических простраций? – не отказал оборотень себе в удовольствии пройтись по любимым мозолям, извлекая из кармана пачку, подкуривая сразу две сигареты, - Это ты у синеглазки спроси лучше, вы с ней на одном языке разговариваете. А я не совсем понимаю, что именно ты называешь душой.
- А ты что душой называешь?
Разговор проистекал под домом Карины, на каменной скамье в тени исполинских кедров. Запах смолы и хвои так и норовил погрузить в совершенно неуместные сейчас воспоминания. Не время рефлексировать, раскапывать эту выгребную яму, в которую жизнь превратилась, надо.
Игорь потер подбородок, видимо, собирая «формулировки» в кучу и голосом заправского сказочника начал:

- Дома, когда-то давно, еще до моего рождения, и даже до рождения моего отца и деда, считалось, что не-смертные лишены души. Сравнивали, конечно, с людьми. Мир тогда был цел и прекрасен. Люди были другими, не такие, как сейчас. Как тут. И в сравнении со смертными действительно казалось, что души у нас нет. Мы не посвящали всю свою жизнь какой-то одной цели, будь то любовь, вражда, достижение высокого положения, богатство или о чем еще мечтают и ненавидят люди. Да и как посвятить бесконечную вечность чему-то одному? Или кому-то. Да и незачем. У нас и так все было: любовь, поединки, хмельные вина, музыка, замки и дворцы – золотые, серебряные, из солнечного света и водяной пыли, ледяные и сотканные из древесных крон. Как данность. Таков был наш дом. И были Владыки, - Игорь улыбнулся неожиданно мечтательно, словно и впрямь вспомнил этот незнакомый ему старый мир, - Гармония. Они наполняли мир светом и красотой. Своим светом и своей красотой, не оставляющей места всяким глупостям, вроде войн. Не такими они были как ты, командир, или синеглазка, вы как выпавшие из оправы в грязь драгоценные камни, а они были на своем месте и они были счастливы. И счастливы были мы все. Потому что когда Владыки смеялись – ярче светило солнце, когда грустили – шли теплые дожди, если расставались ненадолго – кружили метели и снег был похож на бархатные цветы. А когда они любили друг друга… Нет таких слов, не передать этого. А потом смертные узнали про нас. Пришли и сказали, что все это – обман. И нет нас на самом деле. И Владык нет. Не бывает на самом деле такой красоты. Они пришли со своими машинами, со своей завистью, своими войнами - и дом стал тюрьмой. Дед застал последних Владык. Тагор и Дакона. Рассказывал, помню, как вместо того, чтобы преклонится перед их совершенством, люди исполнились злобы за то, что собственный дом показался убогим, лишенный их света. Они ошибались, эти смертные, просто они не видели этого света, а то что предстало их глазам у нас, оказалось слишком ярко. Военные. Возможно, если бы пришли вместо них поэты или художники, судьба нашего дома сложилась бы иначе? И многие из нас поверили людям, поверили, что любовь наша – фальшивка, лишенная настоящего огня, наши вина – безвкусны, как вода, а слепящая красота наших Владык – нечиста и порочна. Откуда бы знать нам, что такое порок? А мы поверили. Ведь у людей есть душа. Они знают, где настоящее, а где мара. Уже потом, когда мы начали умирать, еще не понимая от чего и удивляясь, что это так больно, некоторые попробовали закрыть людям проход к нам. И вот тогда началось истребление. Наши миры так тесно переплелись, их было уже не разделить, как черное смешалось с белым, чтобы стать просто серым. И Владыки ушли. То есть, в преданиях говорится, что ушли. Их убили, командир. Нигде не упоминается, на чем поймали их, бессмертных и всемогущих, но они отказались от своего бессмертия и улыбались друг другу и на дыбе, и потом, на костре, а мир рвался и раскалывался на части от их боли и страха, пока не остались только смердящие тленом обломки. Да… - Игорь умолк и закончил чуть изменившимся голосом, - Что стало с моим домом ты видел. Ты правильно назвал то, во что он превратился – Рубеж. Граница между явью и навью. И мы стали действительно бездушны. Жестоки и беспощадны, ведь иначе от захватчиков было не избавиться. Красота ушла от нас. И свет стал тусклым. А дожди и снег – холодными, и назывались уже не Грусть и Печаль, и погода. И все мы узнали, как называемся сами, каждому нашлось имя, и одно имя для всех - нелюди.
Душа… Душа, командир – это то, что заставляло нас смеяться вместе с нашими Владыками, грустить с их печалью и радоваться их счастью. То, что мягко сжимает сердце от восхищения, когда смотришь на закатные краски и видишь не преломление света, а волшебство, выплеснутое на небесные холсты. Это душа трепещет, когда срываешь долгожданный поцелуй с девичьих губ, и она же плачет, если любовь оказалось дымом в зеркалах. Это она вскипает бурой пеной, если нанесено оскорбление, или ноет, жжет углем, когда причиняешь боль близким. Это душа, и никто кроме нее, знает, когда ты прав, а когда врешь сам себе. И чтоб мне сгореть на месте, если я жалею хоть на миг, что чуть не подох дома, если только так можно было вернуть миру Владыку! Хоть и такого малахольного как ты, не обижайся, командир. Стоило оно того.
Знал ли я, что твоя душа осталась с тобой? Странно, что ты этого не знал. Но я честно рад, что тебя отпускает. Сующий нос во все углы ты мне нравишься намного больше. Даже когда к черту на рога лезешь и приключения на свою задницу откапываешь! Все лучше, чем придурок, позволяющей чокнутой бабе из себя жилы тянуть. Я ответил на твой вопрос, командир?

- Сам придурок, - Максим переваривал услышанное, - Озадачил… Хочешь сказать, люди разрушили твой дом? Ни с того, ни с сего?
- Да нет же! Все ведь нормально было, просто что-то там у них случилось. Ох, ну я не интересовался никогда особо, что да к чему. Они верить перестали, понимаешь? Пока не видели – верили, а потом перестали почему-то. Смотри, Каринка бежит.
Максим посмотрел в сторону присыпанной гравием дорожки, вьющейся от ворот в высокой ограде до самого дома, трехэтажного резного терема, затерянного среди сосен и кедров. Карина действительно бежала, как маленькая девочка, раскинув руки, и Максим машинально шагнул ей навстречу, подхватил, закружил, звонко поцеловал подставленные губы. Игорь только фыркнул, прищурившись.
- Все-все-все, пусти! – немедленно начала она высвобождаться. Кошка. На руках сидит только по настроению, - Здравствуй, Игорь.
- Привет, сестренка.
Нет, конечно они с Кариной в родстве не состояли. То есть Игорь и Карина сестрой и братом не были. Но вот родственные связи бывшей Покровительницы и лингару оставляли простор воображению.
- Ну да, со мной можно и не здороваться, - со смешком заметил Максим.
- Я поздоровалась, - вирусолог чуть покраснела.
- Вот что, дети мои, - заявил Игорь, беря их обоих под руки и уводя к крыльцу, - Не знаю кто как, а я есть хочу. Наградил Господь начальничком, сам святым духом живет и думает все вокруг в хлебе насущном не нуждаются.
- Тебе хлеба дать?
- Это метафора была, командир. Мне бы мяса, - оборотень с немой мольбой воззрился на Карину.
- Макс, ты изверг! – она шутливо погрозила пальцем, - Почему животинку голодом моришь?
Игорь оторопел, даже локоть ее выпустил:
- Это я – животинка?! А если хвост тебе на шею намотаю?
- Вот что, четвероногие мои, - вклинился Максим, - Избавьте меня от семейных сцен. Как говорил один мой знакомый, все мы когда-то были людьми. Так будем же человечны.
- Мы – не были, - хмыкнула Карина.
- Он тоже не был, - улыбнулся Максим, - И его это ничуть не смущало.
- И вообще, «он» оказался «она», как выяснилось, - Игорь снова взял Карину под локоть, - Очень поучительная история, между прочим. О том, куда заводит чрезмерное любопытство. Да, командир?
- Ты не животинка, - задумчиво уставился он куда-то под козырек высокого крыльца, - Ты – ядовитая скотина, Игореха.
- Так есть у кого поучиться!
Оборотень довольно ухмылялся. Он, гад такой, всегда ухмыляется, если удается сбить с обожаемого начальства невозмутимость и заставить зачем-то изничтожаться в приступах самоанализа.

10.

Выгнать Игоря удалось примерно с четвертой попытки. Упрямый оборотень желал окончательно убедиться, что его кровь возымела ожидаемое действие и в ближайшие недели две-три Максим не будет опасен для всех теплокровных в радиусе досягаемости. А так же, что вменяемое состояние достигнуто и стабильно. И не потому даже, что его хоть сколько-нибудь трогало благополучие окружающих, единственное чем заботился оборотень – душевное равновесие хозяина.
Состряпал себе предохранитель? Вот и не возмущайся. Правда, временами, Игореха определенно перегибает. Одно дело повыкручивать суставы беснующемуся Дреморе, совсем другое – читать нотации уже собственно Максиму. И возразить же гаду нечего, кругом прав, даже когда четырехэтажным матом кроет.
Почему полез к священнику без защиты? Самый умный? Получил пряжу под сердце, счастлив? Хорошо хоть ниже пуля прошла, ни в костной, ни в мышечной ткани не засела. По театральным постановкам соскучился, мало тебе с Александрой веселья. Получил театр одного актера? Не ожидал, что у публики на Мефистофеля рука подымется? Так тебе, дураку, и надо!
Максим вытянулся поверх простыней на огромной кровати в центре комнаты. В отличие от спальни Александры, здесь зеркал не было нигде. Вообще. Не любил он зеркала последние лет шесть, а еще больше – то, что в них видел.
Надо бы высушить волосы после душа. Лень. И так высохнут. Состричь бы это безобразие к чертям собачьим…
Закрыть глаза, расслабиться.
Волокно менялось. Он чутко осязал эти незначительные вроде изменения, но сравнивая с состоянием восьмилетней давности, сегодняшнее волокно казалось почти живым. Мир менялся, менялась его структура, контуры его обликов протравливали ток и эти слабые волны льнули к Максиму, не радужные и переливающиеся, как в том, другом мире, который он уже и мысленно перестал считать родным, а давящим напряжением, окрашенным в темные, тяжелые тона. Странная это была жизнь во вздрагивающих в ответ на его любопытные прикосновения нитях. Скорее уж животрепещущая смерть. Работать с ней на светлую голову тяжело, облик отторгает попытки втянуть эту энергию, зато в ипостаси Дреморы – льется хмельным потоком, струится обжигающими ручейками…и разрушает. Все вокруг разрушает. Сжигает черным облаком, высвобождая из Истинных обликов токи, заставляет жадно пить жизни и тут же выбрасывать в волокно колючую жажду: еще! Еще жизней!
Ну, сейчас, слава Богу, зверь в узде, можно просто принюхаться к обстановке во дворце. Это очень удобно, пробежаться вдоль пронизывающих пространство нитей, заставляя их мерцать своим вниманием, и, словно объемную мозаику, не увидеть, но прочувствовать каждый уголок техногенного чуда Кристалла, каждого его обитателя, от людей и вещей, до хлипких, в сравнении с земными, духов, неуверенно покровительствующих каждому предмету. Духи здесь тоже недавно. И почему-то сложилось впечатление, что сосредоточились они преимущественно вокруг его лично особы. С чего бы вдруг?
Что-то такое почудилось вчера в волокне, смутно знакомое, и вместе с тем новое, чего не должно тут быть. Но как-то не до того было. Как послевкусие от глотка вина помаячило беспокойство и сгинуло, вместе с непривычным напряжением в Вязи.
Максим скользил сознанием среди переплетений энергетических оболочек и связующих волокон, растворяясь в каждом из обликов в отдельности и не отождествляя себя ни с одним из них, пропитываясь эхом сотен, тысячей образов, мыслей и желаний…
…и споткнулся о встречное внимание.
Он рывком сел.
Состояние, близкое к потере сознания – воздух в легких стал колом, в ушах звон, перед глазами отпечаток спальни в негативе. Мгновенное узнавание, как электрический разряд по нервам.
Шок. Радость. Страх. Гнев.
Как давно сердце пропускало удары именно так, не от парализующей ярости, а от диковатой смеси почти забытых оттенков чувств. Оказывается, он еще не разучился чувствовать.
Дерейна…
Нашла.
И ей жаль, но…
Какого черта?!
Ах, наша песня хороша… Не выйдет!

Он опять застал ее врасплох, как когда-то, целую жизнь назад, на пороге сказочного замка в Марьино. И напугал уже всерьез.
Вывалился из Промежутка просто посреди комнаты, покрыв изморозью бежевый ковер на полу, выхолодив мгновенно подернувшееся пленочкой тонкого льда кофе на заиндевевшем чайном столике.
Опасность. Как кошачьи коготки по спинному мозгу.
Максим увернулся от целившей в сердце пули, меняя налитыми сталью нитями волокна траекторию полета серебряного шарика.
И еще одна в голову.
Молодец Краев, отличная реакция, но у Жнеца лучше. Мимо.
Фигурка Дерейны вспыхнула голубоватым покровом пламени, пауза, один миг звенящего безмолвия – и рев огненной стены, от пола до потолка, оплавляя и выбивая стекло, выжигая пластик.
Огонь прокатился по венам - вкусный, живой. Вот и обсох заодно.
Максим засмеялся, впитывая, пропуская насквозь и только подливая масла в бушующий огненный шторм, накидывая петля за петлей, послушные нити волокна, напоенные силой Первородного Огня, на отброшенного ударной волной Владимира. Чтобы не мешал. Пусть полежит тихонечко в сторонке, пока Жнец получит ответы на несколько вопросов.
Дерейна оборвала поток пламени, улыбаясь чуть встревожено, но понимающе:
- Хорош.
Максим оглянулся: обугленные стены, дымящиеся головешки вместо мебели, выбитые стекла и двери. Ах, да! От одежды остались лишь следы сажи.
Эка невидаль, облики-то посохранялись.
Он быстро влил в волокно посеревших обликов ток, восстанавливая видимые оболочки предметов. Четыре-пять ударов сердца, пока вязко струиться с кончиков пальцев энергия – и комната в первозданном состоянии за исключением стойкого запаха гари. Даже одежда на месте.
Дерейна продолжала улыбаться, скользя взглядом по его фигуре.
Вот она о чем. Да, видок тот еще: на голове спутанные космы бесцветных прядей, свесились на грудь, поверх тавра Дворов. Перекрученное жгутами жилистой мускулатуры обнаженное тело под налетом копоти – Дегельский Упырь собственной персоной.
Максим криво усмехнулся, разводя руками.
- Уж какой есть, - он наложил еще несколько слоев заслона на Владимира, медленно высвобождающегося из накинутых на скорую руку петель.
Искра побледнела:
- Не надо…
- Что? – Максим чуть сдавил вытканные барьеры, Краев издал сдавленный стон, - Что такое, Дерейна? Не нравится чувствовать свою беспомощность? Не любишь бояться? – он нарочито медленно приближался к ней, отступающей, со все явственнее проступающим беспокойством на лице, - Это не Земля. Не Край. Не Рубеж даже. Это мой дом, не твой, Владычица. Что же ты даже не поздоровалась, придя ко мне? Возможно – за мной? Нехорошо брать чужие вещи.
Максим приблизился вплотную. В груди заныло, непривычно, тревожно. Она вздрогнула на прикосновение, но не оттолкнула. Замерла, затаила дыхание, но выдержала тяжелый взгляд, не отвернулась от его лица – отражения ее собственного, не уклонилась от невесомо пробежавших по щеке пальцев.
- Ты сильнее, - признала она, - Сейчас. Но зря беспокоишься, чужого мне не надо.
- А, так ты пришла свое взять? Дерейна… Я не твой. У меня уже есть хозяйка, - кривая улыбка делала его лицо похожим на циничную маску, - Кому как не тебе знать силу однажды данных обязательств…
- Ну и что вы опять не подели…
Максим резко обернулся, не обращая внимания на скользнувшую в сторону Искру, на громыхнувший звук выстрела, на металл, навылет прошивший горло – в дверном проеме стояла Настя. Такая, как запомнил он ее с последнего дня своей полузабытой человеческой жизни, и никак не мог он связать воедино направленное в его сторону дуло Макарова, испуг на ее лице и разорвавший гортань свинец.
И сразу же еще одна пуля под левую ключицу. И чуть ниже. В плечо.
Он считал отдающиеся эхом выстрелы, припечатанный к скользящей за спиной стене, ничего не соображая, не чувствуя боли, медленно оседая на пол.
Зачем они Настю-то сюда приволокли?! Зачем вмешали в эту грязь девчонку?!
И почему она стреляет?.. В него стреляет…кого боится?
Пятый выстрел все же попал в сердце и пробудил взревевшего от безудержной ярости зверя.
Дремора захохотал, послушно хлынула в побагровевшую сетку облика энергия, мгновенно сращивая раны уязвимой телесной оболочки. Срастающаяся плоть выталкивала кусочки горячего металла, а Жнец уже пустился в пляс, в котором каждое па было движением смерти. В недоступной смертным скорости он сцепился с Хранителем Дерейны, скинувшем ослабшие на короткий миг путы волокна вместе с человеческой личиной. Теперь-то роль Владимира в тандеме с дочерью Феникса была ясна как никогда!
Черные когти демона вгрызались в тело до кости, а Дремора жадно пил восхитительный на вкус коктейль его жизни, глубокие борозды сходились сразу же вслед за чертящими их когтями. Лишенный смысла крик женского голоса обозначился раздражающим обострившийся слух фоном, на котором еще приятнее оказалось, отвлекшись от задохнувшегося Хранителя, вцепиться в хрупкую шею, его исторгшую.
Шестая пуля вошла в висок, выпущенная почти в упор. Голова дернулась, руки выпустили золотые перья, взгляд нашел новую жертву.
Что Жнецу эти раны? Досадные ссадины, отвлекающие от пиршества.
Смутно знакомые, полные ужаса глаза красиво почернели от расширяющихся зрачков, когда холодная ласка смерти оплела тонкими пальцами Дреморы искаженное страхом девичье лицо. Ее жизнь еще слаще, чем эти полубожественные субстанции в обликах еще не уничтоженных, но уже поверженных противников. Человеческая жизнь…
…и сокрушительной силы удар под ребра.
Что-то хрустнуло.
Выдох. Больно. И уже не вдохнуть...
Его отбросило от полубессознательной жертвы шагов на семь, приложив обратно к стене, возле которой настигли первые пули, все еще мокрой от его крови, натекшей в стоячие лужицы на пол. Оглушенный, сбитый с толку, Дремора мотнул головой, рассеивая ставший перед глазами туман - в поле зрения попала нависшая над ним исполинская фигура. Зло зарычал, снова стягивая в себя ток по звенящим от напряжения волокнам, выправляя проломленные ребра… и опять не успел дотянуться до источника восхитительно чистой, жизненной энергии.
Рука, примерно втрое крупнее его собственной, резво намотала на запястье длинные волосы, несколько раз с силой припечатала загудевшую голову к каменной плите пола. Головой об камень – это не пуля в висок, это как по медному ведру да кочергой. Когда ведро на голову одето.
Дремора яростно тянул из этого огромного, неимоверно сильного существа ток, проскальзывающий, как вода, и как вода бесцветный. Бесконечно, бессмысленно, в панике вспоминая, что это за существо и почему нельзя его убивать…
…нельзя убивать самого себя.
- Угомонился? Или еще поддать? Нервенный ты мой, собака бешенная. Иди-иди, говорит, Игореха, я посплю часок перед охотой. Куда ж тебя черти-то понесли, а, командир? Что ж тебе, идиоту, не спится-то… – приговаривал Игорь, скручивая его, уже едва-едва сопротивляющегося, больно оттянув назад голову за все еще намотанные на руку, припорошенные пеплом пряди, - Мне что, день и ночь тебя караулить? Может спать рядом, в туалете свечку держать? Ну, все-все-все, хорош дурью-то маяться, слышишь? – он присел под стенку, устроив обезвреженного Жнеца у себя на вытянутых ногах, кивая на его бессильный скрежет зубов, но волос не выпуская, и руки так заломив, что остро выступили лопатки на спине, терпеливо ожидая, когда начнет гаснуть алый блеск в глазах, - Ну, давай уже, командир, возвращайся что ли. Побуянил и будет. Вон, людей напугал как… Отпустило? – налитое каменной твердостью тело обмякло, пылающий в зрачках огонь затянуло густой чернотой, взгляд снова стал осмысленным…виноватым, - Достал ты меня, командир. С возвращением.
Игорь разжал руки.
- Долго ты, - Максим обессилено привалился к груди Игоря, не решаясь повернуться, чтобы увидеть, что успел натворить за эти несколько секунд.
- Это не я долго, это ты, горе луковое, больно резвый, когда не надо.
«Напуганные» медленно приходили в себя. Владимир вяло махнул рукой, показывая, что с ним все в порядке, и Дерейна переключилась на Настю, торопливо восстанавливая смятую сетку чуть не досуха выпитого Дреморой облика.
Максим не видел этого, только чувствовал жалящие спину взгляды, не находя в себе моральных сил встретить их лицом, но видя себя Настиными глазами – кровожадное чудовище. Безумное, неуправляемое, остановить которое под силу только такому же чудовищу. Вон, надавало одно другому по голове, потом обняло и не понять до конца - какого рода привязанность держит их вместе?
Наслушалась уже дворцовых сплетен.
Настя его не узнала. Вот, то единственное важное, что уловил он в мечущихся мыслях девушки. И ни Искра, ни Краев не сказали ей. Поэтому она и стреляла, думала, он убивает их. Защитница. Оно и к лучшему. Хорошо, что не узнала. Тем легче будет с ней распрощаться уже навсегда. Снова.
Наверное, мысли красноречиво отразились на лице. Игорь сочувственно хлопнул по плечам, вопросительно приподняв брови – уходим по-английски или будем извиняться за учиненный беспорядок?
К черту. Эффект неожиданности утрачен, теперь Дерейна не сможет его выдернуть из этого мира. Неужели она не понимает бессмысленность своих планов? Дегель просто позовет его обратно и все, никакие барьеры и чары не удержат.
Кстати, о чарах…
Максим сел рядом с оборотнем, прислонившись к нему спиной – на липкую от собственной крови стену облокачиваться не возникало ни малейшего желания. Что за день такой? Все как сговорились в попытках его пристрелить.
Настя смотрела, как на диковинного зверя в зоопарке, что умудрился цапнуть сквозь прутья вольера - и со страхом, и с желанием поквитаться, и с известной долей любопытства, замешанного на любви к экзотике. Не поняла еще, что только чудом в живых осталась – опоздай Игорь еще хоть на долю секунды…
Что за дивный экземплярчик, этот Дегельский Упырь. Шизофреник чистой воды. Ох, паршиво-то как. Уже и подзабыть успел, каково это, реагировать эмоциями на эмоции. Не очень-то приятно. Где там наш хваленый пофигизм? Пошли все к черту. Восемь лет назад надо было спасательные операции проводить, а теперь некого уже спасать.
От Владимира неожиданно потянуло ревностью. Уж не к Искре ли?!
А Дерейна, как так и надо, всех привела в чувство, навела лоск, с царственным видом устроилась во вновь восстановленном кресле у дважды уже уничтожаемого и реконструируемого чайного столика. Вместе с кофейником и собранными по осколочку чашками.
- Сочтем происшествие досадным недоразумением, - невозмутимо предложила она, закидывая ногу на ногу.
Улыбка Дерейны сочилась медом, а темно-синие, до черноты ночного неба, глаза предлагали подыграть и не усугублять ситуацию. На все его вопросы она ответит позже. Без Хранителя.
Подгнило что-то в Датском королевстве… У Искры секреты от Краева?
Максим поднялся на ноги, выплетая на ходу вокруг бедер некое подобие полотенца – видимость приличия превыше всего. Откуда бы эта неожиданная стыдливость?
- Да, как-то неловко получилось, - ответил он ей копией ее улыбки, - Уж не обессудьте, последний час был не самым удачным в моей жизни. Как-то, знаете ли, выводят из душевного равновесия, попытки отправить на тот свет.
- А вы в следующий раз стучите, прежде чем врываться в чужую спальню, - елейным голоском предложила Дерейна.
- Непременно, - пообещал он в тон ей, - А вы в следующий раз не лезьте без приглашения в чужую голову.
Тупо-то как, прости Господи! Низкопробный фарс.
Игорь пробормотал сзади что-то про неугомонных искателей приключений на свою задницу. Вполголоса, чтобы услышал только сам «искатель».
Пауза начала затягиваться. И сказать нечего. То есть, слов-то как раз предостаточно, но все они предназначены только лишь Искре, ей одной. О! То, до чего Максим додумался за эти восемь лет, ей определенно не понравится.
Он оглянулся на злополучную стену с двумя глубоко засевшими серебряными пулями, подошел поближе, внимательно изучая искусную пряжу наговора. Похож. Но не то. Это сама Искра плела, ее вычурные узелки. На пуле из мушкета отца Конрада была более грубая работа. И эта пряжа должна была просто обездвижить, а та – именно убить.
- Что-то интересное? – ледяным тоном поинтересовался Владимир.
- Не очень, - откликнулся Максим, делая Игорю знак, что пора уходить, - Померещилось. Тонкая работа, - подарил он Дерейне клыкастую улыбку, заставившую Настю испуганно вскрикнуть, - Слишком броско, за версту несет чужим миром. Надо быть идиотом, чтобы подставиться под такие.
Дерейна вернула оскал:
- Меня подвела обычная педантичность. В следующий раз не буду мудрствовать лукаво, заряжу на поражение.
- Буду иметь ввиду, если уж доведется как-нибудь вновь войти без стука. Что ж, господа, позвольте откланяться, - он заколебался: не переиграет ли, уйдя через разрыв? В принципе, уже наловчился расходовать на Промежуток минимум энергии, можно и покрасоваться. Да только стоит ли? – Всего доброго, не буду кривить душой – очень хотелось бы, чтобы это была последняя встреча.
Настя не совсем искренне с ним согласилась, Владимир засомневался в правдивости этих слов, Искра же дала четкий образ места и времени. Чудная троица. Что самое смешное – никто из них, идя сюда, не верил, что их поиск даст результаты. Ну, может, Настя на что-то надеялась. Даже продолжает надеяться, вон как Игоря глазами ест, уловила сходство, горит желанием расспросить, выяснить. Чувствует – не спроста, не бывает таких совпадений. А его самого не узнала. Или не захотела узнать? Не очень-то похож Жнец на старшего ловчего Горова - мать родная не узнает. Он сам себя еле узнал, когда увидел в зеркале сразу после памятного боя на Кровостоке. Сначала подумал – из-за клятвы, что вступила в действие с момента убийства, потом сообразил – это так он и выглядит на самом деле, изменения, начавшиеся еще с инициации в Перевальном, полностью завершились под Плетью. Но надо было увидеть еще раз Дерейну, чтобы окончательно понять, откуда взялась эта треклятая красота.
Максим распахнул Промежуток, решив до конца доиграть роль порабощенного демона. Для Насти. Она ведь так его видит? Все-таки, в беспорядочной смеси ее чувств присутствует и восхищение, пусть полюбуется.
Прости, девочка моя, но лучше тебе и вправду видеть просто потустороннюю тварь, к людям отношения не имеющую.

- Да ты нарасхват, командир, - заметил Игорь, игнорируя выразительные взгляды, предлагающие убраться, - У священника пуля заговоренная, откуда ни возьмись, синеглазка эта тоже на тебя виды имеет, девчонка, которую ты чуть не слопал, та вообще ради тебя к нам в преисподнюю полезла. Ну, насчет того шустрого демона утверждать не стану, но на месте преподобного Конрада он бы не промахнулся.
- Промахнулся же, - равнодушно отозвался Максим, оставив попытки выпроводить оборотня, - И Настя не ради меня, она за человеком шла.
- А ты кто? Пока следишь за тобой – вполне такой человекоподобный себе, - Игорь по-хозяйски нырнул в ванную, зашумел водой, - Иди сюда, психованный, спинку потру.
Ну, это уже слишком!
- Игорь! Пошел вон! Я ценю твою заботу, но я уже в норме. Все, свободен. Иди лучше лошадок проведай. Через час выдвигаемся.
- С тварями этими дикими есть кому возиться. А когда ты в норме, командир, мне виднее, - из ванной вырвалось облако душистого пара, - Фу! У тебя что-нибудь не такое вонючее есть?
Максим с обреченным стоном швырнул было сотворенное полотенце в угол, подумал, расплел обратно, уже переступая порог ванной комнаты. Выложенная темной плиткой глубокая купель успела наполовину наполниться горячей водой. Игорь, отфыркиваясь, перебирал флаконы с мылом, шампунями, чем-то, охарактеризованным как эфирные масла.
- Игореха, нафига? Я этой дрянью все равно никогда не пользуюсь. Все, выйди вон! Ты меня смущаешь.
- Скромный нашелся! Давно ль вернулась сия стыдливость? Ныряй, давай! Мне твои прелести до лампочки. Обмозгуем нашу ситуацию.
И это правда, в отличие от всего мира, ему действительно до лампочки. Как он тогда выдал: «Мой род служит и хранит, а не обладает! По красоте твоей неземной пусть сильфы чахнут». Гордо так, с достоинством. И отлично, замечательно просто! Иного и даром ненать, и за деньги не предлагать. Сильфы, правда, тоже «чахнуть» не стали, со всей своей небожительской непосредственностью в ножки поклонились и предложили примерить Венец Ветров. Это вроде как символ высшей власти у них.
Игорь с сомнением принюхался к пузатому флакончику и уронил несколько капель его содержимого в воду. Свежо. Ничего такой запах, бодренький.
- Воняет от тебя, как от жертвы взрыва на заводе пластмасс, командир, - сообщил он, поболтав рукой заблагоухавшую воду.
- Развоплощу, - пригрозил Максим, - Какую ситуацию?
- Развоплощалка не сломается?
Совсем нюх потерял!
Ни додумать про теряющих нюх, ни возмутиться все возрастающим хамством Максим уже не успел – Игорь толкнул в воду.
- Развоплотит он меня, - хмыкнул оборотень, отступив от края купели пока Максим, отплевываясь, выныривал, и торопливо предупредил движение многообещающе сложившихся в знак изгнания бестелесных сущностей пальцев, - И кому хуже будет? Себе же кровь попортишь, а сколько там уже ее за сегодня повытекло, а? То-то же!
- Игорь, ты когда-нибудь допросишься, - зло прошипел Максим, но полусвязанный узел пряжи распустил: нервы нервами, но изгнать истинную сущность из физической оболочки, по структурной памяти собственного же облика воссозданной и своей же кровью наполненной, это все равно что наживую себе руки-ноги оттяпать, - Иногда я не понимаю, зачем вообще тебя терплю.
- А ты про мораль свою, про совесть вспомни, - предложил оборотень, обойдя купель кругом и с комфортом усевшись на широком подоконнике, - Он терпит. Катастрофа ходячая. Ничего, если я пейзаж закрою?
- Я бы не возражал, если бы ты дверь с другой стороны закрыл. Давай, шокируй меня своими умозаключениями, - Максим искренне понадеялся что скепсис в голосе был более чем ядовит.
Игорь издевку пропустил мимо ушей, порылся в карманах, нашел пачку сигарет, с наслаждением затянулся, прикуривая от спички. Уникально. Где он на Дегеле спички берет – загадка природы.
- Будешь?
- Глупый вопрос. А вообще, давай. Контрабас?
- А то! Дурного не держим.
Курить Максим то бросал, то снова начинал. Сейчас вроде как снова решил бросить. Видимо, недостаточно твердо решил. Одно время он даже баловался той дрянью, на которой Маха сидит. Но не долго. После того, как пару раз занесло в места, навеянные подсознанию галлюциногенами, как-то опасался – Промежуток, открытый в таком состоянии запросто может вынести в среду, не пригодную ни для какой формы жизни. Хотя, не закинь тогда в мир, про себя окрещенный местным Рубежом (уж очень похож он был на тот Рубеж, представление о котором сложилось из почерпнутых у Дерейны образов), не встрянь он в мелкую заварушку с престолонаследием и не будь Дегель так поглощена разборками с храмовниками, что не обратила внимания на несколько дней его отсутствия… М-да.
Игорь подкурил и молча протянул вторую сигарету. Чудно выходит, стоило столько усилий прилагать на искоренение пиратства, чтобы потом пуститься во все тяжкие в личных целях? Ну, суррогат непотребный растят на имперских табачных плантациях, невозможно же курить, как тут с контрабандой не связаться?
Лицом оборотень все равно мало чем походил на человека. Выдавала текучесть черт, непрестанная смена цвета глаз и нет-нет, да проглядывающие в плотоядной улыбке волчьи клыки. А скалился оборотень постоянно. Хотя в редком состоянии глубокой сосредоточенности игра нечеловеческой мимики замирала и лицо становилось знакомым до желания перекреститься. Образно выражаясь. В церкви Максим всего раз был, когда крестили, и особой веры за собой не замечал никогда. Может и зря?
А Кавказ так брызгал из-под сдвинутых черных бровей обсидиановым взглядом. И горбатая переносица так же чуть искривлена – в четырнадцать лет Груздю сломали нос в драке. Что он сделал с этими несчастными история умалчивала, но зная его нрав, можно предположить что разбитыми лицами обидчики явно не отделались. А уж фирменная двумысленная ухмылка чего стоит. Губы только растягиваются, а уже понятно – сейчас гадость брякнет. Как странно и вместе с тем правильно воплотились эти детали в оборотне.
На Рубеже, в своем истинном воплощении, он был лингару, не элементаль и не Покровитель, тотемное божество полиморфов - черный волк, хранящий тропы смерти. И когда Максим, принятый там за одного из вернувшихся Владык, предложил забрать ожидающего смертной казни бунтовщика с собой, перечить ему не посмели, рассудив, что если Смерть лично явилась за преступником, значит так и должно было произойти. Что характерно, так считал и сам Игорь, даже после подробнейших объяснений из области истории собственно появления Дреморы в этом мире. Но отказ от Венца одобрил. Дескать, нехорошо отмечать своей благосклонностью какую-то одну из первородных рас.
- Дырку протрешь, - Игорь вернулся на подоконник, - Не нагляделся еще? Пора уже мне начинать тебе мозги зондировать.
- Кошмар. Я породил монстра, - пробормотал Максим, стараясь не намочить сигарету, - Тебя ситуация какая-то волновала.
- Куда тебя синеглазка твоя позвала?
- Она не моя. На Гиену.
- На защиту не скупись, командир, эта птичка легко тебе глазки выклюет, моргнуть не успеешь. Твоя-твоя она, командир, не сомневайся. На вас разок посмотреть и козе все понятно – родственнички. И демон ее это тоже почуял.
- Игорь, не перегибай. Дерейна действительно из тех Владык, на которых на Рубеже молятся, но меня ты зря в их семейку пытаешься приплести.
Оборотень недоверчиво прищурился:
- Ты, командир, или очень хорошо притворяешься, или вправду дурак. Мой род служил Владыкам от момента сотворения, как ты выражаешься, мирового полотна. Уж кого-кого, а собственных правителей мы узнаем в любом обличии.
- Будем впадать в метафизическую прострацию?
- Будем. Но попозже. Ты не надейся, что она спокойненько вернется в свой мир и тебя в покое оставит, не для этого она позволила Каринке вены себе иголками истыкать. Или будем делать вид, что все еще не в курсе?
- Ты-то почему в курсе, - пробормотал Максим, озадаченный подобной осведомленностью. Он сам понял откуда взялась модификация вируса только уловив связь с Дерейной.
- Нюхом почуял, - заухмылялся Игорь, - А самое непонятное во всем этом – почему наговор на пуле преподобного Конрада это тоже учитывал. Любопытненько?
- Хреновенько.
Максим поздравил себя с зарождающимся тупоумием. Не обратить внимания на такое очевидное свидетельство заблаговременно спланированного вмешательства. Значит, сходство почерка с рукой автора памятной Плети заметил, а явно привнесенные коррективы в соответствии с изменившимся составом крови проигнорировал. Кто знал о последнем подарке императрицы? Вся так называемая знать, ни много ни мало – человек четыреста. А кто знал где и как выбирает ловчий дичь для охот? Круг сужается – Маха, Карина, еще двое ловчих из лично Максимом отобранных гвардейцев, но точное место и личность жертвы знали только двое. Он сам и Игорь. Тупик.
- Получается, это мы сами с тобой, Игореха, меня пришить решили, - мрачно высказался Максим.
Игорь только руками развел, дескать, а я о чем же?
- Надоел ты кому-то, командир. Хуже горькой редьки.
Максим развеял окурок в атомную пыль и прикрыл веки:
- Нашел чем удивить. Я тут как минимум каждому второму мозоли отдавил, пока помогал Дегель ее империю возводить.
- Не, командир, ни у кого из окружения императрицы на тебя рука не подымется, любят они тебя дюже, - он гадко ухмыльнулся, по голосу слышно было, - Я бы сказал, пылают роковой страстью! Тем более, больше половины из них слишком плотно с тобой завязаны. Это кто-то со стороны. Какие-нибудь лично с тобой не знакомые борцы со вселенским злом.
- Издеваешься?
- Ага, пытаюсь. А что, не тянешь на вселенское зло?
- Ну какое же я зло? Так, мелкая нечисть.
- Угу, мелкая. Мельче не бывает, - Игорь помолчал, - Не надоело еще с Дегель играться?
- Игорь, мне очень жаль, что до тебя никак не дойдет эта простая истина – она держит меня за горло. Думаешь, если бы я знал, как сломать Печать, не сломал бы?
- Думаю, тебя надо хорошенько пнуть, для задания верного направления мысли. Ты вот, отнекиваешься, дескать, к Владыкам никакого отношения не имеешь. В зеркале себя видел? Синеглазка, значит, имеет отношение, а ты, как с нее писаный, так, побелить-покрасить? А кому, скажи-ка мне непонятливому, еще под силу вот то, что ты со мной сделал? Чего ты там пояснял так вдумчиво, про облики, про Вязь там, про всякое? Никому из людей не дано шутки шутить с жизнью и смертью, а ты, весь такой ни при чем, раз-два – и готово! Живи, Игореха! Даже имя дал, настоящее вспомнить не могу. Опять будем отпираться?
Все это Максиму в голову уже приходило. Но исключительно в виде посторонних мыслей. Ну, восстановил облик Груздя и восстановил. Наложил на полуказненного оборотня. А кем надо быть, чтобы стертое из Вязи заново выплести? Да еще и с чуждым самой человеческой природе обликом намертво спаять. Порой сам терялся, кто сейчас рядом – оборотень или человек? Две памяти, две разные жизни заключенные в одно, бесконечно дорогое существо, единственное, которому можно доверять. Коротка память стала. И ведь не забылось, что работать с волокном на уровне Вязи под силу только детям Пределов, просто не вспомнилось ни разу. За несколько лет – ни разу он не соотнес изменения в волокне с собственным присутствием в этом мире. А эта повальная истерия вокруг его особы? Ч-черт! Без фиксаторов в Вязи ковырялся все эти годы, а уж что с волокном творилось, когда к его ниточкам свои пальчики Дремора тянул…
И ведь Игорь регулярно порывался глаза открыть, только в словарном запасе Груздя таких слов нет, чтобы доходчиво мысли выражать, а в родном языке лингару и не было никогда понятий даже о волокне. Там все это на уровне мракобесья средневекового воспринимается. Да и самому удобнее было отмахиваться до поры до времени, только времена что-то беспокойные наступили, не пора ли за ум браться?
Ладно, со всем этим надо переспать, а там и как клятву Вязи обойти можно придумать. Многое еще неясно, но надо полагать, Дерейна внесет определенную ясность в ближайшие часы. Не очень-то она спешила, наверняка новую комбинацию рассчитывала. С учетом всех переменных. Вопросы, вопросы. Сразу после охоты. Сначала – разобраться с таинственным недоброжелателем.
- Что я вижу - свет снизошедшего озарения! У тебя, командир, лицо такое выразительное. Дошло наконец?
- Игорь.
Максим внимательно посмотрел на собеседника, мысли уже занимало совсем другое: странно, но после всех утренних злоключений не было привычного ощущения выжатости. Даже скорее напротив – тонус на максимуме, лихорадит жажда деятельности.
- Да, еще с утра меня так звали.
Смотрите-ка, паясничает еще.
- Кого ты мне там в лесу приволок?
- Веду, - оборотень самодовольно оскалился, - Не перевелись еще в нашем мире настоящие посвященные. Крепкая штучка, обычный человек после такого на пару шагов отползти бы едва смог, а она дернула, как тот высс, только ветки… затрещали…
Игорь умолк на полуслове. Максим неспешно переместился к ближнему к окну краю ванны, уперев подбородок в сплетенные пальцы.
Воистину, утро откровений! Ну почему они накатывают с такими опозданиями?
- Вот, дерьмо.
- Почему же, - Максим довольно заулыбался, - Зато теперь мы знаем, что убивать меня никто не собирался. Пока, во всяком случае.
- Не смешно, командир.
- А кто смеется? Я только что вырос в собственных глазах – такая цаца, посвященную скормили. Давай, Игореха, напрягай память, каким именно элементам она была посвящена?
- Жизнь, Огонь и, кажется, Металл, - Игорь немедленно закурил следующую сигарету.
- Вот оно что, - протянул Максим, наблюдая, как гаснет, набирая разбрызганную по полу воду, отброшенный Игорем окурок, - А я еще удивился, надо же, как легко удалось с Парочкой расправиться. Значит, осталось еще три связки. Потом, скорее всего, пройдутся по чувствам.
Оба отлично поняли, о чем речь.
Жертва. Старый, как этот мир, Ритуал, из тех, что с заглавной буквы и не без участия тех, кого принято называть Богами. Согласно бубнежу Ордена, два враждующих божества придут в мир смертных, одно воплотится в невинном новорожденном младенце, другое в олицетворяющем все пороки грешнике. Они сойдутся в последней битве, после которой и наступит собственно конец света. Опять. А в ком сосредоточено больше зла, как не в Дреморе? Рученьки в крови по самые плечи, душа сдана на хранение хозяйке, чужие души жрет на завтрак, и нет среди приближенных императрицы тех, в чью спальню она не отправляла хоть раз своего Упыря, искуснейшую из своих шлюх, а что заканчивались эти командировки банальным промыванием мозгов, так кто ж об этом знает? Слухом земля полнится.
Отдельной сноской способ воплощения второго божества – грешника приносят в жертву на Алтаре Предела Миров и в его-то бренном, обездушенном теле и воплощается означенный Бог. После предварительной подготовки, естественно. Очень болезненной, очень мучительной, направленной на очищение страданием от скверны грехов. Как тут Юрку не помянуть с его философией?! Уж не из этих ли краев почерпнуто.
- Охота отменяется?
- Зачем же, - сейчас Максим был очень похож на себя безумного: лихорадочный блеск в глазах, в уголках рта намек на улыбку, не сулящую ничего доброго врагам, кровь отхлынула от лица, и так-то бледного, отчего еще отчетливее проступили шрамы – не лицо, слепок жестокой решимости, - Охота обещает быть захватывающей.

Дерейна больше не пыталась протягивать к нему свои ниточки. Максим ощущал ее присутствие в здании, как и присутствие Краева и Насти. Чужеродное. Слишком светлое для мрачной местной энергетики. И пересекая рождающие гулкое эхо коридоры, ведущие в покои Александры, гадал, знает ли императрица, кого на самом деле ищут чужаки. И если знает, что предпримет? Она сильна сейчас, после восьми лет делимой на двоих его силы. И Маха почти наверняка с самого первого мгновения все поняла. Наяда вообще понятливая, ее бы таланты да в нужное русло. Возможно, не стоило так откровенно пренебрегать ее симпатиями? Дегель как-то обмолвилась, что многим обязана бывшей любовнице и дала слово выполнить любое ее одно пожелание, но та не спешит воспользоваться этим обещанием…

…всю жизнь тебя будут перекупать, пусть выглядеть это будет не торгами, но так и будет, по сути. И согласись, где-то глубоко внутри, тебе льстит это положение. Такова твоя природа…

Да, такова природа Перворожденных. Каждому злу в противовес необходимо добро, на неограниченную силу нужны оковы, и как без света исчезнет понятие тьмы, так и без Хранителя перестанет существовать Владыка. Какое изысканное насилие над самим собой. Надо было отдать душу сумасшедшей садистке, чтобы обрести силы. И чтобы не иметь возможности этими силами распоряжаться по своему усмотрению. А что бы он сделал, не будь над ним контроля Дегель? Кинулся бы спасать Груздя от «наездника»? Помешал бы Дерейне разорвать Прослойку? Что?! Ведь что ни делай, в итоге станет только хуже. Это понимаешь умом, но забываешь, едва почувствовав на кончиках пальцев силу, способную перекраивать реальность. И ему действительно, сколько не отпирайся, на самом деле льстило, что Дегель так цепко ухватилась за него, что Маха, едва ли не превосходящая императрицу и по силе, и по таланту, не смеет давить на него через вырванное у императрицы обещание, а ждет, бесконечно и терпеливо, ждет, когда он сам позовет. Если не попросит, то хоть даст понять, что согласен сменить хозяйку.
Хозяйку.
Паучье гнездо. Черные вдовы, чтоб им…
И трепетная любовь Карины, непрошибаемой, циничной, умилительно краснеющей от одной его улыбки.
Проклятая натура. Всю сознательную жизнь он вел с окружающими какую-то невероятную игру, навязывая свои, принимая ли чужие правила, независимо от того, нравился ли ему сюжет очередной постановки, главное – довести до конца. Двадцать шесть лет он успешно срывал овации на сцене жизни, и всего два месяца вне амплуа, как его переиграли. Или разыграли?
Такова твоя природа… Что ж ты попер-то против природы, а?
Когда-то эти слова вызвали гнев, он чувствовал себя оскорбленным. Но не забывал их. Как и о том, что Дегель постарается его уничтожить не забывал. Он сам сделал ее своим Хранителем, дал неограниченную власть над собой, но Александра всего лишь человек, а люди от подобного сходят с ума рано или поздно. И эта власть поработила ее, сделала зависимой. Не с ее ли подачи начали храмовники его травлю?
Дерейна однажды сменила Хранителя. И стоило ей это всего-то вырванного сердца. Что у нас там в сердце? Пусто. Вот и отлично, не велика потеря.
Игорь вполне сойдет на роль приемника Права Крови. Оборотень предан ему, чужд человеческих слабостей и уж куда как сильнее в известной степени.
Максим улыбался своим мыслям и людей, встречающих его на лестницах и в галереях, пробирал озноб от взгляда на его лицо - старательно сдерживаемое возбуждение стервятника над свежим трупом. Их страх красиво расцвечивал облики темными искорками, распространяя по волокну запах уязвимости.
Эманации первоэлементов бурлили в сетке облика, неотделимо смешавшись с собственными биотоками. Как сильнодействующий наркотик в крови. Упоение возросшим могуществом. Пожалуй, он с удовольствием сделает вид, что ничего не подозревает и позволит привнести оставшиеся связки. Структура Вязи станет для него не сложнее обычного волокна, если все четыре основы вольются в Истинный облик.
Жертва должна быть добровольной. Ну-ну. Дремора не из тех грешников, что хотя бы в мыслях склонны к самобичеванию за содеянное. А уж как умеет Жнец цепляться за жизнь, людям и не снилось. Игорь зря так запаниковал в лесу, ничего бы ему не сталось. Ну, умерло бы тело. В первый раз, что ли? Пусть не сразу, но за день-два наговор сошел бы с обесточенного облика, Вязь стянула рану, восстановленная сетка накопила бы необходимый минимум тока из волокна и ожил бы упырь, никуда бы не делся. Голодный, неадекватный, но живехонький. Да уж, а в таком состоянии и оборотень не удержит – сорвет Дреморе крышу, пока весь мирок не выкосит, не успокоится.
А если к своей силе добавятся все четыре основы? Будет ли хоть что-то или кто-то, способное хотя бы удержать его, не говоря уже заставить что-то делать?
Не стоит форсировать события. С Дегель пока надо поосторожнее, эти несколько глотков Игоревой, считай – своей собственной, крови могут теперь дорого обойтись. Провалил экзамен на преданность, не оправдал призрачного доверия. Она постарается поквитаться, обязательно. В своей, Дегельской манере. Зря он научил ее закрываться, теперь никогда не знаешь, чего от нее ожидать. Как с той девочкой, в которой императрица углядела себе соперницу. Чертова тварь, и ведь не колеблясь поделит его с Махой, да и на интрижку с Кариной смотрит сквозь пальцы. Знает, что плевать ему на ее подружек, да и забавляет ее сталкивать кошку со змеей, наблюдать их безмолвную взаимную ненависть, только подогреваемую еще и этим соперничеством.
Ох, и весело тебе живется, Упырь. Обхохочешься.

Часть вторая

УПЫРЬ
9.

В конце сказки Добро обязательно победит Зло, поставит его на колени и зверски убьет.

Народная мудрость


К выбору дичи Максим всегда подходил творчески.
Сначала он некоторое время изучал местные нравы, обычаи, порой, даже жил среди выбранного социума, чтобы проникнуться культурой очередного мира. Иногда даже несколько дольше, чем планировал.
Увлекался.
Выбор жертвы зависел напрямую от уровня развития и социальной структуры мира. В мирах более-менее развитых, с четко определившейся структурой управления и системой распределения власти он ограничивал круг выбора правящей верхушкой, если форма правления имела паразитирующий характер, и представителями преступных группировок, если налицо были признаки зарождающейся демократичности по отношению ко всем слоям населения. Особое предпочтение отдавал, конечно же, служителям всякого рода религиозных культов, не гнушающихся жертвоприношений, убийцам с ярко выраженными нарушениями психики.
Сейчас объектом ловчего стал приходской священник, шестидесятилетний педофил, растлевающий в стенах своего монастыря мальчиков возрастом от семи до двенадцати лет. Средневековый, феодальный мирок, где люди верили в одержимость бесами и благоговейно сдавали детей в подобные богадельни, убежденные такими вот «святыми отцами», что красота их сыновей не от Бога, и только «в служении истинному Господу» могут быть очищены и спасены загубленные нечистым души. Отличительной чертой населения этой части материка была смуглая кожа, невысокий рост, темные волосы и глаза, хрупкое телосложение. И если уж ребенок рождался светлоглазым или светловолосым, что, учитывая бесконечные набеги воинствующих кочевников, русоволосых и голубоглазых обитателей лесостепи к западу от княжества, и неудивительно, то мальчику была прямая дорога в монастырь. Девочек попросту топили или сжигали.
На счету священника, на которого пал выбор ловчего, за пятнадцать лет на посту настоятеля монастыря, было по самым скромным подсчетам около пяти тысяч загубленных жизней.
Вполне достойный кандидат в дичь.

Маха как-то со смешком заметила, что на самом деле он выбирает жертву, основываясь на присущем всем шизофреникам инстинкте самоуничтожения, стремясь искоренить то зло, которое травит его собственное естество, направляя агрессию, обращенную в первую очередь на темную сторону своей натуры, на индивидов, обозначенных аналогичными пороками. Как всегда, она не заботилась очевидными противоречиями своих выводов.
Впрочем, как Максим заметил, Маха строила суждения исходя из посылок собственного мировоззрения. А видение мира у наяды, сформированное нравами жестокой и беспринципной культурой ее расы, хромало по всем пунктам относительно чуждой ее пониманию идеологии. Она почему-то была убеждена в бисексуальности Дреморы, игнорируя отвращение Максима к однополым связям, как к явлению. Совсем другое дело – жестокость. Она противоречила его понятиям, вызывала страх перед собственной безграничной злобой. Но стоило только пробудить дремлющего в подсознании зверя – пощады не было ни своим, ни чужим. Здесь Маха не ошиблась – всегда сдержанный, несколько артистичный юноша и голодное, разрушающее все, до чего могло дотянуться, существо, уживались в нем, как могли бы сосуществовать в одном цветке хрупкая красота и плотоядная природа, неотделимые и взаимозависимые друг от друга. А после того как он позволил чудовищу полностью завладеть собой, едва осознавая происходящее, пошел на поводу у естественного желания свести счеты с олицетворением источника всех своих несчастий, зашел так далеко, что уже не умел остановиться и длительное время предпринимал регулярные попытки покончить с собой.
Не прямо. И не с собой, конечно, а с тем, что затмевало рассудок в припадках неконтролируемого бешенства. Для однозначного самоубийства он все еще слишком ценил собственную жизнь, стремление выжить оставалось приоритетным, невзирая ни на что, но неприятие того существа, в которое он превратился, подводило к грани сумасшествия, так что от самоубийства его действия мало чем отличались.
Максим сознательно избегал проводить дитоксикацию, запирая себя в недоступных ищейкам Александры землях, куда он сам едва мог добраться. Уже тогда догадываясь, что не может умереть, он предполагал, что в борьбе за жизнь физической оболочки облик, его Истинный облик, Вязь, если уж на то пошло, выжжет вирус из крови. Но проклятая зараза, отравляющая кровь, делала его не более вменяемым, чем сидящий на героине наркоман в ломке, и каждый раз он приходил в себя рядом с Дегель, издевательски наблюдающей эти полные мучительного отчаянья пробуждения. Он доводил ее до остервенения, в надежде что однажды забывшись она все же не оставит ему шанса выжить, прикажет сдохнуть в корчах, или что-то в этом роде. Александра проявляла редкостное терпение. Она ценила своего раба, ценила могущество, обретенное ею посредством переданной им власти над самим собой. В период предпринятой ею военной компании, он лично вел разведывательные отряды, первым входил в окна порталов, открытых по сомнительным координатам на территорию новых земель, нередко в одиночку вытягивал безнадежные на первый взгляд бои, но стоило утратить контроль над сознанием – от потери крови или от захлестнувшего в ходе сражения безумия – неизменно брала верх разбуженная убийством Игоря звериная натура, пробуждалось существо, для которого человеческая жизнь была источником энергии, не более.
А потом пришло фальшивое равнодушие. Пусть все идет своим чередом. Ну чудовище, и что? Мало ли без него мерзости творилось в этом мире? Учили его когда-то оберегать и защищать людей, печься о благополучии незрячей цивилизации. Так ведь и сам он тогда был слеп. Мальчишка, щенок, едва научившийся кусаться. Но... Он был свободен…
А сейчас, что ему за дело до свободных?
Единственное, в чем равнодушие оказалось не показным – его положение. Бесправный инструмент власти, драгоценная игрушка своей хозяйки, которую он не любил, но и ненавидеть не мог, принимая с одинаковым безразличием и ласки, и жестокость. А после он уже так вжился в роль, что и сам стал принимать свою бесчувственность за чистую монету. Так даже проще, нет нужды отягощаться бессмысленным самоуничижением.
Если бы еще не эти вспышки ярости.
Что-то было сломано. Ему необходим был сдерживающий фактор, чтобы не срываться, не косить налево и направо все живое. Это имя, прилепленное молвой, Дремора, легло еще одним клеймом – Черный Жнец, собиратель душ. Убийца, оставляющий только пепел на своем пути. Хотя, в завоеваниях и утверждении власти Дегель, это сыграло на руку – после первых четырех компаний, в ходе которых большая часть населения Внутренних Колец полягла горстками праха, территории бывшего объединения Колец единодушно признали верховную власть Дегель.
Когда войны были окончены, наступил период агрессивной дипломатии и достаточно было просто появится в резиденции местного правительства и предложить примкнуть к Объединенной Империи. Однозначных отказов никогда не следовало, максимум, на что решались перетрусившие властители – просить отсрочку на проведение пропаганды среди населения. А населению, по большому счету, существенной разницы не представляло, жить в автономии, королевстве, республике или империи. И так не сахар, хуже бы не стало.
Хуже не стало. Даже вернулось на время покалывающее нутро желание что-то изменить. Не задумываясь, чем вызвано это желание, он воскрешал в памяти положения Устава, многие из которых успели утратить смысл для трепанированного смертью и ненавистью мировоззрения упыря, пьющего, аки водицу, чужие жизни, но он и не пытался искать ответа на вопрос «почему?», беря на веру непоколебимое «это правильно».
Слабо тешило, что стало даже несколько получше. Александра прислушивалась к его советам, реформы коснулись внутренней организации управления, постепенно, чтобы не ввергнуть новоиспеченное государство в кризис. Конечно, о смещении ее абсолютной, монаршей власти и речи быть не могло, империя есть империя и никаким кабминам в ней нет и быть не может места, но единолично управлять сорока семью высокоразвитыми мирами, следить за неприкосновенностью сотни миров пребывающих в стадии развития и значащихся источниками самых разнообразных ресурсов, от горючего, металлов и древесины до охотничьих угодий, богатых самыми разнообразными формами дикой фауны, на это ей пришлось бы положить каждую секунду своей жизни. И какой бы волей не обладала императрица, даже ей это оказалось не по плечу в одиночку. Но у нее был Дремора. Верный, цепной демон, умение которого влезать в головы и прочищать мозги сделало процесс контроля так называемых наместников, не сложнее постановки спектакля в кукольном театре.
Да, славное было время. Верила ему Дегель безоговорочно и все равно боялась. И любила. Вполне искренне любила, но слишком уж по-дегельски, жестоко, временами ничем от ненависти ее любовь и не отличалась вовсе. А ему даже нравилось до определенного момента. Льстило. И он подыгрывал с вдохновением безумного лицедея, радуясь исключительно искусной своей игре, лжи, неотличимой от правды, пока не затошнило от этого фарса. Ничего не откликалось в тихо замершем восемь лет назад сердце. Ничегошеньки. И радость от удачного лицедейства насквозь фальшивая.
Заигрался…
Единственное, против чего он оказался бессилен в предпринятой реорганизации – рабство. Оно так и осталось основой экономики. Для этого слишком мало было нескольких лет, это проблема носила скорее психологический характер, это было в сознании масс и искоренять сие зло, хотя, положа руку на сердце, Максим уже не видел в этом особого зла, необходимо от истока – школы, колледжи, университеты и в первую очередь – семьи. Сменится не одно поколение, прежде чем укоренится в умах неприятие рабовладельческого строя. А пока и то, что перевести его из стихийного русла в ограниченную структуру удалось, позакрывать все рынки кроме Дворов, ввести лицензии на работорговлю и превратить в аналогию меры пресечения преступности, и то хорошо. Правда, и тут благое начало обернулось двояко – верховный суд, где единственным судией была сама Дегель, отправлял под скальпель хирургов Дома Масок неугодных наравне с виновными, а там уж и тех, чья вина вызывала сомнения, но разбирательство требовало времени. В общем, это выглядело скорым на расправу самосудом, в котором доказательство преступления не играло существенной роли при вынесении приговора.
Разногласия между императрицей и ее Жнецом в ту пору достигли критической массы. Власть его была неограниченна, пока предпринимаемые действия не шли в разрез с ее представлениями о приемлемом. Вмешательство в судебные процессы, где она от души развлекалась, было неприемлемо.
Впервые Александра напомнила кто он на самом деле года полтора назад, после первой же попытки поиска призрачной справедливости. Грубо и унизительно напомнила. Собрала приближенных, вывела на Кровосток, запретила покидать площадь Арены и приказала своим лучшим гладиаторам, не убивая, сломать ему руки.
Знала, где слабое место.
Запрет сбежать был единственным и оружия ему не дали. Зачем Жнецу оружие? Он сам совершеннейшее из орудий убийства. Да, кажется, именно тогда она вплотную занялась его «перевоспитанием».
Какой все же неожиданный жест с ее стороны. Не совсем понятно, правда, что это? Отставка или очередной тест на прочность? Скорее второе. Она жадная, его Аля, жадная и развращенная властью. Ни с кем она его делить не будет… ну, разве что с Махой, но Маха – это тема для отдельных размышлений. Нет, делить не будет – подразнит, возможно. Как вот уже четыре года дразнит Орден. Надо бы поосторожнее с ней пока. Происходит что-то. Что? Нехорошее что-то, холодком вдоль позвоночника прокатывается предчувствие приближающихся «неприятностей». Во что же Каринка его превратила по приказу императрицы на этот раз? Хочется верить, что в ближайшем будущем губы не посинеют и кожа прозрачной не станет, не хватало еще гиенийцам уподобиться. И ведь не откажешься от монарших милостей. И легонько так скользнула в вену игла - сиди да наблюдай молча, как соломенного цвета дрянь по миллиграмму впрыскивается в кровь. Какая там уже кровь?! Отрава одна. Зря что ли от него даже безмозглые кусты в бестиарии, еще одна неудачная шутка дегельской фауны, как от чумы шарахаются, усики-жгутики поджимают, как дворняжка, отхватившая пинка, хвост. А им ведь все равно кого сожрать, хоть друг дружку, хоть неосторожного посетителя, а хоть бы и куски тухлого мяса, коими в обилии подкармливают с кухни этого гомункула.
И куда ты, экспонат ярмарки уродов, денешься от императрицы? Долго ли протянешь без своей неприкосновенности? Долго. Положа руку на сердце – так долго, что через пару поколений охотников за его многогрешной душой мало кто и вспомнит, а собственно кого ловим-то? Как оно хоть выглядит, чудище это страшное?
Вот, тоже пища для размышлений: в миру бытует мнение, что Жнец страшен, как семь грехов, и вид его способен парализовать ужасом, потому и бессильны против него в открытых боях человеческие армии. И это при том, что с равной горячностью утверждается, будто тех, кто не устрашился его вида и не утратил рассудок от ужаса, он (чтоб им всем пусто было, идиотам!) соблазняет…
Охренеть, иначе и не выразишься! Страшный, что аж дурно делается – соблазняет… Где логика?!
Хотя, насчет «соблазняет» - недалеко от истины. Конечно, технически промывание мозгов с любовными играми имеет так же мало общего, как секс и просмотр порнографии. Все равно мерзость. Удавился бы, если бы уже не привык и не хотелось так поглядеть, чем же закончится весь этот цирк.
Тошно, конечно. Но слегка так, ненавязчиво.
Странно, что после всех перипетий сохранилась любовь к музыке, накатывающая время от времени потребность брать в руки раздобытую в одном из захваченных миров гитару, воскрешать в памяти тексты некогда цеплявших душу песен, звучащих дико и неуместно здесь. Они должны были бы еще отчетливее выделить в душе грязное пятно, да что там пятно, комок грязи, в который эта самая душа превратилась, а приходила тень умиротворения, на время дарящая ощущение покоя, стоило пальцам лечь на струны или на гладкие клавиши фортепиано. Звуки стали его убежищем, в их мире не было места Дреморе и его жажде, и душа в нем была чиста, как слеза, падающая аккордом в сердце. Для этого Максим и берег свои руки. Худые, нервные пальцы с твердыми, как алмаз, ногтями, хоть стекло режь. Зато как звенели под ними струны… Смешно сказать, больше всего Дегель ревновала именно к гитаре. Но тронуть инструмент не смела. Понимала? Или все же боялась…
Еще осталось чувство вины за убийство Груздя... Опять себе льстишь, упырь? Какие у тебя могут быть чувства?
А ведь Игорь не сломался, под таким прессингом, и выстоял. Не хотелось даже думать о том, на что именно толкал прицепленный к нему «наездник», но Игорь нашел достойную альтернативу внушаемым действиям – спятил, а умалишенного контролировать не возможно. Не поддался. Сам сбежал и его потянул к черту на куличики. Не стоило его убивать, видит Бог, не надо было. А может и не видит. Все равно паршиво. И тлеет что-то неудобоваримое на задворках сознания, не гложущее раскаяние, а этакий дискомфорт, признание ошибки и выводящая из себя невозможность ее исправить. Не доглядел Игореху, напарник называется. Неделя! Целая неделя была, чтобы разглядеть, разобраться в опутавших друга тенетах.
Не в том разбирался. Когда слепнут глаза от слишком яркого света, разве смотришь на слабо светящееся пятнышко?
Ну, кое-что подправить все же удалось. Не совсем исправить, скорее уж выписать заново…

- Слушай, командир, я все понимаю, конспирация там, все такое, но почему я должен корчить из себя такого урода?!
Максим отвлекся от самоанализа, с недоумением смерив взглядом понуро свесившего до колен покрытые черной шерстью когтистые лапы спутника:
- Потому что ты – бес. Здесь так представляют бесов, Игореха, так что соответствуй.
Игорь недовольно промычал, скривив по-страшному клыкастую морду:
- Сам, блин, как с картиночки, стройненький да ладненький, а я – соответствуй!
Максим жеманно отряхнул кружевные манжеты алой сорочки:
- Я – Князь Тьмы, мне по образу положено поражать взгляды неприличной красотой, - он придирчиво оглядел перевертыша, - Не вздумай что-нибудь брякнуть. Всю пьесу запорешь.
Они стояли на крыше монастыря, как раз над кельей отца Конрада.
- Поражать ему положено, - пыхтел Игорь, - Драматург хренов.
- Откуда что берется? – задумчиво протянул ловчий, оценив знакомую сердцу лексику; это досталось оборотню и от прообраза его теперешнего человеческого облика, и от самого Максима, - Еще раз для тех, кто в танке – стоишь тихонько за левым плечом, создаешь антураж. Никакой самодеятельности. Скажу дать перо, дашь перо. Не шариковую ручку и не золотой «Паркер», а обычное, гусиное перо, заточенное для письма. Все ясно?
- Глумишься над несмышленым бесом? – ядовито поинтересовался «бес», сутулясь и еще больше выдвигая тяжелую нижнюю челюсть, ощетинившуюся кривыми клыками.
- Пресекаю форс-мажор. Ну, пошли, дичь стынет.
- Дичь никуда не улетит, - проворчал новоявленный дьявольский приспешник, борясь с желанием почесать повсеместно зудящую после трансформации шкуру.

Отец Конрад истово молился. Наверно впервые с тех пор, как принял сан, делал это искренне, всей душой взывая к божьей милости, несколько запоздало уверовав в расплату за грехи. Молил о прощении, каялся и плакал перед образами, но лики святых оставались безучастны и мерещился ему укор в нарисованных очах великомучеников.
Нечистый явился по его душу месяц назад.
Сначала были сны, где во время службы, вода обращалась кровью и нежный, лишенный пола голос нашептывал, что кровь эта – детская, тех самых мальчиков, прекрасных, как ангелочки, чьи тела он терзал в приступах похоти, чьи изрезанные битым оконным стеклом тонкие ручки мертво белели из-под окровавленных простыней. Потом сны стали явью. В песнопения хоралов вплетались детские крики, полные боли и страха. В мозаичных фресках виделись их мертвые лица, их остановившиеся глаза, светлые, как горные озера, следили за ним, исступленно падающим на колени.
И, наконец, пришел Он сам.
Он был так юн и прекрасен, что хотелось целовать следы Его ног. Забыть собственное имя, лишь бы осязать в сладостном объятьи, сорвав алые одежды с мраморной кожи, тонкость Его стана. Золотистая мягкость светлых волос, обрамляющих лицо, лишенное всего человеческого в своем дьявольском совершенстве, вызывала непреодолимое желание коснуться, ощутить их шелковистую гладкость. Его руки в сердцевине кружева прихваченных лентами на узких запястьях манжет, как ненастоящие, выточенные на самой грани гармонии, за которой изящество превращается в издевку, и за одну всего ласку этих невозможных пальцев, Конрад отдал бы и душу, и всю свою кровь, и вообще все. Горящие потусторонним, зеленым огнем глаза выворачивали душу, взгляд пронзал насквозь. Ради блаженства, что сулила Его ироничная, понимающая усмешка, хотелось вырвать из груди сердце. А звук голоса, патокой заливший слух, сводил с ума и заставлял сгорать от желания.
Но то, что Он сказал, ввергло в пучины ужаса.
Он описал Ад, в котором отца Конрада ожидает все то, что сотворил он со своими жертвами, но где ему не будет смерти. И не только описал. Ледяное прикосновение белых пальцев к вискам породило образы, тошнотворные, лишившие сна, преследующие наяву вот уже вторую неделю.
Молитвы не находили отклика.
Отец Конрад с воплем метнулся прочь от возникшего против погасшего камина пятна густой черноты, дохнувшей холодом смерти в спину. Задыхаясь от страха, он слепо шарил под подушками на ложе, излишне роскошном, для дававшего обеты воздержания и отречения от мирских благ служителя господнего, в поисках мушкета, зная, что ни серебряные пули, ни распятие не помогут ему против Князя Тьмы.
- Добрый вечер, отче.
Этот дивный, ласкающий голос…
Отец Конрад сжал рукоять мушкета, рывком вскакивая на трясущиеся ноги, навел дуло на стройную фигуру юноши в алой одежде, шагнувшего в полутемную келью из чернеющего провала преисподней:
- Изыди, сын порока…- слабым голосом прошептал священник.
«Сын порока» саркастически оскалился, определенно не собираясь «изыдить».
За спиной дьявола от зыбкой тьмы отделился силуэт уродливого существа, сплошь покрытого клочковатой шерстью, похожего на дикую помесь медведя и вепря.
«Бес! Помоги мне, Господи…» - отец Конрад, обмирая от ужаса, наблюдал, как Он со снисходительной улыбкой подходит вплотную, вынимает из дрожащих пальцев оружие.
- Ну-ну, отче. Кто из нас более порочен, это еще вопрос. Вы обдумали мое предложение?
Бес неотступно следовал за своим хозяином, хрипло выдыхая смрад серы через влажные ноздри приплюснутого рыла.
- Ка-к-кие у м-м-еня гарантии? – заикаясь пролопотал отец Конрад.
- Мое слово и ваша подпись, отче. Все, как я объяснял. Я дам вам достаточно силы, чтобы у вас был шанс уцелеть. А так, - дьявол неопределенно взмахнул тонкой рукой, сжимающей ствол мушкета, - Все зависит от вашей изобретательности. Условия вам известны – добраться до границы Лимба. Можете устраивать ловушки преследователям, можете просто прятаться, можете просить помощи у святых угодников. Возможно, если мой оппонент дарует вам свое прощение, вы и спасетесь.
Священник тяжело сел на край кровати:
- Мне нет прощения, - проскулил он, - Моим грехам нет искупления. Смилуйся, господин! – Конрад порывисто упал на колени, пополз к этому обманчиво юному существу, с любопытством разглядывающему иконостас у дальней стены, - Я буду служить тебе, отдам тебе душу! Тебе ведь нужны души? Моя душа твоя! Только не отправляй меня туда! Умоляю, господин…
Бес угрожающе зарычал, едва испещренные синими жилами руки священника коснулись носков черных сапог Князя Тьмы. На прекрасное лицо скупщика душ набежала тень брезгливости. Отец Конрад отдернул скрюченные пальцы, раболепно распластавшись у его ног.
- Глупец, - ласково промолвил дьявол, - Твоя душа и так моя. Я могу прямо сейчас взять ее и твой Господь не посмеет остановить меня: пролитую тобой кровь не смоют никакие молитвы, - он говорил без злобы, не угрожая, а просто поясняя, - Но это так скучно… Ваши грехи так скучны, - и горестно вздохнул, - Вы не оригинальны. Всегда одно и то же, я бы умер от скуки, если бы мог умереть. Поэтому я и предлагаю тебе этот договор. Соглашайся, Конрад, - он гибко склонился над задрожавшим всем телом человеком, шепча вкрадчиво, обдавая сладковатым сандаловым ароматом, - Что тебе терять, святой отец?
- Я согласен, - выдохнул Конрад, поднимая голову и, встретившись взглядом с торжественно сверкнувшими углями зрачков, цвета багровеющего в отблесках камина шелка Его одеяния, жалобно выкрикнул, - Это ты! Ты вселил порок в мою душу!..
- Едва ли, - промолвил дьявол, выпрямляясь, отступая на шаг.
Отбросив на простыни разобранной постели бесполезный мушкет, он повел перед собой белеющей в цветке пышного манжета кистью - в воздухе обозначился золотыми искрами прямоугольник ветхого пергамента, с пылающими причудливой вязью письменами.
- Перо, - властно протянул юноша другую руку стоящему за спиной бесу и тот кривой, когтистой лапой вложил в тонкие пальцы остро заточенное черное птичье перо, но что за птице могут принадлежать перья такого размера, отец Конрад боялся предполагать, - Дайте руку, отче.
Священник оторвал от пола холодную, как камень, о который опирался, ладонь и тихо вскрикнул, когда, выступившие изогнутыми иглами из-под верхней губы падшего ангела, влажно сверкнувшие клыки вспороли запястье и часто закапала стекающая до локтя кровь. Бес снова издал глухое рычание, вспыхнули желтые, волчьи глаза.
Дьявол облизнул губы, макнул заточенный край в лужицу, набежавшую на полу, расстелил перед тихонько подвывающим Конрадом пергамент и, всучив в немеющие от страха пальцы перо, весело поторопил:
- Смелее, отче, подписывайте! Вы не единственный грешник на земле, у меня еще много дел.
Кровь легла на полотно договора, вспыхнула и черным тиснением осталась на желтоватом пергаменте. Священник попятился к пологу кровати, не рискуя встать, исподлобья следя за грациозными движениями Князя Тьмы, как поднял он с гранитных плит скрепленный кровью грешника договор, как жестом, вызвавшим болезненный спазм в паху, поднес ко рту указательный палец левой руки и прокусил подушечку, роняя с нижней губы капельку смолянисто-черной крови. Конраду было нечем дышать, жаркая волна поднялась к голове, смешались мысли – убить, овладеть, сбежать…
- Я даю слово сохранить тебе душу, отец Конрад, - практически промурлыкал Он, улыбаясь, и тени плясали на женственном лике, темная кровь с прокушенного пальца оставила на пергаменте одинокую кляксу, немедленно вытянувшуюся в тонкие линии витиеватого росчерка, - Идем, друг мой, здесь мы закончили, - Он потрепал беса по взлохмаченной холке, растворяя договор в воздухе снопом искрящегося праха.
Исчадия Ада отвернулись к распахнувшемуся провалу бездны…
Конрад с изумившей его самого ловкостью метнулся к разворошенным простыням, в одно краткое мгновение умопомешательства, вызванного мешаниной самых противоречивых чувств, хватая заряженный серебром мушкет, и тут же, ужасаясь своего поступка, стреляя в затянутую алым шелком спину.
Всего за миг до того, как сомкнулась зыбко всколыхнувшаяся тьма за гибким силуэтом утвердившего его смертный приговор своей черной кровью Великим Искусителем.

Промежуток выплюнул их все на ту же крышу, под пронизывающие порывы холодного ветра с мелкими брызгами осеннего дождя. Максим не понял даже, что это пронзило от лопатки до ребер острой, как шило, болью.
И на вдохе захлебнулся чем-то вязким, с металлическим привкусом, пошатнулся, видя в почерневших, расширенных в немом ужасе глазах подхватившего Игоря, собственное отражение – стремительно выцветающее золото волос, резко заострившиеся черты худого лица, перечеркнутого шрамом, с которого мигом слетела изнеженная женственность, с застывшей маской удивления: что это?.. невозможно…нет, не может этого быть…
- Твою мать!!! – взвыл в панике Игорь, с треском раздирая набирающую кровь сорочку, - Кретин! Доигрался?!
Максим захрипел, захлебываясь чем-то горячо булькающим в горле, колени подогнулись. Да что же это?! Почему он не может зарастить словно каленым железом опаленные края сквозной раны? Это же просто дырка… Сквозная дырка в легком…да на такие дыры грех внимание обращать, сколько их уже было-то, и колотых, и огнестрельных…
Игорь осторожно уложил его на холодную черепицу, со знанием дела осмотрел рану, бессильно заскрежетал зубами, уже человеческими, не клыками.
На Гиену надо! Паршивая рана, мертвая, не вылечить тут. Разве что сожрет кого-нибудь командир.
Многому Максим научил спасенного от смерти в родном мире оборотня, но научить его, лишенного напрочь способностей управлять каким-либо волокном помимо собственной оболочки, создавать пространственные разрывы – это не под силу даже Дреморе.
- Ой, же ж, дур-рак, прости Господи!!! Где защита, я тебя спрашиваю?! Это же наговор! Наговор! – оборотень менял форму, трансформация уродовала его тело бесконечными набегающими волнами, - Не сметь! Я тебе как сдохну!
Ну, что ты несешь, Игореха, упыри не умирают, они тихонько пережидают в остывающем теле визит щелкающей зубами от бессильной злости смерти… это в крайнем случае… Сейчас, надо чуток сосредоточиться…
Ток вытекал сквозь оставленную шариком заговоренного серебра рану, золотистым песком из разбитого флакона часов жизни, не через кровоточащую брешь в теле, а настоящую, разорвавшую волокна и нити Истинного облика. Игорь пытался стянуть ее края всеми доступными ему способами, заставить затихающего, в каких-то совсем уж неприличествующих бессмертному Дреморе конвульсиях, Максима восполнить стремительно тающий запас биотока собственной энергией, но его человеческая сущность была подделкой, а значит и нечего было Жнецу тянуть из меняющего облик за обликом полиморфа, кроме бесполезной сейчас, неограниченной стихийной энергии.
- Эстет…гребанный! Скучно ему… стало! Я тебе закачу глазки! Я тебе так…закачу! Вот…попробуй только…подохнуть!.. Пришибу…Нахрен!
Игорь принял форму чего-то летающего, с тяжелыми, хлопающими взмахами кожистых крыльев унося прочь от небольшого поселка истекающего кровью хозяина. Подальше от скопления людей, ни к чему тут устраивать бойню, командир потом голову оторвет. В монастыре много детей. Дались ему эти невинные…
Не доглядел, не уберег! Хорош защитничек, в верности до гробовой доски кровно клявшийся…
Говорить на лету было сложно, но необходимо держать этого самоуверенного придурка в сознании – закроет свои ясные очи, все - покойник. А вместе с ним и самому прямая дорожка в небытие.
- В глаза мне смотри! – рявкнул он, чувствуя, как холодеет прижатое к груди тело, легкое, как у сильфа; но глаза Максим открыл - голодные, жуткие, как обращенная внутрь огненная бездна… - Закроешь глаза – убью! – непоследовательно прорычал Игорь и уже совсем другим тоном забормотал, - Сейчас-сейчас, потерпи, командир. Сейчас найдем уютненькое местечко, поймаю тебе какого-нибудь дровосека, подзаправишься – будешь как новенький. Ты не подыхай только, командир. Я ж обещал, а я жить пока еще хочу…
Ах, ты, святой отец! Ну, падаль, сочтемся через пару часов на охоте. Ох, и заплатишь ты за каждый удар его замирающего сердцебиения! Что ж ты дохлый-то такой, Владыка, а? Глаз да глаз за тобой, как ты только все это время, до нашей встречи, умудрялся не скопытиться.
Оборотень продолжал что-то нашептывать, лишь бы удержать на грани смертельного беспамятства, уже углядев подходящую просеку для приземления.
Уложить его, испуганно вцепившегося в руку, на ворох влажных листьев и бегом к мелькнувшим невдалеке огням в окнах какой-то хибарки. Свет – значит люди. Люди – источник жизненной энергии. Все просто. Что приятно и полезно – хорошо, все остальное – плохо. Помирать – это уж и вовсе хуже некуда. Принципы, обозначенные хозяином малопонятным словом «мораль», отклика в сознании сотворенного им оборотня, во имя облегчения еще менее вразумительного понятия «совести», не нашли.
- Нет, - еле слышно просипел Максим, не выпуская предплечья Игоря из ледяных пальцев, - Не буду…
- Все ты будешь! Повыделывайся еще мне тут, - взъярился Игорь, - Тебя спросить забыл!
«Вы на него посмотрите!», - бушевал он, продираясь сквозь густой подлесок в обличьи огромного, черного волка, - «Кочевряжится еще! Ничего-ничего, как почует, что взяла костлявая за глотку – все он будет. Еще и добавки захочет».
Хибарка оказалась пристанищем одинокой веды, скрывшейся подальше от людского внимания. И правильно сделавшей. Народ здесь не больно-то жалует ведовство. Да и силенок у посвященной сразу трем первоэлементам ведьмы поболе будет, чем у какого-нибудь дровосека.
Игорь без ненужных предисловий ворвался в освещенную двумя масляными лампами халупку, выбив перекосившуюся от времени дверь, на ходу принимая получеловеческий вид, съездил легонько завизжавшей было женщине по челюсти и, перекинув через плечо обмякшее тело, рванул обратно.
Сначала показалось – опоздал. Все сжалось внутри, так страшно было смотреть в широко открытые, застывшие глаза. Но вот, движение зрачков, а там, на самом их дне – жажда. Дикое, неподвластное никакой такой «морали» стремление выжить. И хорошо, это очень хорошо – уговаривать не придется. Выглядит правда командир неважно – белый, как мел, дыхания нет почти, горлом, носом кровь шла сильно и ярким родничком вытекает из отверстия на груди. Странно так, вроде даже искрится в сумраке. Что-то новенькое… Листья под ним светятся слегка и уже превратились во влажную кашу. У него и без наговора кровь не останавливается никогда, но если обычную рану он сам может зарастить, тут – гарантированная смерть. А наговор силен, неизвестно еще, очухается ли Дремора после такого. Не самый лучший вариант выяснять на практике истинность заложенных в родовой памяти лингару представлений о сомнительной неуязвимости Владык. Хрена ли они все дома перевелись, если бессмертны?!
Веда пришла в себя от страха и нехватки воздуха – перекачивание тока из облика в облик порядком сбивает дыхание. Женщина тонко завизжала - не старая еще, легкие позволили, видно не так давно открылся у нее Дар - попыталась вырваться из прижавших ее к холодному, как могильная плита, телу рук. Нет, милая, из тисков этих бывающих и вполне человеческими и совсем уж звериными лап не удавалось ни разу вырваться даже Дреморе. А уж он-то умеет выскальзывать из самых цепких хваток.
Игорь поморщился – голос у веды оказался довольно пронзительным, так и подмывало еще разочек двинуть дуру по морде. Он не видел что делает Максим на уровне волокна, он и про волокно-то не сильно понял. Про энергию, про биотоки и токи неживых энергий – это да, это и сами знаем, с удовольствием пользуем, а вот что за нити такие, полотна, материи – непонятно. Видел только, что кровь останавливаться начала, медленно, словно нехотя, подернулось пулевое отверстие тоненькой кожицей, без струпа, без рубца. Ну правильно, это обычные дырки со всем этим счастьем затягиваются, а тут ювелирная работа, могущественный наговор. Таким же вот чародейством командира в эти края и заволокли…
- Ну, все, хватит, - Игорь скинул с головы уже не вопящей, а лишь жалобно поскуливающей веды почти любовно зарывшиеся в ее волосы, по-девичьи хрупкие на вид, пальцы Дреморы, - Чеши отсюда, голубушка, пока жива, - посоветовал он вяло отшатнувшейся женщине, вжимая дернувшегося следом хозяина обратно в палую листву, - Куда? Спокойно, командир, все свои…
Веда замотала гудящей головой, прогоняя туман перед глазами, отползая к краю просеки. Неуверенно встала, шатаясь, несколько шагов сделала медленных, словно пробуя на прочность почву под ногами, и живо рванула, обламывая сухие ветки, не оглядываясь на зло зарычавшего вампира, у которого неожиданно отобрали лакомство. На очень голодного от потери крови вампира.
Игорь проворно заломил порывающемуся вскочить Максиму кисти, выворачивая в его излюбленном захвате, детально вроде изученном за пять лет, чтобы повернулся спиной, вслед за перекручивающимися сухожилиями. Но то ли силы не рассчитал (побоялся слишком больно сделать), то ли не так как-то перехватил жилистые запястья, только вдруг тот по-змеиному совсем извернулся, подныривая под собственный локоть, и оборотень лишь охнуть успел, как вошли глубоко в шею клыки.
Ох, Свет и Пламя! Больно-то как!..
Вроде… больно… и вместе с тем так…и слово такое не подобрать, на что оно похоже…
Сладко?
Словно замерло все, само время замедлило ход и так медленно-медленно отсчитывает пульс мелкие глотки в том месте, откуда растекается по венам тягучая нега, а кожу жарко опаляет неровное дыхание. И боль эта, такая же густая и вязкая, как охватившая все естество дрожь. Медовая. Чуть горчит и тает под ледяными губами, и холод их жарче любого пламени.
Игорь и не понял, почему уже сам лежит на спине, непроизвольно проводя руками по защекотавшим лицо волосам, по напряженной спине вдоль обозначившихся острыми бугорками позвонков, смахивая налипшие листья, и чьи это удары сердца гулко отдаются в груди – свои или это за тонкими ребрами прильнувшего всем телом Дреморы, почти невесомым, с кожей гладкой и прохладной, как у обитателей Небесных Островов... мокрой и скользкой от крови. Прелюдия к изысканнейшей из смертей.
При иных обстоятельствах он бы убил за подобное. Но ведь тело это – не его, и кровь – чужая, все это принадлежит хозяину, как собственно сама жизнь приговоренного к развоплощению мятежного принца расы элементалей. И кому, как не Владыке, его хозяину, пить ее? Да пусть пьет, на здоровье! Не увлекся бы.
Знаем мы эти упырьи замашки – укус-не укус, поцелуй-не поцелуй, ласково скользят по телу холодные пальчики и цепенеешь, как дурак, в плену трепетной истомы, а кровушка-то не резиновая, рано или поздно кончится…
Человек бы позволил выпить себя до последней капли, но во-первых: человеком Игорь не был до конца даже внешне, как ни старался с наложением облика Максим, а во-вторых: обожрется сердешный, ему же всего пару-тройку глотков надо, это с непривычки напиться не может. Привык к густой Дегельской крови, а тут разжиженная, стихийными эманациями разбавленная.
Игорь осторожно потянул за волосы приникшую к артерии голову, отводя от шеи.
Очнулся.
Вздрогнул, напрягся. И уже сам соскользнул в бок, зябко поводя плечами, облизываясь, как кот, слопавший канарейку. Настороженно всматривается в глаза, без страха, но с подозрением. По мрачному взгляду видно, что там за подозрения шевелятся в многострадальной душеньке. Не привыкнет никак, что кого-то его объятья могут оставить равнодушным.
Сейчас в мыслях копаться полезет, параноик несчастный.
- Вкусненько? – поинтересовался оборотень, с трудом принимая сидячее положение, - Как оно, собственную кровь сербать?
- Ничего так, - определил Максим, слегка касаясь его висков потеплевшими пальцами, - Больно было?
- Кушайте, не обляпайтесь. Ты не отвлекайся, командир, вдруг чего пропустишь там, в моих подленьких мыслишках, - сострил Игорь.
- Извини, Игореха, не рассчитал со сроками. Думал, еще пару дней продержусь.
Думал он. Известно, о чем думал – психовал, сам с собой договаривался, уговаривал себя послать заявку в Донорский Комитет Гиены, к бурным объяснениям с Дегель готовился. Вот числа и повылетали с бестолковой головушки. Вообще нервный он стал какой-то в последнее время, сам на себя не похож.
Прозондировал подкорку, расслабленно заулыбался, даже ближе придвинулся. Посозерцал оставленные клыками ранки, с виноватым видом зарастил и спиной повернулся. Ненавязчиво так, предлагая обогреть себя любимого, от рубашечки-то одни лохмотья остались, а крови изрядно вытекло, вот и трусится теперь от холода, как осиновый лист.
Игорь покровительственно облапил начальника, кутая в полы собственной, тоже весьма пострадавшей во время перемещения по лесу с ведой на плече, рубашки.
- Чего это на тебя нашло? Крыша поехала на нервной почве?
Максим задумался. Странный какой-то из Игоря получился подопечный, никакого уважения к спасителю. Еле отучил его себя хозяином называть, долго и нудно внушая, что не нуждается ни в слугах, ни в рабах, а от окончательного развоплощения его спас в память о человеке, ставшем бы другом, если бы не обстоятельства. И вместе с тем именно оборотень теперь всячески опекал его, проявляя граничащую с обожанием привязанность, напрочь лишенную какой-либо интимной подоплеки. Творцом считал. Преклонялся перед его могуществом и в то же время безбожно материл на чем свет стоит, стоило где-то оплошать, и фамильярничал, словно брат родной.
Игорь решил, что умолкший вдруг Максим задремал, наконец согревшись, но тот неожиданно заявил:
- Игореха, ты извини, я заигрался наверно с этими охотами. Не обижайся, ладно?
Демоны всемогущие! Ну, чудо из чудес. Владыка там, не Владыка, а в первую очередь все равно кровосос: наелся, отогрелся - потянуло на телячьи нежности.
- Ты тоже, командир, - оборотень смущено засопел, - Я там, это… наговорил всякого… Ну и сам хорош! Не мог какой-нибудь отворот для наговора себе поставить? Напугал до полусмерти. Дорожку-то домой найти сможешь?
- Не сейчас. Мне бы вздремнуть, - ловчий вознамерился свернуться калачиком под боком, - Потерпи с полчасика.
- На том свете выспишься, - решительно выпихнул его Игорь обратно на пощипывающий кожу осенний холод, - Давай, командир, нефиг тут мне умирающим лебедем прикидываться.
- Придурок, - с чувством процедил Максим, уставившись гипнотизирующим взглядом, - Ты хоть представляешь, как я сейчас себя чувствую?
- Предполагаю – довольно недурно, - Игорь опасливо отстранился от зло клацнувших клыков. Ох, уж эти гиенийцы, как придумают, так придумают. И попробуй потом вампира от человека отличи, все кругом зубастые.
- Как жертва экзорцизма я себя чувствую! – ядовито сообщил Максим, - Хочешь бойню во дворце?
- Тьфу, ты! Разошелся! Грозный какой. А по ушам если надаю? И при дураке грех придурком не стать, командир, уж прости за откровенность.
Они некоторое время молча бодались взглядами, Игорь – посветлевшим от умиления, Максим – потемневшим от беспомощного возмущения. И в который раз не оборотень первым отвел глаза, нервно хмыкая.
- Встать помоги, - буркнул Максим, справедливо сомневаясь в своей способности к самостоятельным перемещениям.
Поганенькое ощущение – коленки трясутся, в теле слабость. Немудрено. На снятие наговора сил уходит, как на сдерживание ядерного взрыва. Волокно выгорает от перенапряжения, только успевай прорехи стягивать.
Особенно – наговора такой силы и мастерства. И уж больно знакомый почерк…

Александра сразу почувствовала перемену. За восемь лет, что Максим был рядом с ней она чувствовала все, что с ним происходит, даже на расстоянии. Каждое ранение и каждое исцеление, каждую вспышку безумия и последующее пробуждение, приближение голода и почти болезненную разрядку после его кровавых поцелуев, пестреющие оттенками никогда не вырывающихся наружу эмоций.
И то, что он так легко от нее отказался, задело куда глубже, чем она ожидала.
Не в том даже дело, что она рассчитывала когда-нибудь найти ответный оклик на обуревающие ее чувства, на этот счет Дегель иллюзий не питала, но выражаясь понятиями гиенийцев, она была его «деткой», кровная связь должна была бы создать прочные узы за такой длительный срок. Однако все обстояло с точностью до наоборот. Чем дольше он был с ней, тем сильнее становилась обратная зависимость – она жаждала близости, он избегал.
Не к этому ли она стремилась, приказав Изабель придумать способ оборвать эту подтачивающую изнутри слабость? Александра желала не только тела и души своего раба, ей необходимо было и его сердце. Тело принадлежало ей, как собственность, душу он продал за свою месть, бессмысленную, как он сам теперь считал, но сделанного не воротишь.
Но до сердца, окаменевшего, равнодушного – не добраться. И она теряла себя в попытках воскресить хотя бы эхо, хоть каких-нибудь чувств, в скрадывающей все отголоски пустоте.
Он даже не обрадовался своей относительной свободе. Принял, как должное. Как принимал и подарки, и унижения, и боль, и ее страсть наравне с ненавистью.

…у меня не было, нет, и не будет хозяев…

Она посмеялась над словами мальчишки и потеряла любовь мужчины. Единственного, ради которого стоило бы пренебречь и властью, и амбициями, и всем, что тогда казалось несоизмеримо важнее и ценнее. Чтобы спустя годы понять – все, что могло бы быть у нее по-настоящему ценного, уничтожено. Собственноручно раздавлено и сожжено, пущено по ветру в исступленном стремлении подчинить. Что ж, она видела в нем свою собственность, и ей достало убедительных аргументов, чтобы и он увидел в себе всего лишь ее вещь.
Закономерно. Вещи не любят хозяев, они просто принадлежат им. Со всеми своими достоинствами и изъянами.
Слишком поздно Дегель поняла, что ей не нужна бесчувственная кукла, пусть безумно красивая и наделяющая ее поистине пугающим могуществом. Не нужна эта всеобщая волна зависти, так тешившая прежде самолюбие, обступающая душным облаком, стоило на людях поцеловать или ударить Максима, без разницы – толпа одинаково завидовала ее праву любить или избивать своего раба. Не нужно ощущение безграничной власти над ним, не способным сопротивляться приказам им же сотворенной Печати, когда короткие попытки неповиновения стоят ему таких мучений, что никакие унижения уже не кажутся чрезмерными.
Поэтому она и решила избавиться от него. Пусть живет, где хочет, как хочет…с кем хочет…
Впрочем, он уже, кажется, сделал выбор.
Первым ее порывом, когда она почувствовала его с оборотнем возвращение, было бежать к нему, чтобы убедится – он цел, ужасная рана залечена как следует. Но остановила уже давно пробежавшая первая трещинка – Максим больше не принадлежал ей всецело, какая-то часть перешла этому ненавистному чужаку.
И он уже пил чужую кровь.
Да как он посмел?!
О чем она думала, отпуская его? Вернуть, немедленно вернуть себе!
Дегель металась по своему кабинету, и в душе ее желание прогнать отступника прочь боролось с желанием уничтожить или умолять вернуться. Пальцы неотступно возвращались к кристаллу с Печатью. Одно слово. Одно только слово и он сам приползет к ней…
Зачем?! Чтобы продлить собственную агонию? Безмолвно взвыть, видя на прокушенных насквозь в яростном сопротивлении приказу губах неизменную улыбку, а в глазах лишь холод?!
Пусть убирается!
Последняя охота и она закроет совместный сезон навсегда. Пришло время снова взяться за оружие. Как бы там ни было, пусть она потеряла любовника и возлюбленного, остался еще раб и главнокомандующий ее армии. Вполне хватит для осуществления задуманного.
А сердце… Вырвать. И забыть.
- Маха, - позвала Дегель наяду, без единого звука наблюдавшую ее судорожные метания, - Наши гости нашли своих людей?
- Нет, дорогая, - Маха сосредоточенно поизучала свои ноготки, но, не дождавшись встречного вопроса, продолжила сама, - Они ведь думали, что ищут людей.
- Договаривай, - потребовала императрица, останавливаясь перед ней.
Маха подняла на Александру прозрачно мерцающие глаза:
- Ты же видела, дорогая. Вчера ночью, на приеме. Ах, неужели ты не заметила? – притворно удивилась наяда, - Наша гостья, что предпочла выдавать себя за мужчину, разве не странно их с Дреморой сходство?
- Я заметила. Ты сказала, они думали, что ищут людей.
- Да, я так сказала, дорогая.
- Маха! Не играй со мной!
- Алекс, милая, - Маха поморщила носик, - Они с Земли, с той же, с которой привел восемь лет назад один чародей твоего Дремору. Как коротка твоя память. Твой раб не всегда был рабом, или ты об этом тоже забыла? И неужели ты никогда не задумывалась, дорогая, почему создавая своего пса, Дремора дал ему имя и облик того чародея? М-м?
Дегель коротко рассмеялась:
- Ловко. Изабель знала об этом?
Маха неопределенно зашипела:
- Что в голове у кошки, знает только она сама! Спроси у своей ненаглядной Изабель, дорогая, как ей удалось, после стольких неудач, вдруг добиться желаемого результата? Спроси, Алекс, и спрашивая, смотри кошке в глаза, - наяда привстала, вздрагивая от злости на воспоминание о враге, - Спроси, кто дал ей кровь для Дреморы, и подумай, что за кровь могла дать ему свободу от смерти и от тебя, дорогая. И зачем она скрыла от своей императрицы самое главное – она узнала ее, узнала ту, что дала жизнь твоему демону. Подумай над этим, дорогая, хорошо подумай…

А посмотреть было на что.
Окно телепорта вынесло их на ровную искусственную площадку на вершине обрыва, с которого низвергались вниз, в затянутую изумрудной зеленью долину, хрустальные потоки воды. Там внизу, выныривая из клубов водяной пыли, поток образовал зеркальную заводь, расходящуюся между вздыбленными холмами пятью сверкающими потоками расплавленного серебра. Низкое, аметистовое небо накрыло пощипывающим в носу куполом эту землю до линии горизонта, теряющейся вдали в дымке грозовых фронтов. Словно безумный и гениальный художник, смешал на одном полотне невероятно сочные, богатые полутонами краски, разбавил бирюзу небес пылающей лавой алого солнца, коснулся сочной зелени широколистных крон высоких деревьев кистью, пропитанной ртутью сверкающей, как металлическая чешуя сказочной рептилии, воды, и вот уже растительность полна серебряных бликов, не оттеняя зеленью рек, а напротив, подчеркивая холод их вод. Стайкой светлячков, ярких даже в свете солнца, от листвы отделялись птицы, сияющие золотым оперением, а их пение наполняло воздух мелодичными трелями, так похожими на соловьиные, что сжималось и замирало в груди сердце.
- Мама дорогая! - вырвалось у Насти, - Валедже!
- Что-то есть, - Владимир оглянулся на Искру, - Осталось устроить извержение вулкана и Птицу на его фоне раздеть. Картина маслом – Предел Миров.
- Дурак! – обиделась Дерейна, - В Пределах красивее. Что значит «валедже»?
- Это художник, Искра, ты что? – Настя не могла поверить, что кто-то никогда не видел работ Бориса Валедже, - Он мог бы стать самым ценным архивариусом Земли, но тогда не смог бы рисовать.
- А, архивы памяти поколений, - кивнула Искра, обводя взором открывшуюся панораму, - Да, возможно он действительно рисует по памяти. Но со мной раздетой, ты Володя, перегнул, - она фыркнула, - Фигурой не вышла.
- Ничего, он и тощих иногда рисует, - поддел Краев, за что получил тычок под ребра, - Гиена. А ведь когда-то здесь были только голые скалы и живущие в них кровососы, не имеющие ничего общего со своими приемниками.
- Ты тоже когда-то был далеко не красавец, - пустила Дерейна ответную шпильку.
- Ответить тебе?
- Не надо.
Настя не обращала на них внимания. Парочка все время пикируется им одним понятными намеками. Девушку захватила красота этого места. Так, наверное, виделся христианам Эдемский сад…
- Ничего общего с райскими кущами, - словно прочитав ее мысли заявила Искра, - Сейчас солнышко сядет и повылазят прочие обитатели колыбели всех кровососущих на этой нити мира. Спустимся?
Купаться в ледяной воде не рискнули. Плюс, неизвестно, что за рыба водится в ее прозрачных глубинах. Судя по стремительно мелькающим на дне озера теням – на сто процентов хищная. А исходя из предыстории – ей все равно кого сожрать, себе подобных или незадачливых купальщиков. Поэтому просто расселись на берегу, утонув в высокой траве.
Заглохшее было любопытство вновь одолело. Настя помялась и все же спросила:
- Искра, а кто такая Баст? Ты ее знаешь?
- Откуда бы? – равнодушно откликнулась Дерейна, прикрыв глаза от удовольствия – ее голова покоилась у Владимира на коленях и он водил кончиками пальцев по красноречиво подставленной шее.
Настя растерялась:
- Ну, вы же знакомы. То есть, вы же узнали друг друга.
- Нет. Я ее вообще в первый раз увидела.
Краев давил прорезающуюся улыбку.
Настя с надеждой перевела взгляд на него, но ответа так и не дождалась.
- Хорошо. Как Карина нас вычислила?
- Вот! – Искра приподняла голову, торжественно воздев палец, - Правильный вопрос. По запаху, Федонина. Карина – вместилище давным-давно покинувшей Рубеж покровительницы. Говоря понятным тебе языком, Баст была богиней милосердия и возмездия. Я потому и подумала, что это из-за нее нарушился цикл нити, но оказалось, она действительно тут недавно.
- А где же она была все время?
- А я знаю? Где-то была, какая разница. Почуяла свободный от влияния Пределов и Края угол и воплотилась тут. Одно слово – кошка. Гуляет, где хочет.
Настя начала соображать:
- Поэтому она и выбрала для воплощения оборотня?
- Верно. Истинный облик Корт. Отец Карины был оборотнем, вот Баст и наложила свой облик на новорожденную девочку.
- Отец? Но я подумала… Ну, в общем, в египетской мифологии существует образ богини с кошачьей головой, Баст. Она одаривала женщин…
- Настя, - прервала Дерейна, снова умостившись на коленях Краева, - Много думаешь. При чем тут эти сказки? Баст никогда никого не одаривала ничем. Покровитель милосердия – это не армия спасения, это злобное божество смерти, чье милосердие проявляется в безболезненном убийстве преступников.
Тупик.
- Зачем тогда она делает эту модификацию вируса для Упыря?
- С ее точки зрения, он – жертва. Красивый и несчастный, - процитировала она Карину, - И вообще кошки любят всякую нечисть. Возможно, она чувствует в нем охотника, сродни ее собственной сущности. Что не понятно, Федонина?
- Ну, ни хрена себе, у вас понятия! Ничего не понятно! – прорвало ткачиху, - Он же не просто убивает, он стирает облик из Вязи! Убитые им люди никогда больше не родятся, нигде! Он их вычеркивает…отовсюду!
- Настя, - Владимир зажал рукой рот готовой втянуться в долгую и бесполезную дискуссию Дерейне, - Все это место уже давно вычеркнуто. Опять за свое?
- Плохо вычеркнуто! – пробубнила из-под его ладони Искра.
- Найдем Горова с Груздем – дочеркнем, - пообещал он, отнимая руку от ее лица.
- Как, дочеркнем? – у девушки уже голова кругом шла, информация не успевала перевариваться.
- Как-как, - Дерейна села, - Замкнем контур. Я замкну. Чтоб ни сюда, ни отсюда. Если тебе полегчает, можно сначала стереть этого Упыря.
- Как…стереть? Убить?
- Поцеловать! – Искра внимательно вгляделась Насте в лицо, - Вдруг он превратится в прекрасного принца? Федонина. Ты не задумывалась, на кого тут охотится местная знать? На дикарей. На тех, кто еще не присягнул Дегель. И Жнец – имперский ловчий в этих охотах. В перерывах между войнами. Выслеживает жертву, загоняет ее в охотничьи угодья и – ату его! Ату!
Полный абзац! Наверно Баст тут вместе с этим миром мозгами повредилась!
- Полегчает, - уверенно произнесла Настя, - Еще как полегчает. Такая тварь не имеет права существовать даже тут.
Оба они как-то странно на нее посмотрели, не то жалея, не то удивляясь. Она и сама себе удивилась. Чего разошлась, спрашивается?
Фу, и красоты эти уже не в радость. Скорее бы все закончилось.

Вернувшись в лабораторию Корт, они молча расположились в вестибюле на первом этаже, Владимир листал какие-то публикации на журнальном столике, Искра развлекалась, превращая кофе из автоматов в спирт и обратно. Прямо в стаканчиках недоумевающих гиенийцев.
Настя в полудреме вспоминала Максима. Вспоминала тепло обнимающих рук, уверенную ласку губ, воскрешала в памяти сладкую дрожь, пробегающую по позвоночнику, глухое, мучительно сбивающееся сердцебиение, томительное напряжение, как шаг в непроглядную тьму – что там? Стена или пропасть?..
- Настасья, - тихо окликнул почти задремавшую девушку Краев.
- Аушки? – откликнулась она, не открывая глаз.
- Хочешь, Птица наложит тебе менее эмоциональное восприятие? Мы на прием к Дегель поедем, и то, что там увидим, тебе вряд ли понравится.
- Хочу.
Она не почувствовала привычного холодка, как во время профилактик в Центре, когда Светка осторожно вынимала из беснующихся мыслей опасные для ткача эмоции – злость, обиду, желание что-нибудь разбить или даже убить…Это очень опасно, желать кому-то смерти, ведь волокно воспринимает все буквально.
Просто буря в душе вдруг улеглась. Схлынуло отчаянье и возмущение, разжались стиснувшие сердце тиски. Искра – мастер, ее пряжа это шедевры, невесомые и неосязаемые. Спасибо ей, так намного лучше.

Перемещение через стационарные телепорты мало чем отличалось от шага в обычный Промежуток. И то, что тут это перемещение было обыденным, значительно облегчало энергозатраты. Насте пришлось бы использовать весь накопленный за день заряд энергии, чтобы создать один-единственный разрыв.
Карина дала возможность вымыться в гостиничном номере и повела их переодеваться сообразно предполагаемому торжеству. Еще до начала тестирования полученной модификации вируса, она поставила императрицу в известность об ожидаемых результатах и источнике материала для работы. И та не стала медлить с организацией приема. Как же, по такому случаю грех не закатить пирушку. Со всем размахом, по-царски.
- Послезавтра намечается охота, - рассказывала Корт, проводя их между рядами самых обычных бутиков с барахлом, занявших целый этаж торгового комплекса столицы, - Если хотите, вас внесут в списки участников.
- С удовольствием, - тут же согласилась Искра.
Настя чуть не споткнулась.
С ума сошла?! Принимать участие в травле человека?!
- Я скажу Махе. Кстати, вам обязательно надо познакомиться с Махой, она всегда в курсе всех событий. Если кто-то и способен разыскать ваших людей, то это она.
- Кто это?
- Как сказать…- Карина непринужденно рассмеялась, - Смешно признаться, я не знаю. Да никто не знает. Маха. Она всегда была рядом с Дегель. Продолжение ее воли в массах. Хотя какой-то определенной должности у нее нет.
- А у Жнеца? Какая у него должность? – вставила Настя.
Владимир только головой покачал, Искра хмыкнула.
Карина оглянулась, с любопытством мазнула взглядом по ткачихе:
- Он раб. Какие должности?
Приплыли.
А то, что он раб, не мешает ему командовать имперской армией, устраивать травли, управлять из-за спины Дегель империей?! А так же, как выяснилось после первой же примерки, оспаривать каноны моды…
- Кошмар, - пробурчала Настя себе под нос, твердо решив не лезть больше с расспросами к посторонним. Потом у Краева спросит.
Торговый комплекс занял девятнадцать этажей кряжистого здания на окраине Геллы, городка, отстроенного Торговой Гильдией в непосредственной близости от Кристалла, дворца Дегель. Собственно, по приказу Александры Дегель и отстроенного. Этаж с одеждой был седьмым и самым обширным. Каким бы чудовищем не был Жнец, не согласиться с его пренебрежением к дворцовой моде было бы сложно. Дикие краски, нелепые фасоны, изобилие бижутерии и аксессуаров. Вырядившись под полный парад, можно было бы смело топать на карнавал в Рио. А когда выяснилось, что в моде так же макияж, больше похожий на грим Дракулы, Настя начала откровенно ухахатываться. Что это? Отсутствие вкуса или черный юмор?
- Вы будете жить недалеко от дворца, Александра любит, когда гости ни в чем себе не отказывают, - то, что вирусолог близка к императрице, сомнений не вызывало с самого начала, но называть ее просто по имени? Настолько близка? - Ее рабы, транспорт, увеселительные заведения – к вашим услугам. Это чулки, - подсказала Карина Насте, задумчиво вертящей в руках странного вида полоску чешуи, здорово смахивающей на змеиную кожу, - Подражать Махе тоже модно.
Маха покрыта змеиной кожей? Обалдеть.
- Ее рабы? Слуги? – уточнила ткачиха на всякий случай.
Дерейна уже вертелась перед зеркалом, меряя наряд за нарядом. И мужские, и женские наряды. Никак не могла определиться, в чем будет выглядеть более эффектно. Ее-то обилие камней не смущало ничуть. Если уж на то пошло, Искра и в мешке из-под картошки, и в расшитых бриллиантами бинтах неплохо бы смотрелась.
Владимир решительно отверг попытки консультантов, двух хорошеньких темнокожих девушек, облачить его в придворный костюм, рассудив, что с чужестранца спрос невелик, сойдет и что-нибудь повседневное. Вот-вот, это подобие фрака именно то, что нужно…
- Рабы. Здесь не принято держать слуг. Шокирует?
- Да уже не очень, - пробормотала Настя, обозревая предложенное ей на примерку платье.
Это одежда?! Экзоскелет какого-то членистоногого.
Карина в длинном, прямом платье, черном с широкой ярко-красной полосой от воротника-стойки до подола, ходила между вешалок. Висящие на стенах узкие зеркала выхватывали ее заостренный профиль. Девушки-консультантки почтительно избегали проходить по тем рядам, где она шла.
- Примерьте, - она сняла одну из вешалок со свисающими складками черной с серебром легкой ткани, - Подчеркнет цвет глаз.
- А как здесь было десять лет назад? – Настя решила, что невинные вопросы на историческую тему в лужу ее не посадят, - Вообще, я имею ввиду.
Ширма отгородила от торгового зала, голос Карины зазвучал вроде бы дальше, но слышно было неплохо.
- Хуже. Намного хуже.
- А сейчас лучше? – Настя не смогла скрыть сарказм в голосе.
- Бесчисленные мелкие войны, эпидемии неизвестных болезней, пиратство, бесконтрольная работорговля. От насильственной смерти погибал каждый третий, в рабство попадал каждый пятый, до среднего возраста не доживал никто, - Карина заговорила глухо, - Да, Анастасия, сейчас лучше. Или ты думаешь, ребенок, что цивилизация, восстановившаяся, как могла, на пепелище ядерной войны должна была стать колыбелью милосердия и сострадания?
- Ничего я не думаю, - Настя негнущимися пальцами пыталась застегнуть на шее цепочку, поддерживающую лиф платья.
Слова Карины больно кольнули. Анастасией Настю называла только мама, и то, когда была чем-то недовольна. Собственное имя прозвучало упреком. Кто она такая, чтобы осуждать чужие нравы?
- Режим Дегель – это тирания. Но это единственно возможный сейчас режим. Человек очерствел и отмер душой за последнее столетие, иначе нельзя.
Бред какой! Конечно, куда как дешевле держать раба, чем оплачивать прислугу. Куда как проще пустить преступника на мясо, чем содержать тюрьмы. Но это же бесчеловечно! А этот Жнец?! Упырь, вертящий своей марионеткой из тени трона, это же его империя на самом-то деле!
Настя зло одернула подол.
Что это Парочку не слышно? Ждут, когда она выйдет, чтобы с безнадежным снисхождением смерить своими проницательными взглядами? Нелюди, блин! Все-то они знают, все понимают и видят!
Она обернулась к зеркалу.
Мамочки…Это она?..
В зеркале отражалась высокая, загорелая девушка, с потрясающей фигурой, услужливо обрисованной тончайшей тканью, льнущего к телу платья. Фасон оставлял спину полностью открытой, спереди только две узкие полосы, переходящие в цепь-застежку на шее. Острый вырез заканчивался где-то на животе, обнажая на груди полоску кожи в ладонь шириной. В рваных лоскутах подола, от середины бедра и до голени, без труда просматриваются ноги. Очень даже красивые.
Настя залюбовалась собой, совершенно позабыв о терзавших всего секунду назад моральных дилеммах.
- Федонина! Ты там живая? – вспомнила про девушку Искра, заглядывая в примерочную, - Недурно. Повернись.
Настя повернулась и, уронив взгляд на ноги, замерла:
- Вот блин! А туфли?
Заглянула и Карина:
- Сейчас подберем туфли. Отлично. И размер тот самый.
Дерейна не изменила традициям – лоск и изящество. Ну, кто бы мог подумать, что тяжелая золотая парча, шитая серебром и усыпанная крошкой самоцветов, как трава утренней росой, может выглядеть утонченно? Может! Особенно если это корсаж, стягивающий невозможно тонкую талию и собранная в тугие складки юбка, открывающая впереди ноги, словно высеченные из мрамора, рядом с которыми собственные конечности безнадежно блекнут.
Настя с завистливым восхищением уставилась на кокетливо качнувшую бедрами Искру.
- Я тоже ничего, а? – подмигнула она, озорно глянув на Краева.
Владимир восторг выражать не спешил. Видимо уже представил, как будет отбивать желание приударить за иностранками у дворцовых щеголей.
Карина махнула рукой девушке из отдела напротив, та мигом подскочила, наметанным взглядом изучила оба наряда и уже через минуту принесла две пары туфлей.
Бессмертная шпилька. Нет такого мира, где мужчины не додумались бы поставить женщину на эти восьмисантиметровые иглы вместо каблуков. Прощайте ноги, здравствуйте водянки.
Настя обреченно застегнула ремешки своих босоножек. Повезло Искре, ей достались лодочки.
Карина удовлетворенно оглядела своих протеже:
- Можем следовать дальше.
Вытерпев и претерпев все манипуляции с волосами, Настя только диву далась, как это Федонина старшая добровольно обрекла себя на этот ужас? В салон мама ездила регулярно, каждое утро.
Приближение визажистки укрепило девушку в вере в преимущества естественной красоты.
Ко дворцу Дегель они прибыли уже заполночь. Всю дорогу Краев вполголоса что-то внушал Искре с гневными интонациями в голосе, та вяло огрызалась, но в итоге, под заинтересованным взглядом Карины степенно преобразилась в Эрика, попутно переплетя платье и туфли в костюм, как две капли воды похожий на одежду самого Владимира, только не черного цвета, а в тон волос.
- Я – гребаная Золушка, - буркнула Настя, ни к кому толком не обращаясь, вылезая из роскошного, белого лимузина, опираясь на руку Эрика.
Только бал не в честь прекрасного принца, а по случаю освобождения чудовища.
- Не обманывайся, Федонина, - посоветовал Владимир, когда Карина уверенно пошла вперед по протянувшейся от дороги до подножия дворца ковровой дорожке, - Баст не добрая фея. Скорее уж злая ведьма.
- И с нас она свое еще поимеет, - заключила Искра.
Дворец впечатлял. И названию своему очень соответствовал. Кристалл. Ничего похожего видеть не доводилось даже на фэнтезийных репродукциях. Нагромождение острых шпилей под невозможными углами, совершенно дикое на первый взгляд. Словно плеснули в жидкий азот воды, а потом подсветили щетинистый слепок льда ослепительным северным сиянием, многократно более ярким, чем ему положено быть в природе. И теперь вся эта хрустальная красота искрилась и переливалась, приковывая взгляд.
А вообще происходящее смешно напоминало суету на церемонии вручения какой-нибудь кино-премии. Машины, тюнингованые, как на тест-драйв, но все равно узнаваемые, бэхи, мерины, крайслеры, роллс-ройсы - Настя ошарашено рассматривала заполненные стоянки вокруг станции телепорта. Нет-нет, значки на кузовах совсем другие. Но сами-то кузова! Воистину – мир тесен. И не так уж оригинален.
Неоригинальность подтвердилась чисто бюрократической задержкой перед входом во дворец. Проверяли приглашения. Умереть – не встать!
Настя уже открыла рот, чтобы съязвить на тему приближенности Карины к Ее Величеству, но прикусила язык, отметив, как фамильярно позволяют себе обращаться с ней прочие приглашенные. Они тут все приближены в равной степени. Исключений и пропуска вне очереди не будет. Ну и ладненько, постоим, посмотрим. На красоты, так сказать.
В этой пестрой толпе они четверо выделялись темным пятном. Вокруг все блистали, от сверкания драгоценностей рябило в глазах, разнообразие расцветок и текстур тканей, могло бы стать пищей для размышлений о состоянии текстильной промышленности. Многие материалы Настя просто не взялась бы классифицировать. Естественно, все ручная работа. Естественно – рабская.
Еще раз спасибо Искре, мысль о повсеместном использовании рабского труда уже не заставляла дрожать от праведного негодования. Все это неправильно, дико, но это так. И вообще – этого мира и не существует на самом деле. Так какая разница?
Настя скользила взглядом поверх голов большинства гостей, рост позволял. Видимо, она считалась бы тут высокого роста, хотя дома всегда была среднего. На некоторых индивидах ее взгляд задерживался, чтобы рассмотреть детали совсем уж умопомрачительных костюмов.
Пока не наткнулся на группу людей, стоящих в сторонке от дорожки. Охрана? Похоже, если судить по их одежде. Карина назвала подобные формы охотничьими – короткие куртки, узкие штаны с обилием карманов, заправленные в высокие сапоги, на лицах плоские маски с прорезями для глаз, оставляющие открытой нижнюю половину лица, как держатся – непонятно, волосы собраны сзади, никаких ожидаемых ремешков или чего-нибудь наподобие не наблюдается. На поясах арсенал для небольшой войны – ножи, пистолеты, у одного даже свернутый в кольца кнут. У выделяющегося какой-то изящной стройностью блондина.
Настя отошла от оживленно беседующей с парой гиенийцев Дерейны. Владимир в это время и сам куда-то пропал, Карина воодушевленно сыпала терминами со смуглым коротышкой в расшитом золотом камзоле, периодически вставляющем точно такие же узкоспециализированные выражения.
Охранники, (или все же охотники?), стояли за пределами освещенного пространства, у самой стоянки, но свет Насте и не был нужен, чтобы прекрасно рассмотреть их внешний облик на первом слое волокна. Их было пятеро, все высокие, широкоплечие, молодые люди не старше двадцати пяти. Трое шатены, один, самый здоровый среди них – брюнет и пятый, тот что с кнутом…
Мама дорогая! Альбинос. Самый настоящий!
Настя уперлась коленями в бортик, ограждающий дорожку, и, недолго думая, перешагнула его, чтобы подойти еще чуть-чуть ближе.
Все, что она помнила со школы про альбиносов – нежизнеспособные особи, признак вырождения вида. А тут стоит себе такой экземпляр и не подозревает даже, что он нежизнеспособен. Алебастровая кожа в расстегнутом до середины вороте куртки и на вертящих в тонких пальцах короткий хлыст руках. Светящиеся в темноте волосы, белые-белые, густые и гадкие, стянуты в хвост заколкой – видно как переливаются на ней камни, когда он поворачивает голову, отдавая распоряжения своим спутникам. Он среди них главный.
Шатены по одному отделились от группы и затерялись в окружающей тьме, гороподобный брюнет остался рядом, поднял с земли какой-то мешок, влажно темный снизу. Альбинос стоял, покачиваясь с пятки на носок, сцепив кисти рук за спиной, вроде даже как-то ростом меньше стал рядом с оставшимся верзилой. Кивнул и хлопнул здоровяка по плечу.
Настя опешила. На миг облик брюнета вспыхнул чуть ли не собачьим обожанием, когда любимый и равнодушный хозяин неожиданно снисходит до редкой ласки. Офанареть…
- Федонина!
Настя обернулась.
Владимир, заложив руки накрест, стоял у бортика:
- Тут остаешься?
- Иду.
Настя оглянулась на пространство у стоянки, но ни альбиноса, ни его спутника там уже не было.


8.

Зал, в который их вывела лестница из черного стекла, казался вырезанным из глыбы хрусталя, звуки в нем метались, как птицы в клетке, не находя выхода, музыка, негромкая, обволакивающая, чем-то напоминающая любимые композиции Максима, лилась словно бы отовсюду. Клубящиеся под потолком газообразные образования разливали серебристое сияние, поддерживая иллюзию призрачности царящей атмосферы полусна-полуяви.
Карина представляла им здоровающихся с ней гостей, все сплошь князья, герцоги, короли, их жены и дети, руководители инфраструктур, актеры, певцы – элита, сплоченная императрицей обманчивым ощущением собственной значимости. Вассалы, овеянные милостью монархини.
Настя пыталась запоминать имена, титулы, должности, но быстро поняла, что во-первых: ни к чему оно по большому счету, а во-вторых: нереально.
Вдоль стен были расставлены столы с напитками и легкими закусками. Закуски незнакомые, никакого желания пробовать не вызывающие.
Оживление, ведущиеся беседы, даже музыка – все резко стихло. Присутствующие почтительно склонились – по прозрачной широкой лестнице позади возвышающегося на пьедестале из десяти крутых ступеней черного трона, вьющейся с противоположного входу в зал края, спускалась Александра Дегель.
Императрица была, бесспорно, красива. И молода. Высокая, статная, в паутине прозрачного алого шелка и нитей золотых цепочек, опутавших широкие бедра, перехватывающих ткань под высокой, полной грудью, увенчанная рубиновой диадемой в русых, мягко вьющихся волосах, широкими локонами лежащих на оголенных плечах.
Пластика? Или подтверждение слухов о способности Упыря поддерживать юность в обмен на душу?
Слева от Дегель шла хрупкая, невысокая девушка с кожей цвета перламутра на внутренней стороне раковины жемчугоносного моллюска, со сплетенными в две длинные косы медными волосами, огненными змеями вспыхивающими на каждый шаг.
Русалка?!
Настя уже была готова верить во все, что угодно.
А где же сам Упырь?
Императрица обвела полный зал взглядом, махнула рукой – гнетущая пауза закончилась. Возобновился гомон разговоров, вновь зазвучала музыка. Дегель расположилась в каменном кресле, широком, с низкими подлокотниками, глянцево поблескивающем гранеными поверхностями. Русалка, подобрав под себя сверкающие полосами чешуи ножки, опустилась на верхнюю ступеньку вырезанного из такого же черного камня постамента.
- Идем, - коротко позвала Карина, выпрямляясь.
Дегель следила за приближающимися гостями из иного мира с холодной заинтересованностью, пока они не остановились у первой ступени. Чуть удивленно вздрогнули резкие стрелки прямых бровей, когда ее серо-стальные глаза встретились взглядом с неизменно ироничным Эриковым прищуром. Тень недоумения промелькнула на лице, словно она увидела что-то знакомое, чего не должно быть в точеных Птициных чертах.
- Владимир. Эрнест. Анастасия, - Дегель поочередно скользнула по лицам гостей и остановила взгляд на Карине, - Здравствуй, Изабель.
И требовательно протянула раскрытую ладонь.
Корт преодолела гладкие ступени, опустилась на одно колено и вложила в руку Дегель ампулу с прозрачной, желтоватой жидкостью.
- Маха, - Александра кивнула сидящей у ее ног девушке, - Позаботься, чтобы наши гости получили желаемое.
Ого! Так это и есть Маха.
Русалка по-змеиному выгнулась, соскальзывая на ступень ниже, выпрямляясь:
- О, как прикажешь, дорогая, - прожурчал ее тихий голосок, мерцающие глаза, казалось, заглянули просто в душу, - Как ты прикажешь.
Настя не могла понять, зачем этому созданью одежда, если ее совершенно прозрачные складки больше подчеркивают наготу, чем прикрывают?
Маха двигалась и говорила текуче, неспешно, намерено ли, или в естественной для себя манере, но приноровится к ее речи было несложно. Она сошла с пьедестала и Настя наконец вспомнила, на что похожа ее фигурка в облаке сине-зеленого одеяния. Есть такие декоративные рыбки – петушки. Строго говоря, это бойцовские рыбки, очень агрессивные. Двух самочек запускают в один аквариум и начинается зрелищная бойня. Рыбки распускают многочисленные тончайшие плавники, а рвут друг друга большими, неестественно широко открывающимися ртами с двойными рядами мельчайших хитиновых наростов.
Маха создавала впечатление такой вот рыбки, маленькой, красивой и величественно спокойной до поры до времени, убийственно опасной в случае соперничества.
Она увлекла их прочь от трона, оставляя императрицу наедине с Кариной, но ткачиха успела услышать, как вирусолог несвойственным ей неуверенным голосом спросила:
- Разве Дремора еще не вернулся?
- Ты же знаешь, Изабель, ему нравится меня злить…
Искра тоже услышала это имя и вздрогнула. Она вела Настю под руку и дрожь эта напугала не меньше, чем удивила.
- Что? – шепотом спросила девушка, сжимая пальцами напрягшееся плечо Дерейны.
- Ничего, - буркнула та, невзначай вроде пиная идущего впереди следом за Махой Владимира.
- Дремора – это имя черного бога войны и темной магии в верованиях многих народов нашего мира, - певуче объяснила Маха, оглядываясь, и очаровательно улыбаясь мелкими острыми зубами, - Предрассудки. Жнец не имеет отношения ни к богам, ни к темной магии. Толпа любит одаривать победителей громкими именами, вот и вся тайна, дорогая.
- Дайердра – одна из аппокалиптических религий, культ, названный по имени одного слетевшего с катушек храмовника, а Дремора - это имя одного из покровителей этой религии, дорогая, - Искра искусно сымитировала голос и интонацию наяды, - И ваш Жнец, если я не ошибаюсь, неплохо вписался в их паучью свалку.
- О, - Маха приостановилась, не меняя выражения лица, сверкнула русалочьими глазами, - Высокорожденная Дерейна, ты не знаешь его, ничего не знаешь ни о нем, ни о его участи. Я могла бы рассказать, но ведь вас интересуют люди. Так оставим же демонов и чародеев с их судьбами и попробуем найти ваших друзей. Если они еще здесь, конечно.
- Шагу не ступить, чтоб не засветиться, - проворчала Искра, - Володя, у меня что, на лбу написано, кто я?
Краев не ответил, выразительно постучав костяшкой указательного пальца по лбу.
- Сам такой! – фыркнула она, - Смотри, Федонина, а потом он удивляется, когда я нервничаю, - и уже себе под нос продолжила бубнить, - Я не знаю... Да я бы тебе порассказала про вашего Жнеца…люди... вечно придумают что-нибудь дурацкое...
Они пересекли зал и на самом выходе столкнулись с уже знакомым Насте альбиносом.
- О! Дер! – громко воскликнула Маха, гибко прильнув к явно не обрадованному встречей молодому человеку, - Дорогуша, ты заставил нас всех ждать.
Прежде чем он скинул с талии блестящие ручки наяды и молча продолжил движение, расталкивая замешкавшихся и не свернувших с его пути гостей, Настя успела рассмотреть вблизи нервно поджатые губы, отнюдь не бледные и бескровные, как можно было бы ожидать, разделенные поперек белесым шрамом, твердый, но не тяжелый подбородок, несколько резкую линию нижней челюсти.
Здоровенный брюнет таким же размашистым шагом проследовал за ним. С мешка, который он нес, тонкой струйкой стекала черная в серебристом освещении, густая жидкость, а запах, источаемый тем, что скрывала пропитанная вязкой жидкостью мешковина…
Маха присела, мазнула пальчиком маслянистую каплю:
- Ах, сдается, сейчас мы станем свидетелями прелюбопытнейшего события, - задумчиво протянула наяда с улыбкой, - Вернемся ненадолго, дорогие, это, право, занятно.
Проторенная альбиносом дорожка смыкалась за спиной его сопровождающего, но Маха без труда пронырнула поближе к императорскому трону, позабыв о своих подопечных.
- Ненавижу дворцовые разборки, - горестно вздохнула Искра.
- Это…- Настя не решилась высказаться вслух.
- Это и есть Дегельский Упырь, Настя, все правильно, - Владимир ничуть не хуже растолкавшего толпу Жнеца повторил его маневр, позволяя девушкам выбраться на место, с которого неплохо просматривался трон и все происходящее у его подножия.
- Но…он же…
- Что, Федонина? Представляла себе сатану с рогами под три метра ростом? Птица тоже ростом не вышла, но не дай Бог зацепить.
- Ну, спасибо, обласкал! - процедила Искра, определенно оскорбившись.
Жнец забрал у брюнета мешок, разбрызгивая вокруг стекающую с него кровь, и резко вытряхнул содержимое. По сверкающему хрусталю покатилась человеческая голова, оставляя черный прерывающийся след, и замерла у нижней ступени, зияя пустыми глазницами на синеватом, уродливо искаженном смертью, лице.
Гробовая тишина сковала пространство.
Искра торопливо прикоснулась сзади к спине ткачихи и рвотный спазм, подбросивший желудок к горлу благополучно улегся.
Дегель медленно встала, меняясь в лице от ярости:
- Подойди! – велела она режущим слух, звенящим голосом.
От замерших в ожидании расправы зрителей растекалось почти осязаемое возбуждение.
- Иди к черту! – прошипел альбинос, швыряя мешок к отсеченной, словно бритвой, голове, - Ты совсем невменяема в своей ревности, императрица! Я буду платить тебе той же монетой!
- Ах, ты, дрянь, - Дегель не кричала, наоборот, голос ее понизился до хриплого шепота, но так отчетливо разносящегося в этой неестественной тишине, - Падаль, - она сжала побелевшими пальцами вытянутый кристалл на тонкой цепочке у себя на груди, - Подойди, раб! Ч-чертова кукла… Иди ко мне, пес!
Жнец покачнулся, словно земля начала уходить у него из-под ног, узкие кисти взметнулись к вискам, злое рычание заклокотало в горле. Тяжело ступая, он приблизился к ведущим к трону ступеням.
- Ползи, упырь! – Александра выплевывала слова, спускаясь навстречу, - Лживая тварь, ползи к моим ногам, раб!
Тело альбиноса скрутила судорога, он упал, уперев руки с повздувавшимися венами в заляпанный кровью пол, уже не рыча, с полным боли глухим стоном, и, словно его тянула к императрице невидимая сила, медленно, сопротивляясь каждому движению, начал заползать на первую ступеньку. Это выглядело настолько жутко, что пробрал озноб – тело Дреморы словно тянуло незримыми нитями, так паук подтягивает к себе спеленутую в кокон паутины беспомощную жертву.
Дегель, не дожидаясь, пока ее раб выполнит приказ, спустилась сама, сорвала с пояса кнут, одним движением развернула свернутые кольца - щелчок кожаного жгута по звонко откликнувшемуся полу прозвучал, как выстрел. Грубо сдернула с его волос, рассыпавшихся шелково по обеим сторонам маски, дорогую заколку, отбрасывая украшение далеко в зал, где его тут же подхватили чьи-то руки, прижали к губам и спрятали, как святыню, в складки одежды.
- Снять одежду, раб!
Замершая толпа жадно придвинулась.
Настя едва сама не окунулась в наэлектризовавшее воздух возбуждение. Все мышцы мучительно заныли в томительном ожидании…
Ожидании чего?! Да что же тут происходит?!
Жнец перестал сопротивляться приказам.
- Сука, - процедил он охрипшим голосом, расстегивая и снимая куртку, - Хлеба и зрелищ, а любимая? Кормишь свое кодло положительными эмоциями за мой счет? Ну, ты и сука, Аля…
Дегель с силой ударила ногой в закрытое маской лицо. Удар отбросил его на несколько шагов от подножия тронного постамента, но, по-кошачьи вывернувшись в воздухе, Дегельский Упырь умудрился приземлится на четвереньки, вместо того, чтобы растянуться навзничь.
Александра, зверея от гнева, метнулась следом, выхватила из ножен на его поясе широкий охотничий нож, полоснула по сгорбленной спине, рассекая ткань вместе с кожей, вцепилась в быстро набирающую кровь, расползающуюся борцовку, срывая последний покров с белоснежной кожи. Отступила на несколько шагов, тяжело дыша.
Из-под маски потекла тонкая кровавая струйка, собираясь на разбитых ударом губах в тяжелые капли, срывающиеся с частотой пульса.
Свист, хлесткий щелчок – на обнаженной спине прочертилась глубокая борозда, пересекающая тонкий порез от лезвия ножа.
Больная судорога желания, сворачивающего внутренности в тугой ком, захлестнула Настю. Она видела происходящее глазами распаленной видом крови толпы, привыкшей к подобным зрелищам, вожделеющей этого садистского проявления власти императрицы над своим любовником.
Над ее рабом. Ее псом. Вещью. Потаскухой. Убийцей.
Ее страхом. Ее Богом…
Свист. Щелчок.
Они сходили с ума от желания прикоснуться к мраморной коже своего темного божества.
Обожаемого.
Ненавистного.
Свист. Щелчок.
Вид его крови раздирает душу. Целовать оставленные орудием пытки раны… Нет! Еще больше ран! Пока на вздрагивающем от боли теле не останется ни единого целого клочка этой непозволительно гладкой, белоснежной кожи!
Как это прекрасно… Алое на белом - невозможно отвести глаза!
Свист. Глухой, чавкающий звук. Мелкие брызги в лицо. Сладкий нектар на губах тех, кто стоит ближе.
Снова свист. Влажно впечатывается тонкий жгут в вожделенное тело. Нельзя! Нельзя прикасаться к чужой вещи! А раз нельзя, пусть будет изуродовано, растерзанно оно!
Настя почувствовала, как проваливается в зыбкую темноту, падает, не умея удержать ускользающее сознание.
- Дыши, Федонина, - зашептал на ухо знакомый голос, - Глубже. Вот так. Молодец. Ты дыши главное, сейчас уже все кончится.
Еще через десять ударов Упырь перестал вздрагивать, уткнувшись лбом в лужу собственной крови на полу. С закушенных губ так и не сорвалось ни звука. Его кровь залила почти все свободное пространство.
Дегель остановилась. Яростно пнула тонко обозначившиеся ребра. И еще раз, проломив острым носком кости, перекатив неподвижное тело на спину. Несколько раз хлестнула по груди, уже не вздымающейся дыханием. Дико глянула вокруг, как безумная. Захохотала, видя на каждом лице одно и то же.
- Ты! – она вытянула палец в сторону стоящего напротив в оцепеневшей толпе мужчины, плотного, лет под пятьдесят на вид, - Хочешь его? – кивнула на безжизненно замершее у своих ног окровавленное тело Дреморы, - Сейчас и здесь! Хочешь?!
Тот, судорожно сглатывая, выдавил:
- Он ваш, Ваше Величество…
- Дурак! Я отдаю его тебе! Сможешь взять его прямо сейчас – он твой! Не тяни, глупец, кроме тебя здесь найдутся желающие!
По залу прокатился ропот.
Мужчину пробрало:
- О, да! Отдайте его мне! – он упал на колени перед бессознательным Жнецом, благоговейно обнимая, пачкая дорогую одежду в крови, убирая окрашенные в кровавый багрянец длинные пряди, прилипшие к маске, - Можно…
- Снимай, - разрешила Дегель, разрываясь между желанием убить сразу и довести до конца.
Неловко цепляя скользкими пальцами, мужчина потянул вверх черную пластину, открывая залитое кровью лицо.
Настя обмерла.
Искра как-то странно булькнула рядом, шумно выдохнул Владимир.
Сломанная переносица, бесформенное месиво разбитого рта, и угадывающийся очерк тонко высеченных черт, высокие скулы, слепок округлого лба, несколько заостренный, упрямый подбородок - это могло бы быть лицо Дерейны, если бы она родилась мужчиной, или любого ее соплеменника. Так бывают похожи лица представителей одной этнической группы, неярко выраженным сходством в разрезе глаз, форме носа и губ, в овале лица и в абрисе профиля. Точеное лицо, на котором единственным изъяном был тонкий шрам, черной нитью по нереально белой коже. Юное, и невзирая на увечия, прекрасное лицо.
И он был не совсем альбиносом.
Дрогнули пронизанные голубоватыми жилками веки, сквозь ресницы голодно сверкнули яркие, зеленые, как у дикой кошки, глаза, со зрачками цвета избороздивших его худощавое тело ран. Смертельных ран.
Рот мужчины жадно запечатал покрытые коркой подсохшей крови губы, а в следующий миг исторг жуткий хрип.
Чтобы понять, что делал Жнец со своей жертвой, послушать сплетен было недостаточно. Это надо было увидеть и почувствовать. Что-то подобной делают ловчие с волокном, втягивая в себя ток, питающий выбранный участок и тут же выбрасывая энергию для поддержания барьера - тонкой оболочки вокруг жертвы, непозволяющей покинуть образованный энергетический вакуум. Держать в сетке облика, тем более как-то преобразовывать биотоки, они не могут. Преобразовывать, трансформировать – все это делают ткачи, они тоже тянут ток волокна. Но не в себя. Собирают энергию в узелки, завязывают ее на предметах натурального происхождения – на камни, дерево, воду. Или используют токи собственного тела.
Дегельский Упырь обхватил длинными худыми пальцами, голову несчастного, отстранив на расстояние вытянутых рук его побагровевшее лицо, и высасывая биотоки из хрипящего от резкого удушья аристократа, насыщал ими собственный облик, используя жизненную энергию для восстановления своего покалеченного тела. И по мере того как блекла и ссыхалась слабо светящаяся сетка энергетических контуров глупца, поверившего в неожиданный подарок, он постепенно поднимался, нависая над почти распластавшимся на его месте человеком.
Смотреть на это было страшно и захватывающе. Страшно настолько, что Настя завопила бы от ужаса, если бы не Владимир с Искрой, поочередно вытягивающие захлестнувшую девушку панику. И захватывало это зрелище до такой степени, что она при всем желании не заставила бы себя отвернуться и не досмотреть.
Глубокие, рваные борозды, чуть не до кости рассекшие плоть, стремительно затягивались, оставляя свежие, розовые шрамы, и те растворялись на глазах. Выровнялась кость переносицы, как выправляемая изнутри бумага, восстановились хрящи и спала отечность. Остановилась кровь, темной струйкой вытекавшая из трепещущих от брезгливого отвращения тонких ноздрей, вернулся отчетливый контур разбитым губам, скривившихся от оскверняющего прикосновения похотливого рта. Разгорающийся все ярче огонь в расширенных зрачках полыхал яростью – убить! Как посмела эта вошь полезть к нему?!
Здоровяк-брюнет, все это время стоявший, смешавшись с толпой и боровшийся с желаниями совсем иного свойства (ненавидящий взгляд, устремленный на императрицу, свидетельствовал об их природе), стремительным прыжком подскочил к сцепившимся, словно в страстном объятьи, Дреморе и его жертве, обхватил увлекшегося смертельным пиршеством Жнеца поперек корпуса, скрутил его руки крест накрест, крепко прижимая к груди, и оторвал от пола, приподняв как ребенка, бормоча успокаивающе:
- Ну-ну-ну…все... Тише, командир, все свои. Тише, говорю…Эк тя крутит-то…Ш-ш-ш, не вырывайся, я ж не зла тебе желаю…
Видимо, силищей он обладал немереной, поскольку вырваться Дреморе не удалось. А может, низкий голос подействовал успокаивающе, но уже через минуту пылающие угли зрачков потемнели, стали черными, свечение радужки угасло, глаза стали обычными, светло-зелеными. И смотрели с недоумением и растерянно на чуть живого человека, отползающего к плотной стене безмолвных зрителей. А потом с равнодушным упреком на Дегель, нарочито медленно сворачивающую пропитанный кровью кнут. И с ледяным презрением на всю эту экстатически замершую толпу.
- Все, Игореха, отпусти, - совершенно спокойно обратился он к брюнету, - Все нормально.
Голос Дреморы, мягкий, чарующий слух богатством обертонов, напомнил другой голос, более низкий, но несомненно похожий, до замирания сердца, до дрожи в коленях. Настя на мгновение решила, что сошла с ума, возможно ли это? Но ведь глаза не лгали – ничего общего у пронизанного багровым сиянием облика этого прирученного демона со спокойным золотистым свечением, которое привык видеть глаз в облике старшего ловчего.
Здоровяк ослабил хватку, осторожно поставил его на землю.
- Инцидент исчерпан, - объявила Александра, бросив аккуратный моток перевитой металлическими нитями кожи на валяющуюся чуть в стороне куртку, - Послушник Самуил трагически погиб на охоте. Всем ясно?
Отходящие от завладевшего ими безумия гости все как один склонили головы.
Дегель сложила пальцы в знакомый до чертиков знак очищения, основу основ для любого дежурного в группе зачистки – мертвая голова, мешок, разорванная одежда, разлитая кругом кровь, все взвилось облачком бурой пыли и ручейками растеклось под ногами в сторону черной лестницы, ведущей к выходу. Миг – и ничто уже не напоминало о произошедшем, кроме полуобнаженной фигуры Дреморы, на чьей алебастровой коже все еще темнели разводы запекшейся крови.
Он подобрал свои вещи, зацепил кнут обратно на пояс, обвел безмолвствующий зал издевательским взглядом, в котором без труда читалась насмешка, мол, глаза не сломайте. И неспешно, явно наслаждаясь ревнивым блеском в глазах императрицы, натянул, не застегивая, куртку, прекрасно осознавая, и позволяя каждому в полной мере прочувствовать, кому и на каких правах принадлежит.
Потом Настя обзывала себя нелицеприятно и возмущалась кроющейся в себе порочностью, но в этот момент она почти разделяла мучительную зависть окружающих к Дегель, безраздельно обладающей этим одновременно прекрасным и жутким существом.
- Так что за праздник я тебе оживил? – как на в чем не бывало приблизился Дремора к правительнице, обнимая ее и целуя чуть не убившие только что руки, - Надеюсь я ничего не пропустил?
- Что ты, любовь моя, ты как раз вовремя.
Дегель ласково откинула с его лица слипшиеся волосы, ее пальцы пробежались от висков до подбородка, очертили линию рта, беспечно улыбающегося ей, словно не унизила и не забила его до полусмерти эта ненормальная, одержимая ревностью женщина. Руки ее сомкнулись вокруг его шеи, сильные, способные с легкостью задушить, но они лишь ласкающе спустились к выступающим ключицам и дальше, вниз по груди. Вместе со скользящими движениями ладоней очистилась его кожа, вновь замерцав своей белизной, тяжелая масса молочных, достигающих длиной лопаток, волос, текуче переливаясь, упала за спину, пропущенная жестом, полным нежности, между пальцев.
Настолько резок был переход от жестокости к проявлению привязанности, что возникло сомнение – а не привиделась ли вся эта экзекуция?
Александра подтолкнула Дремору к черным ступеням и он с усмешкой пошел вперед, обождал пока она усядется на своем троне и непринужденно устроился рядом на широком подлокотнике, свободно бы сошедшем за еще одно сиденье.
- Что вот это вот было? – слабым голосом обратилась Настя ко вроде не очень и шокированным Дерейне с Владимиром, - Я уже спятила?
Снова зазвучала музыка. Возобновились разговоры.
- Спятила я, - заявила Искра, - Альдис, есть разговор. Настя, ты пока Маху порасспрашивай, она лучше объяснит. Мы сейчас.
Они развернулись и просто ушли, оставив Настю дико оглядываться и переваривать пережитое потрясение. Вокруг шептались, обсуждая на все лады эту сцену…ревности?!
По обрывкам разговоров стало понятно, что пару месяцев назад во дворце появилась новая рабыня, у девушки обнаружился ангельский голос и падкий на красивые звуки Дремора попросил Дегель позволить ему заниматься с ней - поставить голос, научить играть на вновь вошедшем в моду фортепиано (с его руки и вошедшем, кстати), и был немедленно отправлен о-очень-очень срочно в пограничные земли. А рабыню в это время Дегель отправила на бойню, заподозрив более интимную подоплеку этой просьбы. Жнец ответил ей тем же. Только протеже Ордена действительно не раз выходил под утро из императорской опочивальни, более того, недвумысленно давал понять, что не против наведаться и в спальню, собственно, самого Дреморы. Все мнения сходились в одном – Жнец уже давно никого не убивал и это озаботило императрицу. Она решила подтолкнуть его слегка, не рассчитав только, что он не станет пить жизнь хамеющего день от дня юнца, а банально перережет тому горло.
Просто мороз по коже, какой чудный тандем. Два паука в банке.
Неприятно поразило осознание безучастности по отношению и к рабыне, попавшей на разделочный стол, и к тому послушнику, чью голову Дремора притащил в отместку.
Ткачиха с подозрением порыскала в душе в поисках хотя бы возмущения. Нету. Офанареть! Она что, проникается местным цинизмом?!
Настя нет-нет, да поглядывала на трон. Сидящая там пара выглядела влюбленными по уши подростками. Ну, разве что если присмотреться по волокну, то видно, что все это густо замешано на выбросе адреналина и том самом, пресловутом «голоде». Ну да, Жнец отсутствовал в столице больше месяца, близится критический момент.
Искать Маху не пришлось. Наяда сама ее нашла.
- Как вы, дорогая? В первый раз их…размолвки…могут показаться чересчур экспрессивными, - Маха взяла девушку под руку, - Может на свежий воздух?
- Не помешало бы, - вымучено улыбнулась Настя, - Это была размолвка? Мне показалось она его убьет.
- О, она его почти убила, дорогая. Алекс очень несдержанна. Но, как ни странно, так проявляется ее любовь.
- Любовь? А это: «Возьми его! Прямо сейчас!», это – любовь?!
- О! Вы не в курсе… Так она заставила его…ожить. Да. Вся трагедия в том, что Дремора не любит бедняжку Алекс, - Маха вздохнула, но Настя ни на миг не поверила, что наяде действительно жаль императрицу, - И ему все равно. О, он любит жизнь, ничего такого! Но Алекс - его хозяйка, он отдал ей душу и если она решит его убить, он позволит. Поэтому ей приходится идти на хитрость, заставлять его бороться за жизнь.
- Знаете, Маха, - Настя устала ходить вокруг да около, - Я ни черта не поняла. И какая взаимосвязь между жизнью и обещанием отдать на растерзание, простите, педику?
Наяда озадачилась незнакомым словом. Догадалась, хохотнула.
- Ах, для того чтобы вы поняли, придется рассказывать с самого начала. Но это занимательная история, - они спускались к стоянке, откуда узкая дорожка уводила в слабо освещенный парк позади дворца, - Дремору, восемь лет назад, привел в наш мир один чародей. Как вы сказали, дорогая, - педик? – Настя покраснела, благо в темноте вне освещенного зала этого видно не было, - Наверно таким он был, этот чародей, если вам так понятнее. Но я бы сказала… этот человек был одержим страстью, пугающей его самого. Его разум был затмен этой страстью, увы, безответной. Плененный демон ненавидел этого несчастного, но, скованный необычайно сильными чарами, не мог освободиться и находился во власти своего хозяина. Вам интересно?
- Еще как, - заверила Настя вполне искренне.
Недурно Маха рассуждает - гомосек, воспылавший страстью к нормально ориентированному натуралу, пусть и демону, – «несчастный». Ну-ну.
- Да…Так вот, чародей держал Дремору какое-то время возле себя, и, надо полагать, не отказывал себе в удовольствии…выражать свою любовь…
Насте стало не по себе.
Насиловал?! Мама дорогая…
- …О! Он очень страдал, кажущееся ему нечистым чувство рвало его сердце…
Он страдал?! А его жертва, не страдала?!
- …И он привез своего пленника на Дегель, чтобы…вы так интересно выразились… «отдать на растерзание педику»… чудно. Он пожелал продать Дремору на Пятерку, в бордель. Вы были на Пятерке? Нет? Это нечто… Самые красивые рабы там превращаются в уродливые лохмотья изувеченной плоти. Было бы преступлением позволить этому чародею загубить такую божественную красоту, не находите, дорогая? Алекс купила его, почти мальчишку, такого юного, и уже отравленного ненавистью. Дремора никогда не рассказывал, что делал с ним этот чародей, но, не задумываясь, посулил свою душу в обмен на душу человека, вырвавшего его из родного мира и продавшего, как раба на невольничьем рынке. Он ведь был свободен когда-то, наш Жнец, и даже кого-то любил… Представляете, дорогая, как сильно ненавидел Дремора этого чародея?
Этого еще не хватало!
Настя против воли начала сопереживать Дегельскому Упырю. Но она быстро убедила себя, что это из-за его дико смахивающей на Птицину красоты.
- Могу себе представить.
Она действительно живо представила себе отчаянье и глухую безысходность, неизбежно рождающие безумие, в котором легко переступить все границы ради шанса расправится с тем, кто над тобой надругался, «выражая свою любовь», лишил свободы и любви…Способны демоны по-настоящему любить?
- Едва ли, дорогая. Для этого надо получить годами остающиеся свежими и болезненными шрамы Маски Боли, навсегда клеймящие лицо, попасть на Плотский Двор, пройти обнаженным по его арене, осязая всей кожей вожделеющие твоего тела взоры. А потом, испив крови хозяина, осознать, что выхода нет, как нет уже и возврата, - Маха говорила с каким-то извращенным вдохновением, словно не мучения попавшего на невольничий рынок юноши описывала, а молитву читала, - Через боль, унижение, страх и отчаянье дойти до той грани обреченности, когда замолкает сердце и душа становится разменной монетой. О, ненависти Дреморы не было предела! Вы знакомы с Большими печатями?
Переключится вслед за перескакивающим ходом мысли наяды оказалось не просто, Настя с ужасом представляла, через что прошел Дремора, до того, как стал Жнецом, и признавалась сама себе, что в какой-то мере понимает…
- Вроде запечатывающих джинов? – сообразила она.
- Дорогая, джинов запечатывали люди, - Маха поцокала языком, - Большой печатью можно скрепить уговор, залогом которого есть душа.
- Сатанизмом отдает.
- Простите?
- Ну, в моем мире некоторые верят, что можно продать душу в обмен на заветное желание.
- А можно?
- Не знаю. Если можно шататься из мира в мир, можно наверно и душу.
- И я так думаю, дорогая, именно так.
- И Жнец продал душу за смерть этого чародея?
Маха заулыбалась еще шире:
- О, не просто смерть. Душу за душу. То был его первый бой на Арене, когда мир увидел и преклонился перед его силой, когда он получил свое имя, все свои имена. Чародей стал его первой жертвой. Правда, - Маха погрустнела, - С тех пор ничего более занятного Дремора не показывал, право, очень жаль. Видали этого черного пса, который таскается за ним, как на привязи? – наяда с негодованием скривилась, - Он мешает ему, специально, поверьте мне, дорогая!
Настя догадалась, что речь идет о здоровяке-брюнете.
- В смысле? Как, мешает?
- Ну, дорогая! Вы же видели! Алекс отдала Дреморе этого глупого, совершенно бесполезного старика, и что же мы увидели?
- Что? – Настя, как ни старалась, не могла понять, что так возмутило Маху, - Разве не наоборот? Не этому ли старику она обещала отдать самого Дремору?
- Вы так и не поняли! - расстроено воскликнула наяда, - Единственный способ заставить этого упрямого мальчишку выпить жизнь – напомнить ему притязания того чародея, пробудить память о перенесенных страданиях! Тогда он с удовольствием убивает. Что же тут непонятного? Но что он выдумал! Нашел этого черного пса, этого…Игоря! Чтобы тот не позволял ему выпивать жизни полностью, чтобы ходил за ним, словно тень! – Маха уже вся дрожала от ярости, - За три года, что он рядом с Дреморой, он не дал ему осушить как положено ни одного человека!
Офанареть…
Да этому Жнецу можно только посочувствовать. Хозяйка избивает забавы ради чуть ли не до смерти и тут же пытается скормить первого попавшегося идиота, поверившего, что она расстанется со своей любимой игрушкой. Подружка хозяйки возмущается, что он мало убивает и не так «как положено».
Ага, низко летаешь, хреново свистишь…
Ох-хо-хох! Поторопилась ты, Федонина с выводами. И права была Карина. На все сто.
Мама дорогая, да что у тебя в голове творится, Настасья?! Этот «несчастный и красивый» завтра поведет свору жаждущих крови аристократов на охоту! А Искра, как бы не помянуть незлым тихим словом, уже и места забила…
Стоп. Как зовут спутника Дреморы? Игорь?! И судя по фигуре…
- Маха, - у девушки даже голос сел от волнения, - А этот Игорь, он три года назад появился, да?
Маха сразу догадалась, о чем она подумала:
- О, нет, дорогая, это не один из ваших друзей. Уж поверьте мне.
- Почему?
- Вы его видели? Без маски?
- Нет, - Настя растерялась, - А что с ним?
Наяда серебристо рассмеялась:
- Дорогая, Игорь – это Дремора придумал. У него не было имени, он – элементаль, порождение мира бестелесного, - Настя горестно вздохнула – облом, - Дремора нашел его лет пять назад, дорогая, и создал ему тело сообразно его назначения. Это было нечто кошмарное, нецивилизованное, совершенно не контролирующее своих перевоплощений… Фу, это так гадко, вспоминать не хочется! Два года он возился с этим чудищем, учил языку, основам элементарных наук, обращению с оружием, ну и, как вы догадываетесь, учил, как правильно мешать себе самому. Элементаль лишен жизненной энергии, это эманация чистой стихийной энергии, а значит, неуязвим для силы Жнеца и он намного сильнее обычного человека, дорогая. А Дремора, по большому счету, мало чем отличается от человека телесно. Да. Имя он ему, право, нелепое придумал.
Придумал имя? Это вряд ли. Здесь в обиходе совсем другие имена. От кого-то Жнец слышал это имя, или даже видел его обладателя…
Дальше Настя уже слушала вполуха. Куда запропастилась Парочка?! Наконец появилась ниточка, но идти самой расспрашивать Упыря о том, в честь чего он назвал прирученное чудище Игорем, как-то наглости не хватает.

- Уверена?
Темнота надежно укрыла лицо, но Владимир и так знал – Птица нервно покусывает губы, хмурит брови, сомневается, но отрицать очевидное бессмысленно.
- Ты же видел. Веришь в двойные совпадения Вязи? Я лично не верю. Мы нашли наших ловчих, Альдис. Вернее, то, во что превратился один из них. И судя по тварюшке, которую он держит рядом, я догадываюсь что он сделал с Груздем.
Несложно догадаться. Наложить на кого-то можно только свой собственный облик. Или облик поглощенной жертвы. Птица не любит вдаваться в подробности, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять механизм снятия слепка с энергетического контура – оригинал при этом растворяется, перестает быть на всех уровнях. Что ж, по-видимому Горов понял, что Игорь был лишь марионеткой Древнего, и воплощая его облик в элементале, пытался воскресить часть своей отмершей души, искал прощения в самом себе.
- Возвращаемся?
Дерейна молчала слишком долго, прежде чем неуверенно произнести:
- Я могла бы вернуть ему переданное в навеянной Фениксом ненависти Право Крови.
- И кого ты сделаешь его Хранителем? Себя? Федонину? Меня, может быть?
Она не ответила. Слышно было только нервное пощелкивание ногтей – край за край, зацепить, отогнуть, с резким щелчком отпустить ногтевые пластинки средних и больших пальцев обеих рук.
- Птица. Представь на мгновение – ты освобождаешь его от клятвы и что? Что он сделает, получив право распоряжаться собственной жизнью? Что сделала ты, когда вырвалась из заточения в Запределье, раздавленная тем, что сотворила со мной и Вортеном, с Имрисом и Зиам? И кто будет заставлять его жить? Кто будет ночь за ночью отгонять кошмары, навеянные терзаниями неожиданно ожившей души, кровоточащей от боли и ужаса перед своим естеством?
- Да хоть бы и я, - буркнула она совсем уже неуверенно, - Забудь. Все я прекрасно понимаю. Но дело не только в нем, дело в этой нити. Зачем? Я все еще не понимаю – зачем Феникс сделал это? Дремора – порождение этой реальности и вместе с тем – ее сердце. Это уже не вырванная нить, это самостоятельное полотно, вот что страшно. Я боюсь предположить самое страшное, но, Великие покровители! Похоже Древний способствует раздвоению мира… Но зачем?!
- Погоди, о чем ты? – Владимир не успевал за ее мыслью, - Какое сердце?
- Ох, Альдис, внимательнее надо быть. Не обратил внимания, что кроме как стягивать в себя токи, Дремора выбрасывает в волокно троекратно увеличенный заряд? Поглощая одну жизнь, он позволяет зародится трем, четырем, десятку жизней! Что происходило с людьми полчаса назад в тронном зале Дегель? Даже его боль перерождается в волокне в ток, пронизывая материю этой реальности. Он не контролирует полярность, поэтому боль выплескивается возбуждением или радостью, страх – чувством эйфории и наоборот. Под показным равнодушием в нем отчаянье, желание жить граничит с жаждой самоубийства, в такой буре, которую он создает вокруг, невозможно сохранять рассудок обычным смертным, вот люди и сходят с ума от противоречивых желаний.
- Хочешь сказать…- Владимир огорошено запнулся, - Птица, ты ведь была последней, как же такое может быть?
- Вот поэтому меня и пугает перспектива раздвоения мира.
Дошло.
- То есть, Феникс, не добравшись до тебя, решил создать себе собственного Владыку? Но…- мыслительные процессы зашли в тупик, - Нет, не могу дальше додумать. Как?!
- Ничего он не создавал, - усталым голосом ответила Искра, - Я же сказала – Дремора порождение Вязи. У каждого мира должно быть сердце, должна быть кровь. Понимаешь?
- Дремора? Думаешь от Горова в нем ничего не осталось?
- Во мне много осталось от Эрны?
- Птица, если это уже отдельный мир, это ведь значит…
- Да, Чернокрылый. Именно. Я ничего не могу сделать с ним. Здесь свои Пределы, и я к ним отношения не имею. И я бессильна проникнуть в безумные планы Древнего, хотя бы предположить, зачем он это все затеял.
- Сердце Пределов, - холодея, предположил Владимир.
- Нет. Что-то другое. Дремора для него недоступен, потому что уже связан клятвой. Уберет Дегель – он просто развоплотится. А Древнему зачем-то нужен этот мир. Понять бы, Альдис! Я вижу итог этого плана, но не понимаю его механизма! – она почти кричала, со слезами в голосе, слезами бессилия.
- Какой итог, родная? – Владимир попытался обнять, но она отстранилась.
- Какой может быть итог у Феникса?! Царство огня, где не будет места живым! Где не будет места людям и всему, во что они верят и не верят, даже своим неверием поддерживая пульс мира, а значит и Пределам! Не будет ничего, кроме кучки воюющих во главе своих мертвых армий покровителей! Нас не будет, Альдис! Никого и ничего не будет! Но я не понимаю, с ума схожу, но не могу понять – каким образом?! Как он это сделает! У него нет таких сил, его армия мертва, запертая в Запределье, он не властен над Рубежом, влияние его ограничивается Краем и то – косвенно. Но я вижу, смотрю вдоль полотна и на всех слоях я вижу сходящиеся в точке разрыва нити – я вижу хаос, захлестнувший мироздание, смерть и тлен по всем мирам…
Владимир осторожно обнял ее, так мудро рассуждавшую о мире, о силах, исключающих возможность уничтожения заведенного порядка, сейчас рыдающую над обретенным прозрением, а она вжавшись мокрым лицом в грудь вздрагивала всем телом и боялась вдруг оказаться вне кольца надежных, родных рук, жалея о неосторожном взгляде в уже сформировавшееся будущее – груз, непомерный для одинокого Бога, придавил ее, показал как слаба и непрочна Жизнь перед лицом уже занявшей позиции Смерти.
- Мы можем сохранить Землю, - тихонько шепнул он, - Сохраним твой уголок мира и пусть Феникс развлекается в свое удовольствие.
- Альдис, - в темноте сверкнули вспыхнувшие золотым огнем глаза, - Как долго мы сможем отражать нашествие тварей, порожденных Запредельем?
- Хорошо. Что же ты предлагаешь?
- Мне надо подумать, - Дерейна успокоилась, мгновенная слабость уступила место обычной самоуверенности.
Она что-нибудь придумает. Обязательно. Не впервой переигрывать безумного родителя. Но нужно время. Нужно разобраться в обстановке, разведать расстановку сил. Возможно, наведаться в Край, узнать, что там да к чему, обзавестись союзниками…

7.

- Настя, это не увеселительная прогулка, - в сотый раз терпеливо растолковывал Владимир, в поиске поддержки скашивая недовольный взгляд на Дерейну, - Птица! Скажи ты. Что ты, как воды в рот набрала?
Искра вяло отхлебнула коньяк и снова приложилась к мундштуку.
- Все равно, - Настя отняла ладони от заплаканного лица и почти закричала, - Мне все равно! Хоть в преисподнюю!
С момента исчезновения старшего ловчего и его напарника прошло сорок девять часов.
Группа молодых людей отдыхала в вечернее время, распивала спиртные напитки. Спиртное закончилось, четверо вышли в круглосуточный магазин докупить алкоголь, двое остались в квартире. Эти двое повздорили из-за девушки. Больше их никто не видел. Так написал в протоколе участковый, вызванный соседями с этажа выше, отреагировавших на истерику одной из участниц пьянки, той самой девушки, ставшей причиной свары. Ах, да! Один из пропавших – хозяин квартиры.
- Это может оказаться намного страшнее банального ада, Федонина. Отпечаток Промежутка обрывается в одну из альтернативных реальностей. Одну из тех, где мир допрыгался таки до конца света. Оттуда можно и не вернутся. Скорее всего, именно это и произошло с Максимом и Игорем.
Настя зарыдала с новой силой.
Владимир беспомощно воззрился на Дерейну.
Искра полулежала калачиком вокруг кальяна, периодически наполняя пузатый фужер с плоским дном орехового цвета жидкостью, самотканым суррогатом «Хенеси», более мягким на вкус, вдвое крепче оборотами…
- Что?
- Объясни ребенку, почему мы пойдем туда сами.
- Настя, это не увеселительная прогулка, - меланхолично повторила она его слова и добавила, - Я думаю, тут дело не только в ревности. Володя, ты же видел линии их судеб. Кто-то вмешался.
- Кто-то, - саркастически хмыкнул Владимир, отбирая у нее бокал, - Опять отстаем на шаг?
- Ох, на целую милю. Как я пропустила, Чернокрылый, как я могла пропустить это?
Признающая свои промахи Птица – это первый предвестник грядущих катаклизмов. Или банального алкогольного опьянения.
- Я пой…ду с… вами, - давясь всхлипываниями, повторила Настя, - Я смо…гу и без…спроса!
- Кто бы сомневался, - пробормотала Искра, неловко пытаясь отобрать бокал обратно, - Отдай! У нас демократия! Если я хочу набраться, это мое право! - Владимир залпом осушил и вернул пустой фужер, - Скотина.
- Пьянь.
- Мы время теряем! – Настя справилась с рыданиями, - Каждая минута отделяет нас от них на дни и месяцы! Я чувствую – Максим жив, но с ним происходит что-то ужасное!
- Все ужасное уже произошло, - жестко сказал Владимир, - Сейчас вопрос в том, в наших ли силах исправить хоть что-то. Сначала мы закончим здесь. Пока они объявлены в розыск, но семья Груздя еще не оповещена.
- А Максим? – Настя старалась снова не расплакаться, - Его семью кто-то предупредил?
Владимир мрачно посмотрел на напившуюся Дерейну, поглощенную сотворением очередной порции своего пойла.
- Андрей Горов в хороших отношениях с Голеновым, думаю, они уже готовятся к похоронам…
Федонина опять разрыдалась.
Дерейна со злостью вперила взгляд в Краева, в пустом бокале с журчанием поднялась со дна на две трети янтарная жидкость. Проглотив ее в два глотка, она скривилась, с силой затянулась дурманящим дымом:
- Уходим сегодня же. Мне надо подумать… немного. Настя, позвони домой, предупреди, что тебя отправляют в командировку, на сколько – неизвестно. Возможно, придется пожить зарубежом.
Вы смотрите-ка, языком еще ворочает! Даже не запинается и слов не путает.
- Птица! Алкоголичка чертова! – Владимир стащил ее с дивана и, зажав подмышкой, поволок в ванную комнату.
Настя огорошено слушала стихающие в коридоре злые выкрики, состоящие преимущественно из отборного мата сразу на нескольких языках. Зашумела вода, изредка перекрываемая поочередными бранными тирадами, через минут десять все стихло, вернулся забрызганный водой Владимир, явно собираясь отменить Птицино распоряжение.
Настя поспешно набрала с мобильника домашний номер:
- Алло, мам, слушай, тут такое дело. Ага, в универе. В общем, меня в командировку засылают. Что? Не знаю, мамуль, не признаются. Да, что-то связанное с той выставкой. Угу. Наверно в Австрию. Да, универ все оплачивает. Мам, ну я же еще собираться приду, что ты начинаешь? Да, сейчас приду. Папа дома? Отлично. Нет, не надо ничего готовить, я через час-полтора буду. Мам, ну давай не по телефону, ага? Сейчас я приеду и все расскажу. Что? Нет, не плакала, с чего ты взяла? Да нет, мам, это связь глючится. Все, давай, я сейчас буду.
Отключилась и с вызовом уставилась на Краева:
- Я пойду с вами.
Он не спорил, только вздохнул обреченно и, подобрав оброненный Дерейной бокал, вылил остатки, походя преобразовав спиртное в обычную воду, в вазу с растением, название которого Настя так и не запомнила:
- Настя, ты должна быть готова к тому, что Максим действительно погиб. Мертвые плоскости – это замкнутые цепи. Там можно или умереть или…
- Что, - не спросила, едва прошептала девушка.
- Стать вампиром, Федонина. Питаться чужими жизнями. Вампиром не в классическом понимании, а черной дырой в волокне, куда будет стягиваться любая энергия, живая и неживая.
- Мне все равно, - упрямо повторила она, - Все равно.

Федонина уехала в Центр, а затем домой, объясняться с родителями, собирать для отвода глаз вещи.
Дерейна, протрезвевшая и злая, как сто чертей, вплыла в дымке раскаленного воздуха в кабинет, оставляя на ковре черные пропалины.
Владимир строго посмотрел на разъяренную бесцеремонным обращением Птицу, на прожженные в дорогом ковре следы.
- Выпорю, - пообещал он ей мрачно.
Она пренебрежительно фыркнула, но вернула нормальную температуру тела:
- Страшно-то как.
- Птица, ты что творишь?
Дерейна нарисовала пару восьмерок между кресел, затягивая молчание, вздохнула, с притворным раскаянием на лице полезла на колени.
- Так легче думается.
- После литра самогона? Легче думается? Один такой мыслитель в процессе раздумий чуть в Карантине не загнулся.
- Не загнулся же, - буркнула она, проникаясь уже искренними сомнениями в своей правоте.
- Зачем девчонку за собой тащишь? Мало тебе Горова?
- Она все равно полезет следом. Уж лучше пусть под присмотром будет. Володя, не трави душу.
Гуманистка. Всегда ей больше всех надо. Горов и Груздь – выпавшие из расклада карты, Древний очень грамотно слил обоих. Только Птица с этим не согласится, пока носом не ткнуть. А для этого придется лезть в отработанный кусок реальности, искать доказательства, убеждаться воочию.
- Сердце мое, ты же понимаешь, что это глупая затея? С точки входа прошло уже около десяти лет. И мы не знаем насколько близко это к концу.
- Да какая разница! – воскликнула она почти с той же интонацией, что и Настя минут двадцать назад, - Я, как дурочка кинулась на Зиам, а он специально ее подсунул! И вовсе не ради преждевременного приступа, а ради инициации Перворожденного. Альдис, меня провели, как девочку!
Дерейна соскочила на пол и забегала по кабинету, то выплетая в руке злополучный коньячный бокал, то вновь рассеивая:
- Максим был по-настоящему опасен для него, Володя. Ты же видел, что я объясняю! Вместе мы могли бы раз и навсегда покончить с Древним…
- Птица, ты чего бесишься? Тебя люди волнуют или злишься, что батюшка тебя переиграл?
- Он мне не батюшка!
Ого! Сейчас рванет…
Дерейна погасила пробившиеся было языки пламени и мгновенно вспыхнувший ворс.
Ковер можно выбрасывать.
- Тише, Птица. Дом спалишь, - Владимир обеспокоено покосился на потекший с мебели лак.
- Мне надоело прятаться, Альдис! Мы всю жизнь прячемся!
- Ну, почему же. Только последние несколько веков. И не прячемся, а ты тут чуток заигралась.
Попробуй ее пойми. Как понять женщину, которая сама толком не знает, чего хочет? То она мечтает тихо-мирно наслаждаться уединением вдали от разворачиваемой Фениксом войны против всего мироздания, то рвется на передовую, рискуя угодить на Алтарь Колодца Первородного Пламени, то носится со своим изолированным от влияния Края мирком…
- Чернокрылый. Ты понял, о чем я.
Владимир старательно сделал вид, что понял.
- Хорошо, родная, что ты предлагаешь? Распечатать разрыв Промежутка и пойти следом. А дальше?
- А дальше, - она вернулась к столу, наклонилась, упираясь обеими руками в столешницу, - Разберемся на месте.
Потрясающе!
- Гениально, Холмс, - Владимир саркастически прищурился, - Птица, ты уверена, что тебя уже не ломает безумие Огнекровых? Твой план отдает суицидом. И не слишком ли сложный ход для нейтрализации Горова? Как по мне, проще было бы избавиться от него до инициации.
Она присела на краешек стола, невозмутимая, готовая опровергать любые доводы:
- Володя, что я сделала с нитью Земли?
- Тест на сообразительность?
- Ответь.
- Птица, ты вредный, испорченный ребенок, - убежденно провозгласил Владимир, - Ты ее вырвала из общего полотна и пустила параллельно. Я правильно формулирую твои взгляды на структуру мира?
Дерейна снисходительно улыбнулась:
- Почти. Я ее не вырывала. Я ее отделила. А что делают покровители с нитями, стремящимися к самоуничтожению?
- Иди в баню.
- Ты как маленький. Их отрезают от питающего волокно потока энергии Пределов.
- Замыкают цепь. Птица, ты меня пугаешь. К чему этот академ-курс структурологии?
Она с торжественным видом продолжила:
- Отрезанный кусок реальности мертв. Но в нем продолжают существовать его обитатели, его история продолжает развиваться до неизбежного финала и возвращается в исходную точку. Этому не учат в Весне, Володя, но иногда,- Дерейна многозначительно замолчала, - Так случается настолько редко, что не принимается во внимание, - таким голосом обычно рассказывают детям страшную сказку, - Иногда после конца история не замыкает круг событий, а продолжает развиваться дальше.
- Накурилась, сердешная? – сочувственно поинтересовался Владимир.
- Иди ты в баню! – взвилась она, подскакивая, - Можешь мне не верить!
- Хорошо, верю, - примирительно заверил он, - Давай дальше, излагай.
- Историк фигов! - никак не успокаивалась Дерейна, - Я ему разжевываю элементарные вещи, а он еще язвит!
- Все, Птица, прости дурака! Виноват, каюсь.
Надо признать, во всем, что касается оперирования понятиями структуры и природы всего сущего – Птица эксперт. На ее стороне генетическая память творцов этого самого сущего. Терминология у нее хромает, частенько попросту не хватает слов, но в общем – не поспоришь.
Шипя и бубня нечто нелицеприятное, она все же взяла себя в руки, даже поближе пересела:
- Я думаю, нить, в которую Древний закинул Максима – именно такая, соскочившая с замкнутого цикла реальность. Но зачем он это сделал, я не могу понять. Для этого надо быть спятившим покровителем.
- Хочет вернуть ее к жизни? – предположил Владимир и тут же почувствовал себя полным идиотом под выразительным взглядом Птициных темно-синих глаз, - Ладно, излагай дальше. Молчу.
- Краев. Невозможно восстановить однажды нарушенную связь с Пределами.
- Так уж и невозможно, - возразил он, позабыв о намерении молчать, - Ты же вернула Край к жизни.
- Это - я.
Это довод. Как ни крути, покровители – всего лишь боги, голыми руками разорванные нити не срастишь, а Птица – тот самый божественный инструмент восстановления. Потому и гоняется за ней Феникс, как полоумный. Будь ты хоть трижды гениальным скульптором – без резца много не сваяешь.
- Все, больше – ни звука, - пообещал Владимир, поздравляя себя с короткой памятью.
- Понять, что задумал этот хитрый черт, можно только увидев самим. Поэтому, именно поэтому, а не потому, что уязвлено мое самолюбие, как ты себе накрутил! Мы пойдем туда сами. А если Горов еще жив, на что существуют неплохие шансы, присутствие Федониной будет очень кстати.
- Втроем пойдем?
Дерейна задумалась:
- У Сельмы сейчас своих бед хватает. Гразз неистовствует после ее Жертвы. Хотя, позови ее – с радостью сбежит.
- Злая сестра.
- Пошел вон! – она шутливо щелкнула его по носу, - Сельмире скучно на Островах. А на мужа у нее всегда управа найдется.
- Бедный Вайделот. Угораздило жениться на сатане в юбке. К слову о брачных связях. Птица, давай может уже поженимся, сколько можно?
Самое искреннее недоумение, какое вообще можно представить, отразилось на ее лице:
- Чернокрылый, что за крамольные речи? Я тебе Право Крови отдала, тебе мало?
- Мало.
Владимир подтянул ее к себе, завладел рукой, поднося к губам тонкие пальцы:
- Хочу, чтобы была свадьба, в лучших традициях твоей любимой Земли.
- Ты мне колец уже надарил – на ювелирную лавку хватит, что изменится от еще одного?
- Птица! В тебе есть хоть капля романтизма?!
- Нету, - честно призналась она, - Не вижу смысла. Связи, крепче Права Крови не существует, даже Древний не сможет отобрать меня у обладателя добровольно переданного Права.
- Потрясающе звучит. Я – обладатель Права Крови, - Владимир скривился, - Тьфу, на тебя. Умеешь придать правильную окраску.
Она отстранилась, подозрительно присматриваясь:
- Носом крутишь?
- С тобой покрутишь. Не гневись, Владычица, обладатель, так обладатель. Давай собираться в наше эпохальное шествие по затерянным во времени мирам.
Дерейна саркастически хмыкнула:
- Дешевая лирика. Любимый, ты обчитался художественной литературы.
- Тебе жалко?
- Мир – один, - серьезно сообщила она, выскальзывая из рук.
- Пусть. Но так – поэтичнее.

Распоряжение на перевод в московское ведомство Федониной Анастасии Юрьевны был подписан и заверен главным управлением Центра еще вчера.
Настя зашла попрощаться со знакомыми, с друзьями, с одногруппниками. И уже пожалела об этом. Везде, в каждом кабинете, в каждом отделе, в коридорах она натыкалась на сочувственные, жалеющие взгляды.
Ни для кого не была секретом ее влюбленность в старшего ловчего. Все с тайным ожиданием гадали, когда же, ну, когда же эти двое, наконец, сойдутся. Все видели украдкие взгляды, бросаемые новенькой ткачихой на лидера, все подмечали, с какой теплотой он сам выделяет талантливую практикантку из откомандированных в Симферопольский Центр выпускников, сколько усилий приложил, чтобы она попала именно в его группу. Для всех была очевидна эта неосознанная ими самими симпатия.
Для всех, кроме Максима с Настей.
Горова с Груздем уже похоронили в Центре. Заочно, не дожидаясь результатов розыска.
И теперь жестокость человеческой жалости вкупе с осуждением обрушилась на Настю.
Даже Голенов, непробиваемый циник, и тот, как-то по-отечески обнял подавленную девушку, вручая ее личное дело и липовый вызов на художественную выставку в Австрию.
- У вас вся жизнь впереди, Федонина, - произнес он, - Знаете, как говорят – все проходит. И это пройдет…
Хоть волком вой.
Он тоже мысленно причислил старшего ловчего к мертвецам.
Ей хотелось закричать, что они все ошибаются, что Максим жив, она найдет и вернет его, но застрявший в горле комок грозил прорваться слезами. Она не могла выдавить ни звука, только кивая на слова, произносящиеся как утешение, на деле же, разрывающие сердце.
Выйдя на площадку перед зданием Центра, она оглянулась.
Они могут вернуться через несколько мгновений или месяцы. А могут и не вернуться. Почему же ей не страшно? Должно же быть. А тут – побыстрее бы уже отправится на поиски любимого!
Господи, ну и дурочкой она была! Строила глазки Власову, в надежде на ревность Горова, а он, с присущей ему тактичностью, уважал ее выбор. И сам поглядывал на эту корову Леру. Просто так поглядывал. Откликаясь на откровенный интерес. И Груздь со своей ревностью. Только такая странная у него ревность была, словно он не ее к Максиму ревновал, а как раз наоборот.
Как он уставился у Максима дома…
Из-за нее, все это из-за нее случилось! Нельзя было оставлять их вдвоем. Кольнуло же сердце, почему не послушалась?!
Настя понуро побрела к остановке. Еще надо домой заехать, выдержать бой с истерящей матерью, достойно опровергнуть нападки чрезмерно увлекающегося криминальными передачами отца. Вещи собрать. Зачем ей, способной соткать любую тряпку одним движением руки, вещи?! Стереотипы и конспирация. Родители – обычные люди. И она для них – обычный человек. А обычные люди, уезжая на длительное время, должны брать с собой кучу всяких вещей, от сменного белья до зубной щетки.
Переполненная маршрутка остановилась, скрипя стертыми колодками. Сентябрь выдался прохладным, в салоне уже не стоял характерный для летнего сезона запах пота. Только чьи-то носки фонили.
Настя создала вокруг себя облако свежего воздуха, не заботясь недоумением согнувшихся рядом в три погибели пассажиров.
Еще одно дурацкое правило – домой только на общественном транспорте. Ни к чему пугать соседей феерическими возникновениями с пустого места. Увлечение мистикой, повально охватившее цивилизацию, - это одно, а вот такая, осязаемая мистика – это билет в военную лабораторию. Правительство и так с сомнением относится к деятельности Центра, гордо именуемом Исследовательским Международным Центром и дальше такое интересное слово, без ста грамм не выговоришь. Что-то про геодезию и магнитные поля.
Центр себе и Центр.
Бабушки на лавочке перед родной пятиэтажкой на Пневматике – это стервятники, дежурящие в ожидании свежих трупов каких-нибудь трагических тайн. Настя нацепила заслон и проскользнула мимо незамеченной, проявившись в видимый спектр между третьим и четвертым этажами, с визгом шарахнулась от огромного, толстого паука, расположившегося аккурат на уровне глаз на стене.
Тьфу, мерзопакость какая! Красивое слово на латыни «арахнофобия» звучало слишком изыскано, чтобы отразить в полной мере, внушаемый этими членистоногими животный ужас. Все, на что она способна при виде даже самого маленького, безобидного паучка – очумело унестись прочь. А если уж такая тварюшка, не приведи господь, заблокирует где-нибудь в ванной, между умывальником и дверью – все! Предынфарктное состояние и попытка пройти дальнюю от монстра стену насквозь. Пару раз даже понять не успела, как Промежуток открыла. В таком-то состоянии. Хорошо хоть не к соседям открыла, а на кухню…
Максим тоже боялся пауков. Это, наверное, единственное, чего боялся лидер. Но если над Настиным страхом знакомые просто подсмеивались, к неприязни, питаемой старшим ловчим по отношению к восьминогим уродцам, относились с уважением. Он даже страх свой как-то мужественно проявлял. Было как-то, на мансарде Центра, всей группой пиво пили, а тут возьми и махонький такой паучок, упади Максиму на руку с ветки. Настя, понятное дело, в крик и в бегство, а Макс замер, побелел как полотно и замогильным таким, глухим голосом: «Уберите», и добавил: «Кто-нибудь», и ни паники, ни страшного лица, окаменел только, словно его парализовало. Уже потом Настя узнала, что его действительно на какое-то мгновение парализовало от страха. Да, уж…
Перед дверью она отдышалась, устранила следы слез, собралась с духом, вошла.
Мама встретила с порога:
- Тебе сколько лет, Анастасия?! Кто там у вас в университете придумал - детей заграницу! – одного роста с дочерью, скинуть лет двадцать – и лицо одно.
То ли пришла откуда, то ли уходить собиралась. При полном параде, темно-синий брючной костюм, в облаке парфюма, уже, или опять таки, еще, обута – итальянские черные лодочки, отец на восьмое марта вручил жене платиновую Master Card и в «Пассаж» свозил.
Рядом с элегантной с ног до головы матерью, Настя - босячка босячкой, в своих джинсах, майке с неразборчивой надписью на английском, да растоптанных кроссовках.
Любовь Андреевна взвинчена до предела, настроена по-боевому.
- Мамуль, это же по программе обмена, ты чего? Об этом все мечтают!
Федонина старшая была неумолима:
- Вот что, хорошая моя – никуда я тебя не отпущу! Не хватало еще, семнадцать лет и шляться непонятно где!
Отец пока не вмешивается, сидит на кухне, газету просматривает. Именно просматривает, не читая. Заголовки сканирует. На отца Настя ничуть не похожа. Он этакий штангист на пенсии – тяжеловесный, медлительный. А они с матерью, с его слов – две свиристелки.
Настя вытащила из сумочки вызов - красивый, зеленоватый бланк с гербами и золотым тиснением. Художественная Академия, это вам не цацки-пецки, это уровень. Даром, что бумажка липовая.
- Мне восемнадцать через два месяца.
Слабоватый довод для негодующей родительницы.
- Юра!
На помощь призвана королевская гвардия. Капец! Сейчас отец выскажется.
- Любаша, Настя взрослая девочка, если ее заметили и дали возможность проявить себя – это же хорошо.
Настя обалдело уставилась на отца. Измена короне, не иначе.
Юрий Федорович невозмутимо выдерживал простреливающий навылет взгляд матери, выставив газету наподобие щита. Чем-то этот ее прицельный прищур напоминает Колено на планерках…
- Федонин! Твоя несовершеннолетняя дочь собирается уезжать в Австрию! Это хорошо?! К немцам на побегушки!
Дедушкино воспитание.
- Зачем же сразу на побегушки. Она же сказала, едет по программе обмена опытом. И не в Германию, а в Австрию, - возразил отец и углубился в прерванное просматривание газетных полос.
Один – ноль. Наши побеждают!
- Мама, мы не в Англии живем, я уже два года совершеннолетняя. И к твоему сведению, Украина из шкуры вон лезет, в Европу вклиниться хочет, а ты – «к немцам»! Твоя же подружка, тетя Света, живет там, с немцами, и письма тебе восторженные пишет.
- Год! Тебе еще нет восемнадцати! И у Светы ситуация!
- Ой, прям! Замуж выскочила и видала она нашу помойку, как она стоит.
- Анастасия! Твой дед кровь проливал за эту землю! Имей уважение к его сединам!
Разошлась. На повышенные тона переходит. Даже отец обратно газетой прикрылся. Спасибо хоть он на ее стороне, двоих не вынести.
- Мам, ну не начинай! Еще про Наполеона вспомни. Ты же не кривишься от французских духов? Вон, у тебя три флакона Шанели, как святые неприкосновенные мощи! И бытовую технику ты что-то не отечественного производителя нагребла, а все тех же немцев! – добила Настя мать и юркнула в свою комнату.
Два – ноль.
С Наполеоном, конечно, перебор, дед не настолько древний, с французами не воевал. Хотя возможно прапрадед, царство ему небесное, тот мог… Но все равно, вожделенный Indesit на кухне и в ванной – это святое.
- Вернись, Анастасия, мы еще не закончили!
- Мамуль, ты говори, я тебя слышу! – крикнула Настя в открытую дверь, торопливо кидая в небольшую спортивную сумку первые попадающиеся под руку вещи.
Кто там ими пользоваться будет! Скинет у Парочки дома, пусть поваляются до их возвращения.
- Я запрещаю тебе переступать порог этого дома! – заявила Любовь Андреевна, врываясь в завешанную постерами рок-групп комнату дочери.
- С какой стороны, мамуль?
- Не юродствуй! Настя! Повернись, когда я с тобой разговариваю!
Настя послушно развернулась. Мама беспомощно закусывала губы – она-то рассчитывала на поддержку отца, его неопровержимую мотивацию все увеличивающимися случаями торговли людьми зарубежом, особенно молоденькими, симпатичными украиночками, едва окончившими художественное училище.
- Мам, - Настя сжала ее руки успокаивающим жестом, - Все будет хорошо. Вы и соскучиться не успеете. Отдохнете пока от грохота моих «гуги-муги».
«Гуги-муги» - это так мама называет Настину музыку. Грохот она действительно создает приличный. Но на то и хард-рок, тихо его не слушают.
- Нюсик, - последняя атака перед капитуляцией, - Неужели постарше некого посылать по этой вашей программе?
- Мам! Да пойми же! Это ведь не каторга, это как турпоездка! Понимаешь? Гостиница, музеи, выставки. Об этом каждый студент мечтает.
- Тебе еще восемнадцати нет! Как же виза, разрешение на выезд…
- Универ уже все организовал. Мы самолетом летим. Мам. Ну не воспринимай ты это так. Слышала, что папа сказал? Я уже взрослая.
Сдалась. Поникла плечами, поцеловала в лоб, грустно-грустно так оглядела, словно только заметила – и впрямь выросла уже Нюся-масюся. Шагающая пешком под стол кроха превратилась в серьезную сероглазую девушку, самостоятельно решающую, ехать ей куда-то или нет.
- Горе луковое. Подожди, перекусить что-нибудь соберу.
- Мам, нам всего час лететь. В гостинице поем, - Настя обняла заблестевшую подступающими слезами маму, - Не реви. Кому говорю?
- Не реву, - усмехнулась Любовь Андреевна, - Денег хоть дай дам. Привезешь нам что-нибудь.
Прощание не затянулось до стадии рыданий. Отец наставительно посоветовал не заводить сомнительных знакомств, мама сунула в карман джинсов тонкую скатку долларов и предупредила, что если не будет звонить – подымет на ноги Интерпол.
С ума спятить! Какой Интерпол?!
На всякий случай попрощавшись с уютной родительской квартирой на четыре комнаты, обставленной сообразно уровню дельцов среднего бизнеса, Настя сбежала по лестнице в затененный дворик, под взгляды бабулек-стервятниц, заподозривших неладное.
Как же, как же! Выйти вышла, а когда зайти успела? Непорядок!
И вам всего доброго, старые балаболки!
Завернув в достаточно непросматриваемую подворотню, Настя открыла Промежуток прямо во двор дома в Марьино. Забор высокий, ничего страшного…
…вот только ворота распахнуты и во дворе «сироты» из «скворечника» напротив.
Настя сконфужено потупилась.
Пока Искра заливалась звонким хохотом, одариваемая взглядами не менее разъяренными, чем те, которых удостоилась ткачиха со стороны побелевшего от негодования Владимира, соседи таращились на появившуюся из ниоткуда девушку с суеверным ужасом.
- А вот и наша юная иллюзионистка! – объявила Дерейна, старательно натягивая на смеющееся лицо серьезное выражение, - Цирковое училище, гордость выпуска. Эффектно, да?
Соседи облегченно закивали.
- Охренеть! – согласился глава приблатненной четы, толкая локтем давно растерявшую и красоту, и стройность супругу, - Как оно, а, Натусь?
- Ага, охренеть, - промямлила Натуся, еще не оправившись от шока.
Они какое-то время повыражали восторги языком настолько далеким от литературного и богатым такими словотворными формами, что Настя даже постаралась кое-что запомнить. Затем степенно уселись в «мазерати» и вырулили за ворота, благополучно сомкнувшиеся за счастливыми обладателями этого чуда дизайна и машиностроения.
Искра тряхнула замшевыми мешочками, в которых глухо что-то звякнуло. Явно не скрепки и не монетки. Приносил как-то Юрий Федорович из банка такие вот мешочки.
- Золото? – догадалась Настя.
- Не пропадать же добру, - подтвердила Дерейна, разворачиваясь к дому.
Остановилась, оглянулась и снова разразилась смехом.
- Детский сад на прогулке! – резюмировал Владимир, беря густо покрасневшую Настю под руку и заводя в дом следом за давящейся смехом Искрой, - Еще раз так сделаешь – прочищу мозги и отправлю домой. Хватит мне одной любительницы театральных эффектов.
А дом оказался пуст. Совершенно пуст! И меньше раза в четыре. Это объясняло количество мешочков с банковскими слитками. Это насторожило и зародило нехорошее предчувствие.
- Снимаемся с якоря по полной программе, - пробормотала девушка, оглядывая непривычно маленькие и голые комнаты, роняя сумку под окном в зале, которого не было еще утром.
- Не торопись с выводами, Федонина, - посоветовал Краев, разворачивая небольшой сверток, поначалу не замеченный Настей в его свободной руке, - На, переоденься. В том, что на тебе, идти нельзя.
Он бросил ей через комнату какую-то одежду и вышел.
Настя расправила ком материи, по виду, жесткой, как брезент, на ощупь – мягкой и тонкой. Симбиоз военной формы и робы монтажника. А обувь? Не в белых же кроссовках ей гулять?! Вся контора попалится…
Под окном рядом с сумкой материализовались высокие ботинки с металлическими зажимами вместо шнуровки. Этакие берцы. Мечта байкера – стальные носы, протекторная подошва, на задниках короткие шипы.
- Охренеть, - невольно повторила девушка слова обалдевших от восторга «сирот».
Одежда села, как на нее шитая. Настя с сожалением огляделась в поиске зеркала. Эх, сейчас бы на ялтинский слет, как родная влилась бы в армированную стаю стальных всадников.
- Переоделась? – заглянула в комнату Искра в облике Эрика, одетая примерно так же, только вместо ботинок – сапоги из мягкой кожи. С отворотами.
Ничего такие сапожки, выше колена, в голенища вшиты карманы для ножей. Уже с ножами.
- Даже спрашивать не буду, что за дикие нравы породили такую моду.
- Это не мода, Настасья, это функциональность.
- А, ну тогда понятно.
Ничего понятно не было, на язык лезло крылатое «меня терзают смутные сомненья…», но мы же не ищем легких путей?
- Ключи от квартиры Горова передали его родителям, так что будем проникать обходными тропами.
- Проникновение со взломом? – нервно хохотнула девушка.
Искра не ответила. Придирчиво осмотрела Настин наряд, удовлетворенно кивнула и жестом позвала идти следом.
Пройти пришлось через пару таких же сиротливо оголенных незнакомых комнат в самую дальнюю, где ожидал в аналогичном облачении Владимир. Кино, да и только. «Звездный десант», честное слово!
Принимая из рук в руки широкий ремень с кобурой и вполне знакомого вида Макаровым в ней, Настя озадачилась.
- Я стрелять не умею, - сообщила она смущенно, - Как-то ни к чему было.
- А теперь придется уметь, Федонина. Не в детский парк отправляемся, - Владимир словно ожидал, что она сейчас передумает и никуда не пойдет. Зря ожидал, - Снимаешь предохранитель, целишься, нажимаешь на курок. Показать?
- Спасибо, не совсем дурочка. Разберусь.
Промежуток открылся прямо на кухню. На столе - пустые чашки и блюдце из-под лимона, в воздухе – тяжелый запах спиртных испарений и прокисших салатов. Дверь на лоджию закрыта.
К горлу подкатила горечь, где-то вдалеке глухо ухнуло сердце.
Вот здесь Максим, улыбаясь, протянул ей руку, открытую жесткую ладонь с худыми пальцами пианиста, приглашая на танец. Музыка глушила слова, но не звук его голоса, мягкий, чарующий. Вечно бы слушала. Какая у него улыбка… Совсем детская, с ямочкой на правой щеке…Господи! Как же так?! Да если бы она только знала, чем это кончится!..
- Настя, - окликнула Дерейна, заметив, что девушка застыла в мучительном оцепенении, - Ты тут была ни при чем, уж поверь мне. Будем плакать или что-то делать?
Настя отложила слезы на потом. Заставила себя выбросить из головы отравленные иглы памяти – есть только сейчас и это сейчас не терпит промедления.
- Виновата, задумалась, - попробовала она пошутить, но вышло совсем уж жалко.
Что ж, шутки тоже оставим до лучших времен.
Распечатыванию разрывов в Центре не учат. Настя заворожено следила, как Владимир цепляет пальцами, настоящими, когтистыми пальцами истинного облика, неровно сросшиеся края волокна, как Искра снисходительно комментирует эти неловкие на ее взгляд манипуляции:
- Великие покровители! Ну, что ты делаешь? Сейчас скосишь на пару нитей и вынесет нас куда-нибудь в Край.
- Птица, заглохни!
Что такое Край, Настя уже знала. Владимир объяснил. По-своему, но так, чтобы она поняла. Начни все то же самое объяснять Искра – непоняток было бы море.
Край – основное полотно реальности, пересечение всего, что когда-либо происходило, происходит и только произойдет, пересечение настолько путанное, что порой сами его обитатели не различают прошлого и будущего, все там сливается в переменчивое настоящее. Более-менее ощущается ход времени на Рубеже, сдерживающем контуре, не позволяющем вероятностям разрастись в футуристический кокон смеси времен и миров. Так называемые, параллельные миры, со всеми своими достижениями техногенными или магическими, с разнообразием обитающих в них существ, - такие вот выстрепавшиеся из этого полотна нитки. Что такое Пределы, толком не смог объяснить даже Владимир. Получилось – вроде как воображаемая реальность, то есть, не воображаемая, а существующая, но только не в материальном пласте, а где-то… Короче, где и как оно существует, было совсем не понятно. Средоточие абсолютной красоты и жизни, наполняющее током волокно всех миров. Очень образно. Но все равно не понятно.
- Глубже рви! Да что ты тянешь?! Сейчас обратно зарастет!
- Мелкая! Пошла вон!
Зияющий провал абсолютного ничто пробил насквозь и волокно Земли, и Прослойку, из него тянуло чужим, пугающим холодом.
- Я тебе покажу мелкую! – зашипела сквозь зубы Искра, вспыхивая золотыми перьями.
- Птица, дрянь вредная! Не мешай!
Настя ошалело наблюдала их перебранку. Тут жуткая, нестабильная дырка в пространстве, а они отношения выясняют…офанареть…
- Кого ждем? – строго и спокойно поинтересовался у нее Владимир, - Федонина. Дамы вперед.
- Уже? – глупо спросила она.
- Еще, - передразнила ее растерянный тон Дерейна, сбивая язычки пламени на руках, - Ну, с Богом, что ли…

***

Ни Внутренних, ни Внешних Колец больше не существовало. В течении каких-то пяти лет Дегель соединила разрозненные автономии в свою черную империю, возведенную на страхе и проливающейся по всем мирам крови. Исчадие ада, ее верный цепной пес, возглавило немногочисленную, но непобедимую армию, состоящую из лишенных всего человеческого монстров, когда-то, возможно, и бывших людьми, но ныне лишившихся душ, живых мертвецов, не знающих ни жалости, ни сострадания, ни любви, ни ненависти.
Так видели это Жрецы. Несмотря на то, что одни из первых принесли присягу на верность тиранше и их храмы превратились в святилища аппокалиптической религии, предрекающей очередной конец света. Дегель прислушивалась к их мрачным пророчествам и осыпала милостями.
Наконец-то в мире стабильность, рассуждали люди, принявшие подданство Объединенной Империи. Не так уж плохо, если вспомнить произволы Патруля, спускающего на тормоза набирающую обороты работорговлю и расцвет пиратства. Торговая Гильдия получила несомненное преимущество, за нападение на ее караваны можно было угодить прямиком на Дворы. Да, Четыре Двора никуда не делись. Но они остались единственным невольничьим рынком на всю империю. Тоже неплохо. Не очень хорошо, что теперь туда мог попасть каждый, независимо от социального статуса, достаточно только впасть в немилость императрицы. Но в целом ситуация представлялась не в таком уж траурном свете.
Убийства, бесчеловечные забавы, заказы конкурентов, отбор на кровь и мясо для гиенийской расы, получившей статус ведущих медиков империи – все по лицензиям, все строго контролируется и не выходит за рамки управляемой агрессии.
Пиратство как таковое отмерло. Но интересное дело, почти все самые громкие его имена по-новому зазвучали в претерпевшем тщательную чистку Патруле.
О чем думают получившие клеймо Маски, никого не интересовало.
Но абсолютно все, без исключения, представители любых слоев этого извращенного общества, в котором смерть стала синонимом справедливости, ужасались и боготворили некоронованного, настоящего правителя империи – раба, возвысившегося до подножия трона, создания, порожденного лабораториями Гиены, Дегельского Упыря, получившего имя Черный Жнец после своего кровавого шествия по землям не желающих покориться миров.

Карина взяла фамилию матери, но менять имя, на данное при рождении, не стала. Уже три года как отпала необходимость держать в тайне родственные связи с Кошкой, можно не таясь навещать ее на Мегре вместе с отчимом, считать идущие на трехзначное число вежливые отказы от ответного визита на Гиену. Анна с Аттоном служили в Патруле, раз в месяц на декаду уходили к границам империи и больше берегли аборигенов с примыкающих, неприметных миров, чем пограничную территорию. Облавы в нецивилизованных, не вошедших в состав империи землях, так и остались любимой забавой того слоя, который в любом мире можно было бы назвать аристократией.
Мать не одобряла род деятельности, который избрала Карина по окончании мединститута. Она видела дочь во главе полномасштабной борьбы с болезнями человечества, а та подписала контракт на десять лет работы в ведущей лаборатории евгеники на Гиене. Для глубоко религиозной Анны генная инженерия не сильно отличалась от демонологии и некромантии. Впрочем, отчим Карину поддерживал. Восстановление отрубленных в бою конечностей – штука не только занимательная, но и полезная. Глубже титаниец не вникал. И слава Богу. Евгеника – жестокое ответвление экспериментальной медицины, большинство опытов в новых разработках ставится преимущественно на рабах. А после какой-то истории восьмилетней давности, оба они, и мать, и Аттон, стали не в меру щепетильны в подобных вопросах.
Вот и сейчас, распрощавшись с семьей, Карина бесцельно бродила по улицам центральной части Астры, города, сплошь покрывшего поверхность планеты - станции, дома и кладбища Патруля. Здесь патрульные жили, заводили семьи, отдыхали между назначениями, здесь же их и хоронили, в занявших все северное полушарие склепах, отгороженных от жилых массивов уходящей куда-то за границу атмосферы стеной.
Закрепленную за ней машину, новенькую «амфибию», Карина оставила на стоянке телепорта. Упразднение долгих перелетов на слабомощных кораблях, пережитках эпохи космических перемещений, последние лет пятнадцать было лишь делом времени. Стабильные и достаточно точные в пунктах назначения пространственные разрывы куда как проще и функциональнее было осуществлять с поверхности планет. Об экономии времени и говорить не приходилось.
На тротуарах перед девушкой почтительно расступались, видя на лифе платья нашивки Медицинской Ассоциации Гиены. На ее самооценку это никак не влияло, Карина слишком серьезно относилась к работе, чтобы извлекать из своего положения какие-то дополнительные выгоды. И мысли ее уже занимала вовсе не очередная отговорка Кошки в ответ на деликатное приглашение погостить пару дней у дочери. Не давала покоя неудача в последнем проекте. Вирус-ингибитор, разработанный как привязь для рабов с высоким болевым порогом, невозможно вывести из организма, но можно было модифицировать, сделать восприимчивым к вакцинации любой кровью с красными кровяными тельцами. Теоретически. Для чего понадобилась Александре Дегель эта модификация – несложно догадаться и Карина втайне была рада решению императрицы.
С Дегельским Упырем Карина была знакома лично и находила его завораживающим, хоть и несколько нелюдимым, существом. Во всякую чушь о его демонической природе завлабораторией вирусологи не верила. Невзирая на все те ужасы, что рассказывали о нем проходящие реабилитацию в лечебницах Гиены его сослуживцы. Да, он был именно бездушным пожирателем душ, этот изящный юноша, мягким тенором певший своей императрице, во время одного из банкетов для узкого круга знакомых и нужных людей, на никому непонятном, но очень красивом языке, аккомпанируя себе на гитаре. К ведам не ходи – о любви пел.
Впрочем, ведам, Карина тоже не верила.
Центр Астры представлял собой замкнутые кольца проулков, пересеченных желобами автомагистралей. Если не подходить близко к проезжей части – довольно тихое место. В отличие от спальных районов, здесь не было умопомрачающе высоких шпилей жилых комплексов, максимальная высота построек достигала трех-четырех этажей, разнились архитектурные стили и материалы, но в целом – уютно. Ресторанчики, магазины, лотки с ерундой для приезжающих в гости друзей и родственников, мелкие кафешки на каждом углу. Одежда прохожих тоже поражала разнообразием. Тут были и строгие брючные костюмы офисных работников, и провинциальные цветастые наряды посетителей с низкоразвитых миров, и вульгарные, едва прикрывающие тела лоскуты на путанах, мелькали даже жреческие балахоны. Раз или два попались на глаза гиенийцы в своих черно-алых одеяниях скупщиков мяса. Сверкающие золотом и самоцветами фигуры торговцев Гильдии так же почудились в пестрой толпе. И уж конечно серо-черные с металлом формы Патруля.
Смешение рас и культур уже давно не удивляло, стало чем-то обыденным. Но Карина, как генетик, не отказывала себе в удовольствии вот так, гуляя, угадывать по лицам и телосложению, по цвету глаз, волос, кожи… по запаху, принадлежность к той или иной этнической группе. Или даже распознавать признаки смешавшихся черт.
Троица, свернувшая в бар с чудаковатой вывеской в виде дракона, держащего в лапах кружку пива, привлекла внимание Карины прежде всего одеждой. Нет, одежда самая обычная для путешественников – удобная обувь, перепоясанные ремнями с оружием охотничьи комбинезоны. Но все такое новенькое, как с иголочки. На дорогой обуви – ни пылинки. Ухоженные волосы блестят на солнце, кожа двоих, высокого черноволосого мужчины и тоненькой светло-русой девушки покрыта ровным, золотистым загаром, нехарактерным для обычно смуглых искателей приключений, а третий, тот и вовсе словно солнца никогда не видел. Белокожий, как гиениец. Высокий, худой парень, с длинными, по современной моде, волосами насыщенного гранатового оттенка. Не крашеный, безошибочно и с удивлением отметила Карина. Черноволосый с короткой стрижкой. Демон. Обычное дело. У девушки волосы по плечи. Эта просто человек. Возможно с небольшой примесью демонической крови. А вот длинноволосый парень…
Корт потянула носом.
Слишком уж неуместен здесь оставляемый им в мире запахов след.
Карина свернула следом.
Хозяин заведения, едва узрев высокопоставленную гостью, кинулся оказывать положенные знаки уважения, чуть не под руки усадив за стол в отдельной кабинке, предназначенной для уединения важных посетителей.
- Госпожа Корт, как давно вы не удостаивали нас своим визитом! Как поживает ваша матушка? Пока в Патруле люди, подобные уважаемой Анне Кошке, простой люд может спать спокойно…
- Не лебези, Арго, - прервала его излияния Карина, продолжая наблюдать за расположившейся у барной стойки троицей, - У тебя посетители. Пригласи их ко мне.
Толстощекий хозяин удивленно повернул голову, проследив взгляд девушки, и согласно закивал:
- Конечно-конечно! Сию же минуту. Подать вам основное меню? Или напитки?
- Кофе, Арго. Не торопись. Если они расспрашивают, сначала пусть услышат ответы на свои вопросы.
Аргорус понимающе поклонился и бочком выкатился из кабинки, вразвалочку направившись в тот край помещения, где услужливый бармен уже вовсю трепал языком с тремя путешественниками.

Сказать, что Настя была в ужасе от этого мира – ничего не сказать. У нее в голове не укладывались, как такое вообще существовать может?!
- Знаешь, Птица, - задумчиво проговорил Владимир, - Неприятно это признавать, но я ведь до последнего не верил в соскочивший цикл.
- Съел? – злорадно огрызнулась Искра, собирая информацию с мирно сидящих вокруг людей, - Эта ниточка спокойно себе вьется уже лет четыреста. Ну и наворотили здесь дел ваши предки.
- Наши?
- Не мои же!
- Ты уже не причисляешь себя к людям? Поразительная гибкость мышления.
- А что тут случилось? – робко спросила Настя.
Отсутствие тока и невозможность прясть окончательно выбили девушку из колеи. К подобному она была готова морально, но, столкнувшись в реальности, поначалу запаниковала. Постепенно приноровилась накапливать солнечную энергию, но разжиженная материя дико напоминала высокогорный воздух, от которого скорее задохнешься, чем надышишься.
Дерейну это все мало заботило. Она сама себе источник тока и солнце. Краев тоже видимого дискомфорта не ощущал, природа его сил не завязана на биотоках. А вот ткачихе пришлось туго.
- Ядерная война, Федонина, - пояснил Владимир.
- Но как же тогда…а люди откуда?
- Колонизация планет, скорее всего. Парадокс развития технологий. Милитаризация отстала от машиностроения.
- Но…- Настя пыталась вспомнить все, что знала о ядерной войне и ее последствиях, - Должны же были наступить темные времена, каменный век…
- А это, по-твоему, что? Ренессанс?
Резкость Дерейны переступала все границы. Владимир пнул ее по ноге, вызвав очередное шипение.
- Это, Настя, вероятностная реальность. И не самая худшая. Вполне, я бы сказал, пригодная для существования.
В этот момент к ним приблизился пузатый коротышка с доброжелательной улыбкой на широком, краснощеком лице. Судя по приосанившемуся бармену – администратор.
- Добрый день, уважаемые, - заговорил он неожиданно приятным, низким голосом, когда Настя уже ждала режущего слух фальцета, - Не хотелось бы отрывать вас от беседы, но некая особа желала бы переговорить с вами, - он понизил голос и добавил многозначительно, - Конфедициально!
Владимир с Искрой быстро переглянулись.
Ну, все, решила Настя со смешанным чувством облегчения и тоски, добродились. Наверняка, местные органы власти. Сейчас проверят документы, документов нет – пиши пропало. Посадят…
Ой-е! Тут же не садят, тут сразу на черный рынок…
Шевеление волос на голове от страха ей виделось каким-то литературным преувеличением, но то, что сейчас образовало внутри вакуум и впилось иголочками в корни волос, вполне могло бы сойти за то самое шевеление.
Как сомнамбула, на деревянных ногах, она механически пошла за подцепившим ее под локоть Краевым, не слыша как Дерейна шепнула ей на ухо:
- Не паникуй, Настасья. Всего лишь любопытство власть имущих.
«Особой» оказалась молодая женщина с маской равнодушного осознания своего превосходства на лице. Естественно, эта маска очень быстро дала трещину при взгляде на Искру. На Эрика. Она была заинтригована. Настолько, что не погнушалась привлечь свое влияние в низших кругах общества, хотя ей это было и несвойственно. Научный сотрудник какой-то влиятельной структуры. С местными властями ничего общего.
От сердца отлегло.
- Присаживайтесь, - пригласила она.
Присели.
Подскочил официант с четырьмя чашками кофе на подносе.
- Чем обязаны? – поинтересовался Владимир, игнорируя ее устремленный на Дерейну пристальный взгляд.
- Меня зовут Карина, - представилась женщина, оторвавшись все же от созерцания насмешливо усмехающейся Искры, - Я приношу извинения за свое любопытство. Вы путешественники?
- В некотором смысле, - подтвердил Краев.
- Неправда, - Карина переплела пальцы со следами тонких порезов на подушечках, - Вы кого-то ищете.
Вот и слились с местным колоритом. В первый же день вся конспирация псу под хвост.
- С чего вы взяли? – подала голос Дерейна, заставив женщину чуть вздрогнуть.
- С вас, - ответила она, снова внимательно разглядывая наложенный облик, и пояснила, - Я – генетик. В отличие от своих спутников, вы не принадлежите ни к одному известному мне виду. Вы уж простите за бестактность, это профессиональное. И вы так откровенно выцеживаете информацию о…людях с Земли? Да, о людях, которые попали сюда около десяти лет назад. Это неосмотрительно и опасно. Как вас зовут?
Она обращалась исключительно к Искре. И по мере того, как хмурился Владимир, Настя делала вывод, что даже Парочка не ожидала столкнуться здесь с подобной проницательностью. Что же она из себя представляет, эта Карина?
Настя посмотрела на первый слой волокна. Обычный человек, только свечение токов ауры нехарактерное, лишенное присущей людям радужности. Как у животного…
Или оборотня.
Взгляд на второй слой подтвердил догадку. Все признаки промежуточной формы какого-то кошачьего. Родовой тотем. Не инфицированный другим оборотнем человек, а именно чистокровный, урожденный оборотень. Ой, мама дорогая! На Земле такого не увидишь…
Искра передернула плечами.
- Дерейна.
Даже Владимир опешил. У Насти так просто челюсть отвисла.
- Птица, ты что творишь…- тихо поинтересовался Краев.
Карина поддалась вперед, уверено коснулась лица Дерейны, и та не отдернулась по своему обыкновению, не вспылила и не выкинула ничего, что можно было бы ожидать в ответ на подобную фамильярность, а только спокойно предупредила:
- Сильно не принюхивайся, усы опалишь.
Женщина улыбнулась:
- Красиво. Наверно бессмысленно просить у тебя образец крови?
Настя убеждала себя, что это нормальный разговор двух нелюдей, полный недомолвок и непонятного никому из смертных двойного смысла.
- Смотря, что ты предложишь, Баст. Для начала расскажи, что ты тут делаешь? Разомкнутая цепь – твоя работа?
Владимир определенно уже понял, о чем речь, но Настя все больше погружалась в ощущение ирреальности.
Карина удивилась:
- Я настолько открыта? Нет, Дерейна, ты же видишь, моему воплощению всего двадцать три года. Я тут в добровольном изгнании, можно сказать.
Прояснилось. Старая знакомая из туманного прошлого Парочки. Баст – это разве не египетская богиня? Совпадение? С Парочкой совпадения приобретают зловещий смысл.
- Зачем тебе моя кровь?
- Для моей работы. Вы уже ознакомились с обстановкой в мире? Императрица хочет отблагодарить своего Жнеца за верную службу.
- А ты и рада стараться. Этот Упырь, то еще чудище. Почему он тебе так нравится? Ты же покровительница милосердия.
- Он красив и несчастен.
Нет, определенно с ума спятить! Дегельский Упырь, чудовище, поставившее на колени в угоду своей хозяйке весь этот обреченный на уничтожение мир, вы подумайте только, - несчастен! Бедняжка!
Почерпнутых из поверхностной памяти населения сведений хватило, чтобы составить определенные представления о самых значительных фигурах империи. Но не хватало знания предыстории, в сознании масс крутились образы только настоящего.
Дерейна посмотрела на Владимира, тот пожал плечами, мол, сама решай.
- Ты права, Карина, - перешла Искра на официальный тон, - Мы ищем людей из моей части мира.
- Из твоей? – недоверие, сквозящее в голосе, не отразилось на лице с вежливой улыбкой.
- Моей, - с нажимом повторила она, - Помоги нам и получишь свой образец.
- Нет, Дерейна. Сначала образец. Дегель с удовольствием пойдет на встречу, если сначала получит желаемое.
Утром деньги, вечером стулья. А можно - утром стулья, а вечером деньги? Можно. Но деньги вперед.
Классика жанра.
Настя остро почувствовала себя обузой. Ничего не понимает, ничем не может помочь, увязалась следом, не пойми зачем…
Искра сосредоточилась на кофе. Судя по мимолетному запаху и недовольному лицу Краева – вкус кофе обогатился памятным суррогатом ее собственного производства.
- Сколько это займет времени? – перенял инициативу в разговоре Краев.
- Порт в квартале отсюда, минут двадцать на такси, перемещение, окно выхода есть возле корпуса моей лаборатории, - она не объясняла, просто проговаривала вслух, больше для себя, считая время, - Забор крови, подготовки сыворотки – минут пятнадцать. Серия первичных тестов, инкубационный период вируса – восемь часов, потом час на сублимацию, - она замолчала, беззвучно шевельнула губами, продолжая что-то подсчитывать, и подвела итог, - Около десяти-двенадцати часов.
- Не будем терять время, - встала Дерейна, опуская на блюдце пустую чашку.
Ни Владимир, ни Настя, ни сама Карина к кофе не притронулись. Искра очень нервничала. И это показывало, насколько все серьезно. Удивительно, что она не выплела себе свою любимую тонкую сигару, подозрительно разящую не то марихуаной, не то еще какой неизвестной ботанике культурой. Не хочет расслабляться, значит, все более, чем серьезно.

Комплекс, который Корт назвала корпусом своей лаборатории, оказался металлопластиковым исполином, образовывающим правильный, шестиэтажный шестиугольник. Наверняка, если поразмыслить, найдется тут и третья шестерка. И снующие в белых халатах лаборанты, или как они тут называются, с лицами, белее белых стен коридоров, с розоватыми от обилия выступивших кровеносных сосудов белками, синеватыми губами на тонких, сосредоточенных лицах – одно слово, трупы ходячие – только усугубляли ощущение декорации высокотехнологичной, чистенькой приемной в Ад.
Хотя, положа руку на сердце, Настя призналась себе, «трупы» эти странно привлекательны и наблюдать за ними можно без скребущего и пускающего мурашки по телу страха. Даже с непонятным удовольствием.
- Животный магнетизм, - шепнул ей на ухо Владимир, когда они уселись в беленькие же кресла под двойными, прозрачными дверями в помещение, походящее на обычную операционную.
- Что?
Карина увела Дерейну в эти двери и дальше, через операционную, к следующим дверям, в которых мелькнуло на миг в голубом освещении распятое на крестообразном столе человеческое тело, прикрученное к столешнице ремнями. Вот теперь страшно. По полной программе.
- Это, Федонина, настоящие, чистокровные вампиры. Живые, в отличие от прочих представителей семейства кровососов. Поэтому ты смотришь на них не с отвращением, как на земных полукровок, а с необъяснимым трепетом. Лучше не пытайся рассматривать их через Вязь.
- Почему?
Владимир посмотрел на нее с выражением, какое можно увидеть на лице родителя, когда несмышленое чадо спрашивает, почему нельзя совать пальцы в розетку. Этакая смесь умиления и снисходительного всезнания.
- Все, о чем потом сможешь думать – как бы подставить шею под клыки.
Капец… Во встряла!
- Вова, объясни мне хоть что-нибудь, - жалобно попросила Настя, - Пока опять не понеслось.
- Что именно тебе объяснить?
- Зачем Карине кровь Искры?
Владимир помедлил, прежде чем ответить. И зашел издалека.
- Исходя из того, что узнала Птица, около полувека назад, в период только зарождающейся работорговли, здесь нашли альтернативу банальному зомбированию. Зомби глуп, лишен эмоций, непригоден для…большинства целей рабовладельцев, - Настя содрогнулась, догадавшись, для каких именно целей нужны эмоциональные рабы, - Пока понятно? – она только кивнула, - И создали экспериментальную культуру вируса, одновременно симбиотичную и паразитирующую на носителе. Являясь продуцентом РНК…
- Все, - перебила Настя обреченно.
- Что «все»?
- Симбиотичность и паразитизм еще поняла, но дальше в таком ракурсе мне никаких мозгов не хватит.
Краев вдумчиво поизучал ее расстроенное лицо и продолжил:
- Вирус жизнеспособен только в теле носителя, на основе чьего генетического материала выращен и, перерождая структуру клеток гемоглобина, а точнее – вырождая, в течении нескольких часов преобразовывает…- она окончательно сникла, - Настя, ты биологию в школе учила?
- Учила.
- И ничего в голове не задержалось?
- Ничегошеньки.
- Печально.
- Обидно, досадно…- поддакнула девушка, - А можно еще проще? Ну, чтоб в двух словах?
- Вирус делает из человека почти вампира. В таком ракурсе можно продолжать? Отлично. Вселяет так называемый «голод». Естественно, дает иммунитет к любой болезни, известную степень долголетия, меняет внешне. На этом симбиотичность заканчивается. Он отравляет. Инфицированный должен регулярно получать противоядие. Сама додумаешься?
- Кровь, - онемевшими губами прошептала Настя, пораженная чудовищностью открытия, - А почему «почти»?
- Потому что вампиром надо родится. И противоядием может быть только кровь хозяина. Это заложено в… Святые покровители! Как сложно с двоечницами! В общем, так устроен вирус. Нейтрализовать отравляющее действие можно только сывороткой крови хозяина. Или непосредственно кровью. Как правило, на сыворотке живут рабы, предназначенные…
- Не надо, - слабым голосом попросила Настя, чувствуя, что еще немного и ее вырвет, - Даже знать не хочу.
Владимир безжалостно закончил:
- …для работы, общепринятых здесь развлечений и так далее. Их ценят не более чем животных. А кровью поят тех, кто попадает в хозяйскую спальню, любимых и дорогих. В прямом смысле дорогих. Но погибает хозяин, вместе с ним умирают все его рабы. Вирус можно перенастроить на другого хозяина, но опять же – это требует времени и только на одного хозяина. Федонина. Здесь нет общественных туалетов, дыши глубже.
Настя послушно засопела, сражаясь с подступившей тошнотой.
- Дегельский Упырь был рабом Дегель еще до того, как она стала императрицей, он инфицирован и зависим от нее. Она не может продолжать завоевания и расширение территории своей империи, пока главнокомандующий ее войска привязан к ней, и сама участвовать в военных компаниях не может, не на кого оставить бразды правления и слишком многим она передавила горло своей властью. Тот же Орден Храма с удовольствием подымет смуту, стоит ей оставить столицу. Доходит?
Не очень. Вообще не доходит.
- Настя! Птица – уроженка Пределов, ее кровь – это кровь всего сущего. Модификация вируса на ее основе позволит Упырю пить любую кровь. Теперь ясно?
- Ясно... Но… Офанареть! - Настя подскочила, - И вы согласились?! Вы…- она задыхалась от возмущения, - Это же…
- Что, Федонина? Это просто кусок отрезанной от настоящего мира реальности. Найдем наших ловчих и пусть они тут варятся в своем соку.
- Но тут же живут люди! Вы не оставили шанса еще свободным народам на существование!
В голове не укладывается. Мертвые плоскости представлялись ей этакими царствами теней, безжизненными, полупризрачными, вроде как сон наяву. А этот мир был жив. Он отличался от Земли, но ведь и Земля, как оказалось не совсем оригинал мироздания!
- Настя, везде живут люди. Кое-где даже живут боги. А так же ангелы, демоны, эльфы, Змеи Горынычи и все, что только можно вообразить. И что? Ты сюда зачем шла?
- Найти Максима, - всхлипнула она, отступая, - И Игоря. Если они живы.
- Молодец, вспомнила. Садись, Федонина. Тебе это покажется странным, но многие довольны участью рабов. Что тебе еще рассказать?
Настя опустилась обратно в кресло. Окружающая белизна давила, как может давить крышка гроба на похороненного заживо, когда в заколоченном ящике стремительно кончается кислород и уже нет сил пытаться выбраться. Апатия.
Она видела на улицах рабов. Жалкие тени, послушно следующие за хозяевами, с потухшими глазами, с изуродованными лицами, подобострастно угождающие каждому повелению своих владельцев. И это ждет всех непокорных. Чем они довольны?
- А шрамы? – бесцветно спросила Настя, - Зачем им режут лица?
- Маски Боли. Одновременно и тавро, и кнут. Искусственная нервная система, реагирующая на неповиновение.
- Ясно.
Жажда познания благополучно иссякла. Лучше не вникать. Найти Максима и убраться отсюда, забыть эту помойку, как страшный сон.
Очарование неизвестности, терпкий привкус приключения, все то, чего ожидает от путешествия в неизведанный уголок Вселенной семнадцатилетняя девушка, обернулось гнилой изнанкой действительной реальности.
Дерейна вышла к ним через полчаса и застав трагическое молчание понимающе блеснула зубами:
- Акклиматизация окончена? Добро пожаловать в большой город, девочка. Ты еще на Рубеже не была, вот где даже нас с Володей кривит.
- Не глумись, Птица, напомнить, как сама рыдала над загубленными мирами?
- Это когда было, - она вроде развеселилась, - Нашел что вспомнить. Сейчас Карина растерзает пару тел на свои эксперименты и отправимся засвидетельствовать свое почтение Ее Величеству Александре Дегель. Красоты смотреть будем? Карина говорит здесь потрясающие виды на экваторе. Райские тропики, царство девственных лесов и озер.
Настю покоробила эта неуместная в лаборатории, где подопытным материалом были люди, веселость.

6.

Это дурной сон.
Это все просто снится… такой, затянувшийся ночной кошмар…
Максим силился проснуться, как в бреду отказываясь до конца поверить в реальность происходящего. Но вот он, раздирающий слух голос, льет невразумительную грязь, вот они, вызывающие брезгливую дрожь, прикосновения…только не осталось в опустошенном наговором Покорности облике ни капли тока, невозможно избежать вселяющих первобытный ужас гнусных ласк…
Он был бы счастлив сойти с ума, чтобы не понимать, но разум отказывался покидать мятущееся в панике сознание. Слова падали тяжелыми камнями, нашептываемые едва ли не ласково, с жарким придыханием, от которого судорога по телу. И вместе со звуком этого голоса росла жгучая ненависть, желание раздавить, уничтожить… как вошь! Как поганую гниду!
Ненависть выжигала душу.
Мир, в который Игорь его перетащил, был мертв. Волокно было мертво. Странная, разобщенная структура, где колебания неживых энергий не растекались теплым пульсом по ее бесцветным нитям, излучения не наполняли цветом, звук глухо умирал, едва рождаясь, словно кто-то выпил всю жизнь из обескровленной ткани реальности. А может, это Плеть притупила восприятие? Тускло светились биотоками тела людей и прочих живых существ, но потянуть эти слабенькие токи – значит убить, отобрать жизнь. Хотя Максим уже был близок к этой черте, морально, он был готов убивать, но Плеть перекрыла дыхание сущности Перворожденного, сейчас он прекрасно понимал, что чувствовала Дерейна, скованная Слезами Феникса, перегорающая в собственном пламени. Но рядом с ней всегда был Владимир, разделяя ее страдания надвое, питая ее измученное страхом и болью сознание своей любовью, своей верой в нее и в себя…
Где же они?! Где они, всезнающие, могущественные полубоги?! Или это тоже часть их дикого плана? Господи! Дай же сил проснуться! Это не может быть правдой, не может этого происходить на самом деле! Как холодно и страшно в этом мертвом ничто…
Максим безмолвно выл, мечтая пробить хоть крохотную брешь в опутавшей его непроницаемой пелене заговора, содрогаясь на каждое прикосновение, моля Бога, чтобы затянувшийся кошмар обернулся всего лишь диким сном. Но тщетно.
Когда чьи-то руки грубовато сорвали с горла Плеть он даже не сразу понял, что означает это хлынувшее через край терпкое опьянение – свобода… Как глоток воздуха после продолжительного удушья, как родник ледяной воды посреди раскаленной пустыни, под палящим солнцем.
И он, слегка обалдевший от избытка легкости во всем существе, словно слепец, вдруг прозревший и ослепленный светом, не понял смысла короткой фразы:
- Раб, тебе запрещено двигаться!
И попытался встать.
Боль, обрушившаяся после этого слабенького движения, вышибла дух из обессиленного тела подобно столкновению с грузовиком.
Придя в сознание, Максим с удивлением понял, что его рвет. Ну, наконец-то… Немилосердно выворачивало на изнанку, а отголоски недавней боли, словно открытые раны, обдирали лицо. Рядом с ним суетились какие-то люди…живые, слабо светящиеся сгустки тока…
- Раб, тебе запрещено прикасаться к кому бы то ни было, с целью причинить вред!
Максим отдернул руку от ближайшего человека. Мозг, словно погруженный в вязкий кисель, вяло обрабатывал информацию. Если сказано «запрещено» и прешь против запрета – становиться больно. Очень-очень больно.
Собака Павлова, мать вашу!
На слово «запрещено» рефлекс выработался с одного раза. Ну надо же, какой он оказывается, восприимчивый к дрессировке.
Зрение упрямо мутилось, словно перед глазами повесили белую кисею – вроде что-то видно, но навести резкость никак не получается. Еще и ноет все лицо, словно на куски порезано…
Возвращалось неприятное чувство нереальности происходящего. Но голос Игоря исчез. Сразу после того, как его забрали…
Кто?
И куда?
Здорово же Груздь его Плетью придушил.
Смутно вспоминался образ невысокой, темноволосой женщины, чем-то похожей на Воронину, только поизящнее. Анна. Игорь называл ее Анна. Почему-то отложилось в подсознании, что она не желала зла. Даже вроде обещала помочь…
И еще какое-то существо с холодной, липкой кожей. Копалось в голове, вынюхивало…
- Раб, ты можешь двигаться. Тебе запрещено прикасаться к людям.
Максим постарался сфокусировать плавающий взгляд на источнике голоса. Похоже врач. По одежде – точно врач. А что за место? Больничная палата. Ох, ч-черт, как же голова-то разламывается…
Неуверенно шевельнулось облегчение. Плеть снята, Груздя рядом нет, какое-то медицинское учреждение – его нашли?
- Где я?
Собственный голос прозвучал настолько чужим, что Максим испугался. Рот словно гранатой разорвало. Осторожно ощупав языком зубы он замер, наткнувшись на вздувшиеся на внутренней стороне губ рубцы. Усилием, стоившим участившегося дыхания и мгновенно вспотевшей спины, он поднес руку к лицу.
Рубец. Болезненный, вздувшийся поперек лица. Под глазами, на переносице, заканчивается на висках.
Вашу мать…
- Раб, тебе запрещено говорить.
- Что…
Плохой песик, на тебе сапогом по морде!
Очередной раз вырубившись от боли а затем проблевавшись, уже с отвращением, Максим зарекся переть против запретов. Пока, во всяком случае.
Тупое оцепенение мешало запаниковать полноценно. Так, заворочалось беспокойство, смутная тень страха выхолодила нутро.
Операционная. С трудом, но соображалось. Что-то ему вшили под кожу. От этого и боль. Что-то, реагирующее не неподчинение приказам.
Нарастала горечь и ядовитая злоба против Искры, глубокомысленно разглагольствовавшей о судьбах и предопределенности. Никто его не искал, не пытался спасти. Сколько уже времени прошло? Дня три, не меньше.
От вопросов Максим воздержался.
Прикрыл веки, восстановил сбившееся дыхание. Груздь лопотал про невольничий рынок. Про бордели, про то, что там делают с людьми…Мразь!
Настя. Игорь вернется к Насте и выполнит обещание покончить с ткачихой.
Всколыхнулось дикое желание убить. Не просто убить – разорвать на куски. Подстегнутое жаждой мщения воображение рисовало картины всех изуверств, на какие только способен доведенный до предела человек. И даже кое-что, от чего можно было бы и испугаться – откуда такая совершенно нечеловеческая жестокость?
Опять подкатила тошнота.
Значит, в шлюхи решил определить. Посмотрим.
Чувство времени притупилось. Возможно, он задремал. Когда какие-то люди начали поднимать его с узкой кровати, за окном палаты было светло. Какой-то город, невысокие здания в два-три этажа, доносится гомон уличного движения. Без гудков машин, просто голоса и звуки движения – шаги, скрипы, стуки, что-то катится, металлически громыхая. А нет, громыхает – это в коридоре, сразу за дверьми палаты.
Нет, времени прошло немного, даже наркоз после операции не развеялся. Потому так туго думается и по-прежнему стоит муть пред глазами.
Санитары, если это санитары, а не работники местного морга, долго вели прямым коридором с одинаковыми дверями и плафонами через равные промежутки под потолком. Максим чувствовал себя как на выпускном, когда они с одноклассниками накурились дури до розовых слонов и тупо хихикали в туалете санатория, где праздновалось сие событие. В женском туалете.
Что на нем совсем нет одежды он сообразил уже будучи выведен на залитую солнцем площадь. Свет слепил, дальше нескольких метров рассмотреть что-то не представлялось возможным. Какая-то арена. Да, как в исторических фильмах. Арена и амфитеатр. Только вместо песка – обжигающе-горячий от солнца черный металл. И какие-то бараки посередине, длинный помост, на помосте и перед ним – люди. Одни обнажены, другие…
Максим споткнулся перед ступенями на помост, наконец сообразив.
Рабы и покупатели…
Приплыли.
Отчетливо резанула мысль – он сам без одежды! Его, как скотину, ведут продавать!
Идущий рядом человек поддержал, чтоб не свалился наверно, но Максима как током жахнуло от прикосновения чужих рук к голой коже. Он дернулся в сторону, действительно чуть не сверзившись со ступеней. От бегства удержало воспоминание о боли, ведь ему было приказано идти вперед…
Ясность мысли не совсем вовремя решила вернуться, предоставив в полной мере наслаждаться чувством мучительного стыда, цепенеть от оценивающих, чуть ли не снимающих кожу взглядов и в то же время с каким-то мазохистским упрямством стоять прямо, расправив плечи, вскинув подбородок, нацепив на лицо «пофигистическое», как говорит Федонина, выражение. Какое уж тут выражение, на исполосованной скальпелем роже…
Смотрите, твари, смотрите. Пускайте слюни. Первый же, кто потянется своими лапами, не поймет даже от чего сдох…
Ох, Настена! Ради тебя надо пережить этот бред, добраться до этой мрази раньше, чем он доберется до тебя.
Неужели ни Владимир, ни Дерейна даже не попытаются вмешаться?! Искра ведь развитие вероятностей как на ладони видит, наверняка же есть какой-то выход!
Максим с безотчетной надеждой попытался разглядеть лица людей, заполнивших ряды амфитеатра, чужие, незнакомые, не все даже человеческие…и наткнулся на лицо Игоря.
Как болезненная вспышка, наплевав на запреты и на последующую боль – убить! Сейчас! Стереть, раздавить!!! Ах, ты, гнида! «Не гудуть», говоришь!..

Уже не болело. Ничего не болело. Восхитительный покой в расслабленном теле. Тепло. Чарующий запах. Лимон и мята. Даже лицо не саднило.
Максим открыл глаза и увидел собственное отражение в зеркале на потолке.
Хреновасто выглядите, Максим Андреевич, ну и рожа у вас, доложу я вам…
Обжигающей ярости, затопившей на арене рынка, тоже не было. Ничего не было. Пусто.
Он неуверенно шевельнулся, вызвав тихий всплеск воды. Вот откуда запах. Удобная купель с изголовьем, до краев полная теплой воды.
Скосив глаза, Максим заметил сидящую на низкой скамеечке молодую женщину. Пожалуй, красивую, но слишком уж мрачную. Она внимательно следила за ним, прищурив глаза. Серые, безжалостные, как ледышки. Он поежился под ее изучающим взглядом. Красавчик. Голый, изуродованный садистами-хирургами, разомлевший от тепла и одуряющего запаха…
Впрочем, поторчав нагишом под взглядами работорговцев и прочая, далеко ни невинными взглядами, надо отметить, он как-то, по-философски что ли, начал относиться к собственной наготе.
- Говорить можно? – спросил он, больше чтоб нарушить тишину.
Идиотский вопрос. Ответ на него мог бы напомнить уроки осторожности.
Она скупо улыбнулась:
- Можно, раб. Можно двигаться, нельзя прикасаться ко мне.
- А к кому можно? – не удержался он.
Что ж они так его прикосновений все боятся? Как проказы.
- К рабам, слугам, противникам на Арене.
Понятно. Покупательница.
- Сударыня, - Максим радостно оскалился, - Идите в сад! Какая еще арена?
- Молчать, раб! – женщина не повысила голос, но чуть коснулась прозрачного камня на тонкой цепочке у себя на груди. Судя по огранке – сильный амулет.
В голове предупреждающе загудела зарождающаяся глубоко в черепе боль.
Максим поморщился.
Запах действовал умиротворяюще, не хотелось спорить, что-то делать. Просто лежать в теплой, уютно обнимающей воде, и соглашаться со всем, что скажут. Но эта боль, демонстрация власти, быстро развеяла сонливое равнодушие. У него еще осталось незавершенное дельце.
- Ты – мой раб. Будешь послушен, твоей жизни позавидуют многие короли, - она говорила без зла, просто объясняла, кто тут главный, на чей голос надо делать стойку или прятаться в самый темный угол, - Я знаю, кто ты, землянин, знаю, что за сила в тебе, попробуешь применить ее ко мне – умрешь.
Это «землянин» прозвучало как в плохом фильме. Малобюджетная, фантастическая порнография.
Максим хохотнул. Она боится его! До чертиков боится. Что же Груздь им наплел? Что-то про упыря он такое нес, про демонов… Матерь Божья! Они думают, он самый настоящий бес из преисподней! Умереть – не встать!
Женщина видимо не привыкла, чтобы с ее слов смеялись. Она проворно пересела на край купели, схватила насмешника за волосы и с силой дернула назад, чувствительно приложив к керамическому бортику.
- Ты смеешься, раб? – прошипела она, вогнав свой взгляд глаза в глаза, чуть не до коры головного мозга, - Твой продавец хотел сделать из тебя девочку, раб, может мне исполнить его желание?
Раньше, чем агония скрутила его тело в один жарко пульсирующий комок, Максим успел сжать ее горло и вобрать столько мерцающего в сетке облика тока, сколько смог, за эти несколько долей секунды. Так уж сложилось, что на упоминание о пережитом унижении в похотливых лапах врага, он действовал рефлекторно. И никакие болевые барьеры не могли притупить эту сметающую разум, дикую ярость.
Корчась и захлебываясь водой, он хрипел от сотрясающих тело судорог, а рядом, на залитом мыльной пеной полу, так же хрипела от удушья его новая хозяйка. Чуть живая хозяйка. Максим пропустил по серым нитям неожиданно яркий, жаркий ток, циркулирующий в замкнутой системе ее сущности, на короткий миг волокно расцветилось совсем как дома, на Земле…Ткачиха! Послабее Насти, но все же…Значит тут можно ткать, не так, как в родном мире, но как-то можно…можно открыть Промежуток…Ч-черт! Здесь так и перемещаются – посредством аппаратуры создают и стабилизируют разрывы. Однако…
Сознание не отключилось. Привыкает? Неплохо бы. Тогда адиос, амигос! И пишите письма. Можно со спокойной душой отправляться по душу Игоря. Извини уж, Максим Андреевич, за тафталогию.
Максим, отплевываясь, начал выползать из ванны. Мыльные пальцы скользили, тело было все еще слишком слабо. Мало, слишком мало биотока. Нужно найти какой-нибудь силовой кабель, на Промежуток сойдет любая энергия…
- Погоди…- просипела женщина, - Стой, мальчик. Послушай, - говорить ей было тяжело, еще бы, попробуй, поговори связно, лишившись пары литров крови, а то, что проделал с ней Максим, было равнозначно, - Ты умрешь через несколько часов.
Максим замер. Инстинктивно хотел обесточить вокруг нее волокно и улыбнулся собственной глупости. Нечего тут уже обесточивать. Ничего не попишешь, привычка – вторая натура.
Вытянутой энергии хватило на бегло запущенный в сознание щуп. Ох, елки-моталки! Да ему еще и дрянь какую-то в кровь вогнали! Вирус – не вирус… какая-то генная модификация обычной гемофилии… гиенийская лихорадка…это еще что за нафиг?! Мутация на мутации – разработка на основе культуры вируса, сродни содержащемуся в слюне кровососущих.
- Уроды, - прошептал он, - Что ж вы за люди, а?
Из него сделали натурального упыря. Полноценного кровососа! Можно было бы посмеяться над иронией положения, и он еще посмеется, но сначала кто-то заплатит сполна за этот глухой угол, за перечеркнутую в одночасье жизнь…удивительно, даже страх за Федонину оттеснился на второй план.
С новой силой забурлила ярость.
Ну, падаль, нет такого места, где я тебя не достану…
Он решительно наклонился, чтобы поднять, к отшатнувшейся в страхе женщине - она по-своему истолковала это движение, выкрикнув, надо отдать должное ее выдержке, ровным и даже в какой-то мере властным голосом:
- Тебе запрещено двигаться, раб!
Да что же это за адская карусель?!
Отмучавшись в корчах положенные несколько минут, он перевел дыхание.
- Дура, я тебе помочь хотел, - процедил Максим, не рискуя двинуть даже пальцем.
- Повторяю, раб, - она собралась с силами и приняла вертикальное положение – Я знаю, что ты такое и, поверь, понимаю. Можешь поглощать рабов, слуг, повторяю, - теперь уже она сама к нему наклонилась, - своих противников на Арене, но с меня не смей брать ни капли! Вижу, ты понял, что такое Поцелуй Смерти. Хорошо. Можешь двигаться…
Вот ведь сатанинское отродье! Привыкла помыкать, приходит в ярость от неповиновения. Что ж, послушаем. В крайнем случае, всегда можно вскрыть тебе вены и запастись месяцем свободного времени. Груздя найти хватит. А большего и не надо, там гори оно все…
- Вы, сударыня, может, не заметили, сам я не местный, - язвите, голубчик? Отлично. Продолжайте в том же духе, - Не объясните что к чему?
Женщина поправила сбившееся платье, жестом, больше подходящим полевому полковнику. Любопытная особа.
- Ты пойдешь на Арену, раб. Бои на выживание. С животными, с гладиаторами, с другими рабами.
Колизей, чтоб его…
Какой милый уголок мирозданья – работорговля, бои на выживание…
Наверняка нет единого органа управления, разрозненные клочки автономных территорий, беспрестанно изводящие друг друга мелкими конфликтами, нечто, вроде церкви или еще какое-никакое религиозное образование, радостно подливающее масла в огонь, а по сути – феодально-общинный строй, у кого больше крепостных, тот и богаче, у кого больше солдат, тот и прав. Нет, у них, конечно же, есть и официальный административный центр, столица, так сказать. Даже наверняка есть какая-то бутафорская должность верховного руководителя. Намек на службу безопасности, собирающую дань с тех же работорговцев. Средневековье высоких технологий.
Максим недоверчиво уставился на женщину:
- Для этого ты меня купила? Для боев без правил? – губы помимо воли растянулись в глупой такой ухмылке, - И великодушно разрешаешь мне пользоваться запрещенными приемами? А не пошла бы ты, а? С чего ты взяла, что я вообще буду кого-то для тебя убивать?
Дама снова вскипала, рука уже потянулась к кристаллу на шее, и вдруг передумала. Расслабленно присела рядом, просто на мокрый пол, приобняла за плечи, доверительно сообщив:
- Ты ведь боишься за кого-то, раб? И хочешь смерти своего прежнего хозяина. Давай договоримся.
Максим окаменел. Смысл, вложенный в сочетание «прежний хозяин», задел куда глубже, чем беспрестанно повторяемое «раб».
Он медленно ответил:
- Для ясности – у меня не было, нет, и не будет хозяев, - и сам поразился силе своего голоса, словно кто-то чужой, чеканя каждое слово, тихо и с расстановкой, вкладывая в каждый звук недюжинный заряд злости, заговорил внутри, - Хочешь договориться, говори на равных.
- Да, Маха как всегда оказалась права…- задумчиво произнесла она, - Надо было начать именно с этого. Я предлагаю контракт. Так это называется в твоем мире? Нанимаю тебя, как бойца. Человек, пленивший и продавший тебя, все еще здесь, на Внешнем Кольце. Он неопытен и неуклюж, этот глупый чародей, странно, что он смог тебя поймать. Я подарю тебе его жизнь, как залог твоей верности в службе мне. Что скажешь…Максим? Я предлагаю тебе то, ради чего ты собрался пойти на смерть, и предлагаю в обмен на жизнь.
- Ты найдешь и приведешь его сюда? – уточнил Максим, обмирая от охватившего предвкушения расправы, - И дашь разобраться с этой гнидой так, как я сочту нужным?
- Да, я дам тебе возможность расквитаться с твоим врагом, - она обняла крепче, уже не за плечи, спустила руку на спину, - За все, что ты перенес по его вине. За унижение. Стыд. За боль и страх… за это – другая рука коснулась шрамов на лице, - и за это… хоть она и снята, но я знаю, ты все еще чувствуешь ее на коже, - пальцы провели под подбородком, где горло еще недавно перетягивала Плеть, - Максим…- она приникла к нему всем телом, жаркая, доступная…хозяйка, мечтающая стать рабыней в его руках, - Не отвечай сейчас, подумай до утра…- прошептали ее губы в его, безотчетно ловящие дыхание, теплое, женское дыхание…сколько у него уже не было женщины? Слишком долго, чтобы хватило сил сопротивляться этому настойчивому приглашению.

Она не собиралась так скоро подпускать его к своим венам. Рано или поздно, конечно, планировала. Но одно к одному - свободного дитоксина не было, а концентрация яда в его крови продолжала расти. И опьяненная страстью, она сама сделала надрез на внутренней стороне локтя и приложила к губам, с готовностью приникшим к кровавому угощению. Вирус, выведенный в лабораториях Гиены, поражал не только кровь, он менял само восприятие, искореняя естественное неприятие подобной формы близости.
Александра и раньше прикармливала нескольких рабов, так сказать, «с рук», но то была просто кормежка, бесстрастная, циничная – сильных рабов надо было полностью подчинить, окончательно лишить воли. Но волна восторга, затопившая ее без остатка, когда чуть вытянувшиеся клыки нового раба жадно впились в рану, несравнима была ни с чем. Острое наслаждение вкупе со сладкой болью…она всей кожей чувствовала его жажду, силу, бьющую через край, подавляющее превосходство…это было страшно и захватывающе, как затяжной прыжок в бездну - падать, не чувствуя ударов сердца и каждое мгновение ждать конца…



Маха с долей ревности разглядывала спящих. Александра жадина. Она ни за что не поделится новой игрушкой. Как жаль… Ах, как, право, жаль! Такой красивый, божественно красивый мальчик… И ужасные шрамы не в состоянии приглушить этой красоты. А когда рубцы разойдутся, пусть даже спустя многие годы, останется лишь едва заметная алая нить, его лицо будет еще прекраснее. Отмеченное печатью рабства, оно будет вызывать зависть окружающих, понимающих, что он уже кому-то принадлежит, но не догадывающихся даже, что на самом деле – это печать на сердце его хозяйки…
Но однажды Дегель испугается его власти над собой, обязательно испугается.
Наяда притворно горестно вздохнула, обходя массивное ложе с другой стороны, поближе к Дегель, прильнувшей к груди юноши. Выше и крупнее его, она выглядела сейчас вроде даже меньше и беззащитнее. Как удивительно отражают позы спящих любовников их отношения. Юный раб не чувствует себя рабом, наоборот, в этой постели именно он – хозяин, властно обнимающий принадлежащую ему женщину талию, а жестокая правительница – не более чем покорная раба, смиренная в объятьях его рук.
Маха осторожно провела коготком по спине Александры. Ей снится это ночь.
Дивные, сладостные видения…
Маха зажмурилась, от хлынувших образов. О! Если Александра не домыслила, ее приобретение стоит потраченных денег во всех отношениях…
Наяда испуганно вздрогнула, почуяв пристальное внимание и настойчивый, любопытный щуп в сознании. Юноша проснулся. Заметил подглядывающую Маху и молча заглянул в ее душу. Опасен настолько же, насколько красив.

Для любого, уважающего себя ткача подсмотреть чужой сон – верх бестактности. Существо, копающееся в подсознании Александры, видимо, об этом не знало. Или считало, что его это не касается. Ее, поправился Максим. Ее это не касается.
А получи, фашист, гранату!
Не на шутку развеселившись, Максим потянулся по подсвеченному вобранной за ночь энергией волокну к сознанию престраннейшего на вид создания, с томным выражением на бледно-зеленоватом личике погруженного в чужое сновидение.
Ба! Да это же старая знакомая! Та самая, что копалась у него в голове, перед тем как отправить под скальпель. Оп-па-па! Маха. Та самая Маха, подсказавшая Александре, на какие точки надавить, чтобы он попался в расставленные сети. А он попался. С превеликим удовольствием. Даже не жалел почти о данном ночью слове, скрепленном клятвой Вязи. Куда уж там, какие сожаления – глотнув крови Александры, он уже не мыслил себя отдельно от нее. Подписался на служение, не вспомнив ни разу ни об Искре, ни о грядущей схватке с Древним, ни обо всем, что осталось в родном мире…Ему предоставили разбираться самостоятельно, что ж, разберется.
Однако. Крепко его все это зацепило.
Маха очнулась, уловив постороннее присутствие. Испугалась. Не ожидала.
Максим прекрасно понял, зачем она здесь. Пришла посмотреть, как распорядилась Александра своим рабом. Что, змея, не рада уже?
Он демонстративно провел по бедру Александры ладонью, вызывая у нее глухой стон и неосознанное ответное движение. Маха не смутилась. Вроде даже заинтересованно придвинулась ближе, сверкая русалочьими глазами.
Уж не как приглашение ли она это восприняла?!
Рыба Максима не возбуждала ни в каком виде. А уж в человекоподобном – тем более.
- Аля, - шепнул он на ухо Дегель, - К тебе тут пришли.
Александра резко села. Сонно моргнула, глядя на Маху и словно не узнавая. Узнала, осмыслила и натурально насмешила, ревниво натянув на Максима простынь до самого подбородка. Собственница! Можно подумать хоть кто-то на Дегеле не видел его раздетым!
- Утро доброе, дорогая, - проворковала Маха, делая вид, что ничего необычного в поведении подруги не находит, - Как спалось?
Вот это язва. Видит же. Или подчеркивает свой статус? Что там, насчет тянуть с кого угодно, кроме Александры…
Максим неуловимым движением выбросил левую руку и поймал обнаглевшую посетительницу за чешуйчатую шейку, тонкую, как у птенца.
- Девушка, вам мама не говорила, что невежливо вламываться в чужую спальню без стука? – он совсем чуть-чуть, самую малость потянул ее затхло дохнувший биоток, - Люди могут быть неодеты.
Маха с негодованием пискнула, заскребла перламутровыми коготками по его руке:
- Ты забываешься, раб!
Максим повернулся к онемевшей Александре, с тайным коварством копируя Эриков картинный залом брови:
- Раб?
Видать, вышло выше всяческих похвал.
Дегель холодно сверкнула глазами. На Маху. И та сразу поняла, откуда ветер дует, даже трепыхаться перестала:
- О! Я приношу свои извинения, мне казалось, это и моя спальня. Вижу, я ошиблась. Не сердись, дорогая.
- Ну что ты, рыбка, как я могу на тебя сердиться, - в тон ей проговорила Александра, неторопливо обнимая любовника со спины, - Ты так много для меня сделала, Маха, ты даже настояла на преждевременном Поцелуе для Максима. Ты ведь не знала, правда, рыбка, что на изготовление сыворотки необходимо чуть более суток? И что он умрет, так и не дождавшись дитоксина?
По глазам видно было, что как раз таки Маха об этом прекрасно знала. Не знал об этом Максим, чертыхаясь про себя.
Ох, уж эти бабские штучки. И вечно нашему брату достается в разборе полетов. И что, ему теперь шею этой «рыбке» свернуть? Соблазн велик.
Поколебавшись, Максим с сожалением отпустил наяду. Маха, отползла на край кровати. Позеленевшая больше обычного, куда вся спесь делась. Тихая, понурая. Звезда-то закатилась.
Он откинулся на подушки, гоня прочь преступные мысли о вечном - о долге перед соотечественниками, попранном в угоду личной мести. Не в этом ли он не так давно обвинял Искру с Краевым? Вот она, мелкая, личная месть. И нет ничего более значительного во всей Вселенной, любые благие намерения тают и самые наивысшие идеалы блекнут рядом с этой единственно реальной и живой целью – расквитаться с врагом. Не с абстрактным противником, а с вполне конкретным, облеченным плотью и кровью…ненавистным.
Ради достижения этой цели можно пойти на многое. Можно даже пообещать в залог собственную душу…

- Необычная техника боя, - Дегель неотрывно следила за двумя человеческими фигурами в центре круглой, полупустой комнаты, состоящей, казалось, сплошь из зеркал, - Мне кажется, он мог бы двигаться еще быстрее, но зачем-то сдерживается. Изучает стиль. Но зачем? Его собственная тактика безупречна.
Она говорила со смесью нежности и гордости. Как быстро раб превратился в идола.
Маха молча согласилась с Александрой.
Да, Максим двигался с завораживающей взгляд ловкостью. Танцевал с противником. Правым клинком, длинным, чуть зазубренным и выгнутым, он атаковал пыхтящего от непривычной нагрузки дегельца с нечеловеческой скоростью, левым без видимых усилий блокировал редкие встречные атаки. Меч и стилет Единорога, личное оружие Дегель. Очень капризное оружие. Но сталь пела в его руках, беспрерывным металлическим звоном, в каком-то даже приятном слуху ритме.
- Когда ты планируешь выставить его на Пятерке?
- Недели через две, - Дегель нахмурилась, - Он так любопытен. Вчера почти весь день просидел в архивах. И ни разу не спросил, когда я собираюсь рассчитываться за его клятву.
Маха поняла, что что-то упустила.
- Клятву, дорогая?
Дегель коротко прикоснулась к мнемокристаллу с записью своего голоса.
Максим поймал клинок противника в Скрещение Рога, захват, возможный только парными клинками Единорога, поддев плашмя на зазубренное лезвие меча и намертво заклинив в зазубрине стилетом, ввинтил тело в двойной горизонтальный штопор, выворачивая кисти противника с характерным хрустом, и вышел из прыжка в низкую стойку, почти касаясь пола резко разведенными в стороны руками.
Дегелец взвыл, падая на колени.
- Клятву, Маха. На Вязи. Он видит мир как-то иначе, я не совсем поняла, - Александра улыбнулась в ответ на брошенный на нее самодовольный взгляд, к Максиму вышло еще двое противников, - Он говорит, мир состоит из волокна, вроде тончайших энергетических нитей, и видим на трех уровнях, - Маха кивнула, это не противоречило ее собственному видению, - Последний уровень видимости он называет Вязь. Уровень, на котором виден истинный облик, самая суть предметов или существ. Не поняла я, что за смысл в той клятве, но для него это важно и слова он не нарушит. Он записал ее здесь, - она качнула кристаллом, - Удивительное созданье.
С двумя противниками он вел бой совсем по-другому. Почти не атаковал, с непринужденным изяществом уворачиваясь, низко припадая к земле, высоко подпрыгивая, демонстрируя завидную физическую подготовку и пластику.
- Торговец вернулся в свой мир, дорогая, как же ты заплатишь за покорность своего любовника? – наяда любовалась игрой мускулов на обнаженном до пояса теле и на руках юноши, игрой света в серебристых волосах, кошачьей мягкостью движений, - Пойдешь вместе с ним? Тут могут пройти годы, дорогая, ты все потеряешь. В его родном мире не минуло еще и нескольких мгновений, а здесь уже протекли дни. Сколько еще минет времени, прежде чем он поймет, что ты-то своего слова не сдержишь, дорогая, - Маха медово улыбалась, не глядя на мрачнеющую все больше Александру, она смотрела на Максима, - Это могущественная печать, дорогая, она даст тебе абсолютную власть над ним, но воспользоваться ею ты сможешь, лишь выполнив свою часть уговора.
Этот демон заинтересовал ее. Не так, как Дегель, не помышляющую ни о чем, кроме власти и удовлетворения собственных желаний. Он был так юн, так подкупающе красив и тонок станом… но то, что видела наяда под обманчивой внешней оболочкой заставляло ее дрожать в благоговейном трепете.
- Я не ожидала, что проклятый чародей так резво накопит силы для возвращения в свой мир.
- Ну, дорогая, Алекс, это же люди с Земли, нельзя их недооценивать.
Максим сталкивал нападающих друг с другом, проворней ужа выскальзывая из-под рассекающих со свистом воздух клинков, изредка подзадоривая атакующих безобидными шлепками плоской стороной лезвия по предплечьям, по шее, играя с ними, как кот с мышами, голодно сверкая своими глазищами, довольно скалясь в ответ на короткие ругательства, вырывающиеся у дегельцев. Александра предоставила ему для тренировок собственных стражников. Ей казалось, ее стража обучена обращению с холодным оружием на должном уровне, а оказалось, мальчишка, едва отошедший от анестетиков, обессиленный трехдневным голодом физически и опустошенный сильными чарами энергетически, способен загонять их до смерти или повыворачивать конечности, особо даже не напрягаясь. Это уязвляло ее лично. С другой стороны, этот мальчишка принадлежал ей, а это льстило.
- Маха, если ты опять хочешь что-то…для меня – самое время сказать об этом, - хмуро посоветовала Дегель.
- Ах! Дорогая, ты порой несносна! – Маха требовательно ткнула пальчиком в щеку, Александра без особых эмоций запечатлела на холодной коже поцелуй, - Не тяни две недели, дорогая. Выставь его завтра же. Я нашла ему противника, которого он несомненно прикончит с превеликим удовольствием, - наяда насладилась огорошенным видом Дегель и продолжила, - Я поймала его для тебя, дорогая, этого чародея. Видишь, ты так скоро забыла свою маленькую рыбку, а она о тебе помнит беспрестанно.

В первый раз за многие годы Максим внимательно изучал свое отражение.
То, что он далеко не урод, знал прекрасно, еще со школы. Собственно, именно в школьные годы внешность была той самой важностью, ради которой тратились заработанные за лето деньги. Имидж - все, вспомнился рекламный слоган. Ага, именно так в тринадцать лет и было.

Сколько крови попортило родителям его самоутверждение в драках со старшеклассниками, избравших объектом насмешек и жестоких шуток щуплого на вид пацана, в наивном убеждении, что новенькие в престижном киевском лицее существуют исключительно для потехи выпускников, тем более – смазливые и лишенные ореола крутости предков-бизнесменов. Самоуверенных сынков депутатов и олигархов местного разлива ждало разочарование. Им бы поинтересоваться у бегающих перед ними на задних лапках преподавателей, что за птица этот мелкий, не в меру нахальный восьмиклассник, и каким таким чудесным образом ребенок из простой, среднестатистической семьи, сын учительницы иностранного и госслужащего попал в стены элитной школы? Никому даже в голову не пришло, что можно к тринадцати годам получить КМС по пятиборью и стать желанным приобретением для любой школы, рвущейся поддерживать престиж учреждения-обладателя титулованных многочисленными наградами спортсменов. И что заносчиво-равнодушное отношение к завуалированным угрозам, вовсе не напускное, что он уверен в своих силах, принимая приглашение задержаться после уроков, «обсудить учебный план». Его не отчислили ни тогда, после двух сломанных челюстей, ни через два дня, когда дочка мэра натравила на него своего дружка и незадачливый головорез загремел в больницу с черепно-мозговой. Директор назначил наказание, в виде месяца «воспитательной трудовой деятельности». Пришлось тогда и в столовой на раздаче подежурить, и в спортзале снаряды пообихаживать, и на побегушках у классного руководителя, просто так, на волне опалы, помотаться, но на том все и закончилось. Больше никто ничего «обсуждать» в открытую с ним не стремился. Попытки устроить темную в подворотне, когда Максим уже затемно возвращался домой с тренировок, как-то нелепо проваливались: то кто-то ногу подвернет впотьмах, то наряд, как на заказ, топает след в след за неспешно бредущим по улице пацаном – мистика, да и только.
Переходный возраст – это своеобразный, подростковый ад. Комплексуют по поводу внешности абсолютно все, независимо от социального статуса, успеваемости и признания в своем кругу общения. Максим исключением не был. Там, где надо было доказать превосходство интеллектуальное или физическое – ему равных не было, но на беззлобные подколы одноклассниц, уже вполне сформировавшихся и поглядывающих на «хорошенького зеленоглазого блондинчика» с известным интересом, он не знал как реагировать. Все эти эпитеты, щедро раздариваемые девчонками, вроде «лапочка», «котенок», «симпатюля» выбивали из душевного равновесия куда как эффективнее сдавленного пацанячьего шипения в спину «недомерок», «отморозок», «белобрысый недоносок» и прочее, нецитируемое недовольство среднего слоя учащихся, не попадающих в круги избранных, задающих тон в школе. Точкой кипения стало прилепленное двойняшками из параллельного класса прозвище Эльф. Девчонки активно питали сплетнями образ застенчивого, робкого с девушками пай-мальчика, игнорируя его дурную славу сорвиголовы. Назло вражескому женскому лагерю, он решил сообразно желаемой репутации ославить себя и на фронтах взаимоотношений полов.
Ославился. Более чем. Отец потом неделю разъяснительные беседы по поводу полового созревания проводил. Несколько запоздало, правда, но долг родительский выполнил для успокоения совести.
А в школе к девятому классу он превратился в кумира для всех возрастных категорий. Преклонение перед его персоной достигло апогея.
Впрочем, пыл завоеваний быстро угас, после собеседования с папенькой одной возомнившей себя залетевшей подруги. Все та же дочка мэра, быстро отвернувшая взоры от облажавшегося дружка-одиннадцатиклассника, капитана футбольной команды, отношения с которым льстили ей и создавали «имидж». Футболист был поспешно предан забвению, благосклонность школьной примы осияла восходящую звезду новенького, гормоны напрочь заглушили глас рассудка с обеих сторон. Дородный политический деятель вернул на грешную землю зарвавшегося подростка в короткой, душевной беседе довольно быстро, подкрепив воспроизведенный тонированным джипом и двумя невежливо пригласившими на пару слов амбалами эффект, недвумысленным обещанием инвалидности в случае подтверждения «залета».
Впечатлений от этой беседы хватило до конца учебы, с того момента Максим стал сама осмотрительность, мэровой дочке пришлось удовлетвориться невинными поцелуями и приглашением на выпускной, не подразумевающим ничего кроме медленных танцев и опять же – невинных поцелуев. Но самый главный вывод из своей популярности он сделал – никакие внешние данные не дают права безнаказанно злоупотреблять падкостью на них прекрасного пола. Бесплатного сыра нет. Просто цена написана с другой стороны мелким шрифтом.
Этап формирования моральных устоев завершился вместе с гормональной перестройкой организма.

Теперь зеркало показывало довольно жуткое зрелище. Жертва авиакатастрофы… От пресловутой красоты не осталось и воспоминаний.
Максим со странным безразличием разглядывал свежий, чуть подзатянувшийся шрам, протянувшийся поперек лица рыхлой багровой бороздой, повторяющей нижний контур скул, сплошной линией пересекающей переносицу, загибающейся к вискам.
Надо бы подправить… Это совсем несложно, но необходима энергия биотока. Живого биотока. Много жизненной энергии, которую тут взять попросту негде…
«Жрать», как выразился Груздь, людей Максим не собирался. Но для одного человекообразного ублюдка сделает исключение.
Безумная, умопомрачающая жажда убийства переродилась в расчетливую, мрачную рассудительность. Он всегда был уравновешен и рассудителен. Месть – блюдо, подающееся холодным. Спасибо мировой литературе, хоть и не совсем приятно убеждаться в правдивости аксиом на собственной шкуре.
Он не станет тратить усилия на создание персонального ада для Игоря, нет. Биотоком одного ловчего можно воскрешать мертвых, вдыхать жизнь и восстанавливать уже полусгнившие ошметки плоти…
Некромантией Максим тоже не собирался заниматься. Всего лишь вернуть себе нормальный вид, не более того. Он никогда не работал с живой тканью, подобно ткачам, всего один раз видел, как это делает Искра. И не был уверен, что сделает все правильно. Часть тока может растратиться попусту…
В Центре наплетут что-нибудь родителям, возможно даже вручат рыдающей матери какой-нибудь посмертный орден. Она уверена, что младший сын, как и отец, работает на правительство, в какой-то сверхсекретной организации по борьбе с терроризмом. Но отец дослужился до пенсии, а его, безвременно почившего, назовут героем, похоронят пустой гроб, как обычно в случае подобных ситуаций. Ловчие часто пропадают. Кто навсегда застряет в Прослойке, не рассчитав потраченных усилий, растратив всю энергию на сдерживающий заслон, или переборщив с защитой, спеленавшись так глубоко, что теряется в собственном вакууме. Кто-то не выходит из Промежутка. Когда хоронить некого, закапывают пустой ящик, не открывая, мотивируя изуродованностью трупа после взрыва или что-то подобное.
Неделя. Семь долгих, двадцати семи часовых суток в чужом мире. Временной поток здесь ускорен в сравнении с Землей, дома едва ли прошло более нескольких минут. Груздь не успеет ничего сделать Насте, не успеет даже вернуться, Дегель пообещала его душу Максиму, а она слов на ветер не бросает. Правда, оттенок необъяснимого сомнения он в ней уловил…Нет, Александра не обманет.
Через несколько минут первый бой на Арене. Бой с рабом. Необходимо завоевать благосклонность толпы, устроить зрелище… убить человека. Пару дней назад он был готов убивать. Любого, до кого дотянется, любого, кто прикоснется, хоть на короткий миг. Паника схлынула. Справедливые сомнения наводнили сознание. Не поторопился ли он с клятвой? Теперь назад пути нет. Настолько ли он жаждет добраться до врага, чтобы прочертить кровавую дорожку к заветной цели?
Услужливо всплыли загнанные поглубже воспоминания о нескольких днях сплошного унижения и боли, переворачивающего душу страха, и за себя, и за Настю. Мучительной горечью отозвалось воспоминание о кратком миге волнующей близости с дрожащей от робкого желания ткачихой. Раздавленные наивные мечты, планы на будущее, полное приключений и интригующей неизвестности, вечность вдвоем, в какой-то сюрреалистической борьбе с олицетворенным в туманном образе Древнего злом… Юношеский романтизм. Смешно. Как в другой жизни. Словно не дни, а века протянулись между роковым вечером в разморенной спиртным компании знакомых людей и этим полным отчаянной решимости выжить по чужим, противным его мировоззрению законам мгновения, когда даже убийство не выглядит таким уж чудовищным преступлением.
Так отмирает человеческая душа.
Нет уже злобы на Парочку, не кинувшуюся вопреки ожиданиям на выручку. Нет тоски о навсегда утраченной свободе. Не тревожат даже мысли о родителях, братьях…впрочем, с братьями отношения всегда были прохладными.
Осталась только бережно лелеемая ненависть. Холодная, как ветра Арктики, не задевающая ни единой струны внутри. Нечего уже задевать, все струны порваны. Расчет и предвкушение мести, больше ничего не осталось в вымороженном естестве. И разве еще жажда. Противоестественная, отдающая гнилостным душком отвращения, непреодолимая зависимость, превратившая его в такое же исчадие ада, как и те твари, от которых он десять лет берег Землю. Но те твари были мертвы, существуя за счет чужих жизней, не терзаясь осознанием собственной нечистой природы, а он жив, и самое отвратительное – хочет жить и дальше. Во что бы то ни стало, даже если для этого придется перестать быть человеком.
Плевать. Только бы добраться до врага.
Отвлек звук шагов за дверью.
Маха. Пришла дать последние напутствия.
Максим усмехнулся. Он здорово напугал наяду, но не настолько, чтобы отбить у нее интерес к своей особе. Интерес, не поддающийся классификации, он был ей любопытен просто так, как явление, с которым она никогда не сталкивалась.
Замерла перед дверьми, стоит, мнется, раскладывает мысли по полочкам, чтоб он не увидел чего лишнего. Предусмотрительная какая.
Максим терпеливо выждал, пока она сама откроет дверь и войдет, маленькая, сверкающая чешуей и многочисленными побрякушками, в своем неизменном, развевающемся противоречащим всем законам физики облаке одежды, не скрывающей ни единой черточки точеной фигурки. Порассматривает его, сидящего на полу спиной к зеркальной поверхности стены. Зеркала были везде, в каждом зале комплекса Арены. Они отражали противников во всех ракурсах, чтобы давать возможность следить за каждым движением соперника, предугадывая его действия по напряжению той или иной группы мышц, вырабатывать моторику реакций. Не было зеркал только на самом пропитанном кровью поле, где проводились уже не тренировочные бои, именуемом Кровостоком.
Маха присела рядом, соблюдая дистанцию, достаточную чтобы успеть увернуться от неожиданной попытки физического контакта. Сделала определенные выводы из вчерашних событий.
- Первый бой, это как лишение невинности, - заговорила она, - Как первый глоток крови. Многие не решаются нанести последний удар, жалея поверженного противника, и умирают сами.
Напомнить решила. Знаем, читали.
- Маха, мне известны правила Арены, - сообщил Максим, пытаясь найти в себе намеки на раздражение.
- О, я не сомневаюсь, у тебя рука не дрогнет, - отражающие свет, словно стекло, глаза заволокло мутной дымкой.
Что-то другое она хотела сказать. Недосказанность липко осела в мерцающей сине-зеленой ауре с прожилками бурого и черного.
- Все? – поинтересовался Максим.
Игры в загадки неприятно напомнили Искру.
- Ты переоцениваешь значимость постигших тебя лишений, Перворожденный, - она чуть придвинулась, вытягивая шею, - Здесь ты более уместен, чем мире, который привык считать своим.
Еще одна прорицательница, ну откуда они берутся, эти всезнающие?
- Мне видней, насколько серьезны мои потери, Маха. Дегель в курсе, что ты сейчас здесь?
- О! Ты так уверен в своем положении, - Маха снисходительно заулыбалась тонкими, синеватыми губами, обнажая мелкие жемчужные зубки, - Александра не терпит привязанностей. Как только она почувствует свою уязвимость, она уничтожит тебя, мальчик, не сомневайся. И что тогда ты будешь делать, раб, утративший благосклонность хозяйки?
Хочет разозлить, непонятно зачем ей это…
- Маха, - понял вдруг подоплеку этих речей Максим, с удивлением и неприятным чувством, словно он опять угодил на помост невольничьего рынка, - Ты что, подготавливаешь меня к мысли, что однажды перекупишь? Дорогуша, мне не нравится этот разговор. Не обманывайся и ты, я не вещь.
Наяда гортанно засмеялась:
- Милый мальчик, ты – вещь! Безумно дорогая и красивая. И всю жизнь тебя будут перекупать, пусть выглядеть это будет не торгами, но так и будет, по сути. И согласись, где-то глубоко внутри, тебе льстит это положение. Такова твоя природа. Ты создавался по замыслу инструмента власти, не способный управлять собственной судьбой, ты изначально был предназначен для служения. Не здесь, так в том мире, откуда тебя продали. Уже то, как ты попал сюда, показывает мою правоту – ты вещь, Максим, за которую не жалко заложить и душу…
Она не успела увернуться, увлеклась, поддалась импульсу указать ему его место, а может подвести к мысли, уже приходившей на ум и ему самому – он марионетка в какой-то дьявольской постановке. Но в этот раз не было рядом Дегель, ей не от кого было маскировать свое естество. Хрупкая шея ощетинилась ядовитыми шипами, едва не пробив насквозь руку, остекленевшие глаза словно выпали из орбит, выкатываясь двумя пустыми шарами, налитыми кровью, тонкое лицо раздалось вширь, вздуваясь острым воротником шипастых роговых наростов, наподобие драконьего манжета вокруг вытянувшейся головы рептилии, с оскаленной клыкастой пастью, щелкнувшей в сантиметрах от лица. Вместе со змеиным шипением дохнуло серой.
Максим перекатился в сторону, избегая хлесткого удара тонкого хвоста, выхватывая в кувырке из закрепленных за спиной ножен кривой меч с узким, зазубренным лезвием, стилет уже был в левой руке, отбивая грозящий вспороть половину лица удар выскользнувших на добрых двадцать сантиметров когтей.
- Хорошая реакция, - похвалила Маха, медленно трансформируясь обратно, морщась от неприятных ощущений при втягивании шипов и когтей, - Не надо так делать, мальчик, меня это, право, раздражает.
- Знаешь, Маха, - Максим не спешил убирать оружие, - Я скорее загнусь на Арене или позволю той дряни, что у меня в крови прикончить себя, чем дамся тебе.
- О! Это произойдет не скоро, - ничто в ее облике не напоминало о чудовище, только что вырвавшемся наружу, - Мы все меняемся, меняются наши взгляды. Возможно, ты сам попросишь забрать тебя…впрочем, не будем торопить событий. Я желаю тебе насладиться поединком, постарайся сохранить в нем хоть немного своей души.
Она встала, грациозно оправляя волны клубящейся одежды, тоненькая, блестящая, как покрытая аквамариновой эмалью статуэтка.
Максим выпрямился следом, вкладывая клинки обратно в ножны.
Едва ли он отдавал себе отчет, как выглядит в облачении бойца. В подчеркивающих длину ног узких брюках, заправленных в голенища высоких, армированных легким и необычайно прочным сплавом, сапог. В эластичной борцовке, оставляющей открытыми руки и плечи. Тонкие, кожаные перчатки со срезанными пальцами, перехватывали запястья плоскими металлическими браслетами, венчая тыльную сторону ладони подвижными стальными пластинами. Перевязь наискось пересекла грудь, ремень, к которому крепились чехлы стилета и короткого охотничьего ножа, стянул бедра. Беловолосый, светлокожий, в черном с серебром, с фигурой подобравшегося для прыжка тонкокостного хищника – Маха много бы отдала, чтобы неприязнь исчезла из прозрачного зеленого льда глаз в миндалевидном разрезе тонких век.
Оставшись наедине с растревоженными мыслями, Максим несколько раз пересек обширный, пустой зал, разнося гулкое эхо шагов.
Не понравилось ему это «создавался по замыслу». Перегнула Маха, определенно перегнула с красочностью формулировок.

Дегель сама вывела его на Кровосток, под взорами неистовствующей в кровожадном ожидании разношерстной толпы, долгим, болезненным поцелуем впилась в губы, демонстративно, властно, вызвав одобрительный вой зрителей. Среди рабов у правительницы еще не было фаворитов. Ворота сомкнулись за ней, отрезав Максима от опоясавших воронку Кровостока коридоров.
Вечная ночь, царящая под силовыми щитами лишенной собственной атмосферы Пятерки, прорезалась светом прожекторов, пронзительным, белым, слепящим глаза. Под ногами захрустел спекшийся от крови песок. Максим переключил внимание на массивную фигуру противника, приближающегося с другого края арены.
Мучительно знакомо было крадущееся переступание его ног, чуть ссутулившийся корпус, но щиток маски не позволял разглядеть лица.
Несколько шагов по кругу, животное приноравливание к движению противника. Правая рука неспешно вытягивает из-за спины клинок, по кромке лезвия змеится синий проблеск молекулярной кромки. На тренировках батареи вынимаются из рукояти, иначе отсеченных частей тел не избежать, но на Кровостоке обычная сталь превращается в бритву, с легкостью рассекающую любой материал, как бумагу. Оно прекрасно в сплетении Вязи, это лезвие – пылающий голубым пламенем огненный клинок.
Пальцы левой руки смыкаются на рукояти тончайшего кинжала – у противника круглый щит, он не владеет левой рукой достаточно, чтобы использовать парные клинки.
Он выше, намного шире в плечах и знакомы, так знакомы, до дрожи в сухожилиях, эти рубящие выпады, способные проломить кирпичную кладку, единственное спасение от которых – уворачиваться!
Максим отклонился назад, широкое лезвие противника впустую рассекло воздух, поднырнул под обрушившийся сбоку диск щита, полоснул по открывшейся спине…едва задел, клинок вскользь прошелся по ребрам, лишь вспоров ткань борцовки и оставив длинную царапину.
Толпа взревела. Первая кровь.
Шаг назад, уворот, низко расстелившись над песком, откатится от взметнувшего комья бурой почвы клинка, намного длиннее и тяжелее, чем изогнутое лезвие меча Рога. Стилет бряцнул по выставленному щиту. Еще прыжок назад. Выворачивая тело в воздухе, чуть клацнув подошвами сапог по щитку, закрывшему лицо от удара.
Такие, требующие необычайно развитого вестибулярного аппарата, прыжки у Максима всегда хорошо получались.
Противник глухо зарычал, выругался. Этот голос…
Не может быть...
Максим внутренне содрогнулся от мгновенного, острого узнавания.
Дегель сдержала обещание.
Толпа хрипло выла, в этом реве сливались воедино брань и крики поддержки. Максим продолжал уворачиваться, в один миг, равный удару сердца, нашел глазами ложу Дегель, а там, на ее лице – прочел ответ на пронзившее все естество озарение.
Она выполнила свою часть уговора.
Подарила ему душу врага.
Выбросила еще одного раба в замкнутое пространство Кровостока, предлагая показать, на что он способен в своей ненависти, насколько глубока нанесенная ему рана, как далеко он зайдет в своей мести. Бросила вызов – давай, покажи каждому, что ты делаешь со своими врагами! И, быть может, если будешь достаточно убедителен, тебе найдется место рядом с троном моей кровавой империи…
Волна черной, всепоглощающей ярости затмила разум. Человек умер, рождая сорвавшегося с привязи демона. В прорезях защитной маски вспыхнули алым зрачки существа, созданного с единственной целью – разрушать.
Вилка Скрещения Рога поймала клинок врага, металл преломился с жалким взлязгиванием. Растерявшийся противник отскочил, едва успев отразить стремительный колющий выпад одного лезвия, как второе вонзилось в межреберья, оставляя в пробитом легком смертельный прокол, зашипевший запузырившимся кровью воздухом, тут же другой клинок прошелся по внутренней стороне запястья сжимающей обломок меча кисти, рассекая связки, проткнул вцепившуюся в крепление бесполезного уже щита ладонь.

Игорь захрипел, падая навзничь, сбитый с ног подсечкой своего невысокого, верткого противника, уже узнав, так же, как за миг до этого узнал тот его самого. Невозможно не узнать эту стремительную ярость старшего ловчего, неоднократно повергавшую в восхищенный трепет еще во времена совместных охот…

Максим сорвал маску со своего обезображенного лица, иступленно пригвоздил плечо врага к земле длинным, зазубренным клинком, вынуть из раны который можно разве что вместе с сухожилиями.
Ни на секунду не смолкающий, возбужденный рев грозил превысить звуковые барьеры, зрители впадали в экстаз, подобный наркотическому трансу, многоголосый вопль отчетливо сложился в одно-единственное слово – «Смерть!»
За щитком маски противника скрывалось такое же, изуродованное шрамом лицо человека, обрекшего его на рабство, повернувшего его судьбу в неожиданное, разрушительное русло, переломавшего, отобравшего право на человеческую жизнь, возомнившего себя достаточно могущественным, чтобы безнаказанно лишить души и обречь на унижение, адские муки и смерть, в угоду своему прогнившему естеству…
- Мертвые пчелы гудят, Игореха, - прошипел Максим в это искаженное страхом ненавистное лицо, стягивая перчатку, преодолевая брезгливость, стискивая пальцами судорожно дернувшуюся гортань, - Но тихо-тихо…
Это действительно было похоже на первый глоток крови. Это и было первым глотком настоящей крови. Не солоноватый вязкий кисель, дающий временную разрядку, а эйфория от хлынувшей по волокнам облика жизни…чужой жизни. Безумие убийства, самый запретный, самый сладкий плод, тающий со вкусом отравленного меда болезненной неги, разливающейся по венам. Едкой, как кислота, мучительно терпкой и свежей, как молодое, еще играющее вино.
Максим стервятником склонился над поверженным врагом, наслаждаясь стынущей на чернеющем лице смертью, глядя в остекленевшие от боли гагатовые провалы остановившихся зрачков, отражающих его собственное лицо, с которого стремительно сходил вспухший рубец. Воспаленная кожа бледнела, сглаживалась, коллоидные спайки рассасывались, очищая белокожий, неподвижный лик вкусившего чужой жизни Жнеца.
Когда он, наконец, оторвался от ссохшегося мертвого тела, от серого комка смятых, разрушенных нитей Истинного облика, под протяжный, ликующий вой, обернувшись к торжественно восставшей со своего черного трона в королевской ложе Александре Дегель, в центре слабо светящейся насыщенной желтоватой зеленью радужки все еще горели алым сузившиеся в точки зрачки. Алебастровую маску прекрасного лица пересекала только тонкая темная нить, траурное тиснение, навечно запечатлевшее проклятье на отравленной ненавистью, проданной душе.
Не проронив ни звука, он подобрал отброшенную маску, вернулся к трупу, помедлил мгновение и резко выдернул зазубренный клинок из тела. Останки осели, рассыпались черным прахом - взвилось облачко серой пыли, зыбко качнувшееся вслед удаляющейся к медленно распахнувшимся воротам Кровостока фигуре убийцы.

- Поздравляю, дорогая, - мурлыкнула Маха, обвивая рукой шею Дегель, холодя кожу своим дыханием, - Теперь он полностью твой. Но, Алекс, милая, не забывай, кто его тебе подарил.

5.

То, что творилось в мире, жрецы называли «Темное Время». Именно так, с большой буквы. Передел территории, государственные перевороты, бесчисленные мелкие войны – благодатная почва для развития пиратства и работорговли.
Пираткой Анна себя не считала. Так, перебивалась с контрабанды на вполне легальные перевозки, изредка позволяла себе незначительные грабежи мелких торговых судов. Старалась не светиться. К работорговле относилась с неодобрением, но деньги за транспортировку «живого товара» брала без лицемерной маски брезгливости. Золото не пахнет. А дочке в цивилизованной части мира за учебу платить надо. Нечего девочке, подобно своей мамаше, со всякой швалью якшаться, приключения на непутевую голову искать.
Положа руку на сердце, Анна признавалась себе, что иначе не мыслит своей жизни. Она могла до бесконечности сетовать на судьбу, изводя нытьем своего сожителя, спокойного, как удав, титанийца, но в итоге соглашалась с его невозмутимым: «Ты что, на пороге климакса? Ты это брось, мать, не наводи смуту». Хороший он, ее Аттон, и пилот первоклассный, лучшего во всем Внутреннем Кольце не сыскать.
«Кассиопея» досталась Анне от покойного мужа, законопослушного торговца с лицензией и прочей грамотой. Во время очередного рейса с грузом какой-то экзотики он и пал в бою с наглеющими все больше пиратами, лишившись и груза, и жизни. А корабль остался. Прорешеченный основательно, помятый, но в целом на ходу. Погоревала вдова с полгода, пооббивала пороги социальных служб, да и решила брать судьбу в свои руки. У государства своих проблем хватает, пиратом больше, пиратом меньше. Перерегистрировала в торговой гильдии «Кассиопею» на свое имя, обновила лицензию и пошло все, как по маслу. А потом в коротенькой стычке с патрулем познакомилась с беглым каторжником с Титана, золотокожим и золотоглазым великаном, сразившим одинокую контрабандистку бархатным голосом и недюжинным талантом пилотирования. В общем, жизнь удалась. И дочку, пятнадцатилетнюю Карину, удалось пристроить во вполне заслуживающее уважения учебное заведение на Селене, и определенную репутацию в обоих лагерях законного и не очень промысла заработать.
В узком кругу «коллег» по не совсем законным операциям ее знали с самой лучшей стороны, по-своему даже уважали. Именно там и намекнули на весьма прибыльный заказ. А самые прибыльные заказы, как ни прискорбно, связанны как раз с работорговлей. У Анны были выходы на одни из самых крупных черных рынков, а благодаря чутью Аттона – связи с наиболее известными скупщиками «мяса». Она этим не гордилась. Но и нос не воротила лишний раз.
- Ну, что опять? – не выдержал Аттон, наблюдая ее молчаливое метание по каюте.
Анна вздохнула. Уселась рядом с ним на койку, взяла в руки широкую ладонь.
- Может ну его? Не хочу связываться с чужаком.
- Анюта, если Такур говорит чисто, это именно то и значит. Купишь Карине машину, она весь год о ней мечтала.
- Да я не о том. Ну, нутро возмущается, понимаешь? Он же не где-нибудь хочет сбыть товар, на Дегеле, знаешь, что это означает?
- Знаю.
- И тебе не жутко?
- Жутко, родная, а что?
- Чурбан. С Дегеля попадают или на цепь, или на стол. И как по мне – лучше уж на стол.
- Сколько единиц он продает?
- Одну. Но цену собирается заломить, как за дюжину. Говорит, его товар уникален.
- Аня, не думай о странном, - попросил он, обнимая, - Старческие сантименты? О душе решила задуматься?
- Какая уж тут душа, - отмахнулась она, - Просто как вспомню, что там с людьми делают - мороз по коже.
- С товаром, - поправил Аттон.
- Ага, - уныло согласилась Анна, - с ним самым.
Дегель был синонимом преддверий Ада. Планета-рынок, облюбованная поставщиками кровавых и плотских развлечений на Внешнее Кольцо, где жизнь ценилась не более куска хлеба, а кое-где и менее. У проданного на Дегеле не было шансов прожить более пары месяцев. Людей продавали на органы, на мясо и кровь, в публичные дома и на арены. И многие во время торгов молились своим богам быть пущенными просто на мясо, чтобы умереть быстро.

Встреча с заказчиком состоялась вечером, в порту, в одном из злачных заведений, наплодившихся в доках за последние пять лет расцвета нелегального бизнеса. Он ожидал ее у барной стойки, потягивая желтоватую жидкость из высокого стакана. Огромный, смуглый и мрачный.
Чужак представился Игорем, выглядел он необычно в странного качества одежде и по виду походил на велийца, но говорил без акцента.
- Анна, - представилась женщина, - Я слушаю.
- Я планирую получить за свой товар полмиллиона золотого эквивалента, - он хищно повел горбатым носом, как будто принюхиваясь, - Ваша четверть.
- Треть.
- Анна, - чужак нагнулся к ее уху, - Я знаю цены. Четверть.
- Это Дегель. Треть.
Он пожевал нижнюю губу:
- Возможно ли как-то повлиять на сферу распределения?
- В смысле?
- Товар не должен уйти на мясо.
Анна внимательно посмотрела на чужака:
- Что вам известно о Дегеле?
- Достаточно. Вы получите половину, если он попадет к любителям красивых мальчиков.
Урод.
Анна заколебалась. Двести пятьдесят тысяч. Можно отойти от дел, купить себе маленькую планетку на окраине Внутреннего Кольца.
- Договорились. Когда товар будет у вас на руках, найдите в доках «Кассиопею».
- Товар уже на руках, - Игорь сделал знак бармену, немедленно наполнившему его стакан пойлом, близким оборотами к чистому спирту, - Мы можем отправиться в ближайшее время?
- Через час. Устроит?
- Вполне.
Выходя из грязной портовой забегаловки, Анна убеждала себя, что поступает так ради дочери.
Аттон поджидал возле «Кассиопеи», меланхолично бросая крысам кусочки хлеба. Ну, любил он крыс.
- Сколько?
- Пятьсот тысяч на старте. Половина наша, - она запнулась, - Тоша, он хочет сбыть товар живьем.
Аттон покачал головой:
- Плохо. Я мало кого знаю на Дегеле…
- Аттон! – закричала Анна, - Он хочет, чтобы человека купили для борделя!
- Не ори. Ты же все равно согласилась, - урезонил Аттон, - Не надо делать из меня монстра. Я пытаюсь мыслить конструктивно. Половина, если товар уйдет в бордель?
Она молча кивнула. Действительно, чего орать, если уже согласилась.
- Маха сейчас отирается на периферии. Можно через нее. Маха не жадная, удовлетворится парой сотен.
- А-а, как знаешь. Пойду, снимусь с учета.
Анна развернулась и побрела в сторону диспетчерской.
Не пахнет золото? Ну-ну.
Чужак явился ровно через час. На плече он нес завернутое в плотную ткань человеческое тело. Худое и легкое. Руку на отсечение – подросток.
Анне стало не по себе.
- Куда? – спросил Игорь, качнув головой на свою ношу.
- Вниз, там грузовые отсеки, - Анна махнула рукой на крышку люка в полу.
Аттон возился с приборами, игнорируя происходящее. В принципе, так и надо. Но от мысли, что она посредничает в обречении живого человека на самую страшную и мучительную смерть, становилось так паршиво.
- Тоха, - позвала она, когда пассажир скрылся в недрах судна, - Скажи, что я не бездушное адское отродье. Все ведь крутятся как могут, правда?
Титаниец воззрился на нее своими золотыми очами с самым неподдельным недоумением:
- Да ты чего, Анюта? Столько уже возили-перевозили и как с гуся вода, а тут нюни распустила. Ну-ка, скажи мне, кто попадает на черные рынки?
- Да ну тебя!
- Бездомные. Калеки. Проигравшиеся в пух и прах. И перестань хандрить! Подданный Колец на невольничий рынок никогда не попадет.
- Пираты и дезертиры попадают, Тоха. И дикари с незарегистрированных планет. Не нравится мне этот Игорь.
- Дикари на то и дикари. Глупые и неосторожные пираты попадают, не путай. Мы с тобой законопослушные граждане. Тебе с этим велийцем детей крестить? Угомонись, Кошка, а то я по твоей милости настройки собью.
Анна притихла. Ну и пусть его. Последняя сделка. Пошла она, та не вовремя заговорившая совесть.
«Кассиопея» мягко оторвалась от поверхности стартовой площадки, остроносая птица, пронзающая жиденькую атмосферу Ямы, негласной перевалочной пиратской станции, официально – спутника Мегры, оплота Патрульной Службы. Да, у пиратов своеобразное чувство юмора.
Игорь появился в рубке управления через час после отбытия. Поразглядывал вывороченные из под обшивки провода.
- Сколько добираться?
Анна развернулась вместе с креслом второго пилота:
- Еще пятнадцать часов. Устроились?
- Да, у вас тут довольно мило, - он криво ухмыльнулся.
А ведь чужак, пожалуй, крупнее титанийца.
«Кассиопея» не была изначально торговым судном. Это Корт, царство ему небесное, посносил внутрение переборки жилых отсеков прогулочного катера, превратив некогда уютную утробу в еще один грузовой отсек.
- Голодны?
- Я – нет. А вот мой…товар, пожалуй, стоит накормить.
Анна кивнула, покидая кресло.
- Я принесу.
Она не собиралась проводить экскурсий по кораблю, тем более что запасы провизии хранились в одном помещении с оружием. Исключительно в целях экономии места. Там же они с Аттоном спали, там же находились все их личные вещи.
Аттон сосредоточенно прокладывал курс обхода, даже головы не повернув на постороннего в рубке.
Точно что, удав. Сытый и пока благодушно настроенный.
Выгребая из стенного ящика плитки шоколада, галеты и жестянки с протеиновыми коктейлями, Анна в который раз задумалась об автоповаре. И недорого же, почему бы не установить? Лень-матушка. Подать заявку, пройти сканирование, промаяться с прорвой всякой бумазейной волокиты – автоповар агрегат капризный. Нет, уж, не надо. Мы и на галетах проживем!
Спустившись на первый грузовой уровень и никого там не обнаружив, женщина озадачилась. Неужели чужак облюбовал второй, действительно предназначенный для багажа?
Просторный пневматический лифт, свободно вместивший бы небольшой самолет, бесшумно заскользил на второй уровень, остановился, развел перед Анной защитные пластины, утопив десятидюймовые листы стали в стенах.
Второй уровень представлял собой коридор, с ячейками багажных ангаров. Всего их было семь. Последний, седьмой, расположенный в самом конце, предназначался для всякой хрупкой мелочи, от посуды, до редких растений или живых организмов и более всего напоминал жилое помещение.
В замкнутом пространстве эхо гулко разносило хриплый полушепот, в котором Анна безошибочно угадала голос заказчика. Источник звука находился в дальнем, седьмом отсеке, проникая в коридор через неплотно закрытую дверь.
Анна замедлила шаг, вслушиваясь в странно звучащую, но смутно знакомую речь, одно из древних наречий Земли, прародины человечества, на основе которого развились многие современные языки. Впрочем, понять его было можно и, чем ближе подходила она к отсеку, тем отчетливее слышались слова:
- …пожалею. Нет, Макс, ты свое получишь! Боишься, упырь? Бойся…Тут нет тока в волокне, Макс, тебе придется людей жрать. Так-то. Но ты же гуманист, Горов. Тебя на куски будут рвать, а ты не посмеешь убить…
Она осторожно заглянула в освещенный проем и обомлела от открывшегося зрелища.
Игорь сидел на расстеленном куске материи, той самой, в которую был завернут его «товар», облокотившись на стену, широко разведя согнутые в коленях ноги, между которыми полулежал, запрокинув голову, прижатый к груди велийца одной рукой, странно неподвижный, бледный юноша. Альбинос? Свободной рукой Игорь перебирал его молочно-белые, коротко остриженные волосы, гладил красивое, бесстрастное лицо. Скользил пальцами по открытой шее, передавленной под четким треугольником подбородка тонкой металлической цепочкой. По обтянутым тканью черной футболки плечам. Росту в мальчишке было, метр семьдесят пять - восемьдесят и весу не больше семидесяти килограмм. Даже меньше, скорее всего. В объятьях здоровяка велийца, он выглядел хрупким и каким-то ненастоящим. Из штанин необычного покроя брюк, тесных на бедрах, но свободных по всей длине ног, выглядывали босые ступни, по-женски изящные.
- Я уже рассказывал, что с тобой будет? – бормотал Игорь сквозь зубы, склоняя лицо к впалой щеке юноши, шумно втягивая воздух, - Ты выживешь, тварь, и будешь жить там, каждый день мечтая о смерти, - он накрыл ртом бескровные губы и по худощавому телу пробежала едва заметная судорога, - Тошно тебе, Макс? Видел бы ты свои глаза, упырь…
Анна постучала в переборку, стряхивая оцепенение. Сексуальные пристрастия заказчика ее не касаются.
- Шоколад, галеты, жидкость, - тряхнула она пластиковым пакетом с едой и кивнула на парализованного непонятно чем юношу, - Товар?
Игорь подтянул пленника повыше, поворачивая на вытянутых руках лицом к себе. Голова мотнулась из стороны в сторону, подбородок уперся в грудь.
Стало видно, что цепочка скрещивается концами между лопаток, обвивая заведенные за спину руки от локтей до запястий.
- Хорош?
- На арену не попал бы, - Анна кинула пакет на одеяло, присела у противоположной стены, - Мелкий.
Игорь глухо рассмеялся, прикладывая к плечу светловолосую голову, освобождая от пут худые руки с длиннопалыми кистями:
- Это змея, Анна. Как у нас говорят, маленький, да удаленький. Знаешь, что это? – он мотнул цепочкой, оборачивая несколько раз вокруг шеи пленника освободившиеся концы, - Плеть Покорности. Удавка для упыря. Или для демона. Ты веришь в демонов, Анна?
- Я верю в золото. С демонами пусть Жрецы разбираются.
Велиец покачал головой:
- Нельзя снимать с него Плеть. Он высосет все, в чем есть хоть капля жизни и сбежит.
Анна недоверчиво покосилась на мальчишку.
- Поэтому он такой отмороженный? Из-за Плети?
Игорь сжал предплечья безвольно обвисших рук - тонкие пальцы «демона» чуть шевельнулись - еще раз поцеловал в губы и оттолкнул, роняя навзничь. Тот упал на решетку пола, чудом не разбив голову, как сломанная кукла, подвернув ноги.
«Товар», твердила себе Анна, разглядев на неподвижном лице раскосые светло-зеленые глаза, светящиеся такой ненавистью, что вдоль позвоночника пополз холодок, а желудок подскочил к горлу. За четырнадцать лет пиратской деятельности она всякого насмотрелась, и различного качества ненависти видела предостаточно, но то, что обещал своему мучителю этот пылающий каким-то потусторонним огнем взгляд, заставляло дрожать от страха, невзирая на очевидную беспомощность жертвы.
- Я слышал, на черных рынках свои способы вселить покорность хоть в человека, хоть в черта.
Анна перевела оторопелый взгляд на Игоря:
- Да, Маска. Процедура болезненная и лицо, в общем, портит. Остаются шрамы. Но многие даже находят в этом дополнительную привлекательность. И раба сразу видно.
- Отлично, - он навис над распластанным на полу пленником, переходя на земное наречие, - Слышал, Макс? Подпортят тебе твою бабскую морду!
Анна задавила в себе зарождающееся сострадание:
- Это его имя? Макс? После торгов, скорее всего, дадут другое, - она встала, собираясь уходить.
- Ага. Максим, - велиец с тенью непонятного раскаяния на лице сгреб мальчишку в охапку, привалился обратно к стене, снова прижав к груди, словно не замечая, как вздулись под бледной кожей на слабо дрогнувших руках жилы, напряглось все его тело, обозначились под тонкой тканью футболки жгуты и узлы сухих мышц, а лицо медленно исказилось от омерзения, - Ма-акс, - протянул он, елозя носом за ухом своего пленника, - Свернуть бы тебе шею…- медвежья лапа Игоря сомкнулась на горле юноши, сдавила и тут же разжалась, подтянула пакет с пайком, - Ну, что, начальник, перекусим? А то еще скопытишься с голодухи…а-а, черт! Ты же жрать не можешь! Ну, ничего, водички похлебаешь…
Анна с облегчением покинула нижний уровень, оставляя чужака наедине со своей жертвой, которая, похоже, ненавидела его так же сильно, как он желал. Ее это все не касается. Все, о чем следует беспокоиться – получить денежки и убраться восвояси.
- Не понимаю, - пожаловалась она Аттону, мечтательно прикрывшему глаза в кресле, - Вот ты, если имеешь что-то очень дорогое для себя, станешь от этого избавляться? Да так, чтоб уничтожить?
- Кошка, не ерунди.
- Наш пассажир над своим товаром трусится, из рук не может выпустить. И хочет сдать в бордель. Обалдеть.
- Красивый? Товар.
- Не то слово, Тоха, - Анна нежно поцеловала титанийца, уловив в любимом голосе ревнивые нотки, - Ума не приложу, откуда они оба взялись. Велиец его начальником назвал. Интересно, да?
- Анна, - Аттон открыл глаза, подозрительно уставился. Анной он ее называл только в случае крайнего изумления, - Ты это брось, мать. Любопытство кошку погубило.
Они посидели молча, обнявшись, наслаждаясь теплом друг друга сквозь ткань комбинезонов. Автопилот мерно попискивал, отсчитывая расстояние.
- Тоха, ты веришь в демонов?
- Чего?!
- Ну, в могущественных существ из иных миров?
- Это пассажир наш демон, что ли?
- Нет, Тоха, это груз наш – демон. Упырь. Так Игорь говорит.
- И как же это могущественное существо в рабы угодило?
- А он его Плетью Покорности скрутил.
- Чем?!
- Мне показалось – обыкновенная серебряная цепочка. Только ты бы видел этого пацана, Тоха. В лице ни кровинки, волосы белые-белые, мне даже померещилось – альбинос, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может. Помнишь, на Гиене?
Аттон прекрасно помнил Гиену, широкоизвестный мир Внешнего Кольца, обиталище дико мутировавшей расы кровососов, основных покупателей Дегеля по части крови. Серебро вызывало в их крови какую-то реакцию, отмирание тканей. Они с Анной не биологи, толком не поняли. Но только серебром и можно было остановить озверевшего от гемоглобинового голода гиенийца.
- Так товар с Гиены?
- Да нет же! Просто похож. Помнишь, какие они? Смотришь и насмотреться не можешь.
- Насмотрелась? – хмыкнул он.
- Балда, - Анна потерлась щекой о его плечо, - Насмотрюсь еще. На торгах. И ты насмотришься. Тоха, тебе их жалко? Товар?
- Опять за свое? Все, мать, последняя ходка. Пора тебе на пенсию!
- Пора, - согласилась она, - Купим себе кусочек рая и будем боговать до самой старости, да?
- Да, Кошка, да. И Каринке пару городов на Селене купим. И приют для жертв репрессий откроем. И храмовникам во искупление грехов своих что-нибудь построим. Хотя, нет, - тут же поправился он, - На все наши грехи никаких пожертвований не хватит. Пошли в койку? – предложил без перехода.
Чудо золотоглазое.
- Пошли, Тоха. А то лететь еще и лететь, а в голову лезет что попало…

Дегель выглядел зловеще даже с орбиты. Темный диск, заполнивший экраны, казалось окружен был темной же, гнилостной аурой. Исполинский комплекс черной грибковой плешью расползся поверх полярной шапки Южного полюса планеты. Четыре Двора – Кровавый, Мясной, Плотский и Бойцовский соединялись узловатыми километровыми жилами построек, заключенных в герметичные трубы. Температура воздуха снаружи колебалась от минус ста пятидесяти до минус трехсот. Теплокровная жизнь не просуществовала бы за пределами комплекса и минуты.
С Махой Аттон связался по специальному каналу связи еще с орбиты - высокородная наяда развлекалась на одном из спутников Дегеля, Пятерке, превращенном предприимчивыми дегельцами в развлекательный центр.
Пятерка заслужила свое название разнообразием предоставляемых услуг, воплощая мечту неотягощенных моральными принципами прожигателей жизни - наркоманов, садистов, азартных игроков, кровососов и каннибалов. Одна из самых знаменитых Арен располагалась там же. Гладиаторы Пятерки, выживающие хотя бы один сезон, стоили сумасшедших денег. Очень часто товар с Дегеля уходил прямиком на Пятерку, только самый качественный, отобранный лично Александрой Дегель, хозяйкой этой клоаки Внешнего Кольца, по имени которой и был назван знаменитый невольничий рынок. Были там и гнезда разврата, их хозяева так же предпочитали пополнять быстро пустеющие комнаты с «девочками» на Плотском Дворе, но заведения Пятерки, закупающие на Дегеле людей для плотских утех, сильно отличались от обычных борделей. Самая больная и изуверская фантазия там облекалась реальностью. Нередко оплаченная на ночь шлюха не доживала и до полуночи. Накачанные анестетиками, чтобы не терять сознание от боли, уже не осознающие себя людьми, рабы умирали каждый час в затемненных камерах, и каждый час привозили новых.
Маха баловалась слабенькой наркотой и любила наблюдать за играми гиенийцев. Кровососы умиляли ее трепетной привязанностью к своим «деткам», людям, добровольно согласившимся быть их донорами, и привлекали злобной вампирической красотой. А они были очень красивы и, даже случайно убивая кого-то из «деток» очень красиво огорчались с недоумением на тонких, бескровных лицах.
Лет двадцать назад Маха претендовала на престол в своем родном мире, Лагуне, царстве расы амфибий, но, слишком молодая, всего лишь восьмая дочь заявляющей права на наследие династии, она была оттеснена двоюродным братом, ныне и царствующим Ахором Вторым.
Теперь она коротала свой век в развлечениях, вхожая в любые слои общества, не гнушающаяся знакомств, могущих как-то разнообразить существование неудавшейся правительницы. В этом году она отметила свой восьмидесятый день рождения и выглядела по человеческим меркам лет на двадцать. Продолжительность жизни наяд составляла около четырехсот лет, Маха была совсем юной и по-юношески жестокой и беспринципной.
Порт Дегеля по претенциозности мог бы поспорить с королевскими доками Селены, столицы Внутреннего Кольца, если бы не мрачные темно-бордовые тона облицовки ангаров, черная эмаль на доспехах стражников, не заполонившие пространство, пестреющие латками суда контрабандистов рядом с изысканными по дизайну легкими катерами мелких князьков, прибывающих в поисках пополнения для своих гаремов, приземистые модули работорговцев, выгоняющих из отсеков группы живого товара, если бы не патрульные катера, свидетельствующие, что в этой части мира законы морали не действуют, милосердие – пустой звук, золотой эквивалент – единственный Бог.
Анна проставила у диспетчера учетные метки, оплатила стоянку судна и вернулась к выходу из доков, где дожидались ее Аттон с Игорем.
Велиец держал свой товар на руках, уже не пряча в материю, оставшуюся в помещении на втором уровне грузового отсека «Кассиопеи». С какой-то ревнивой злобой он зыркал на идущих мимо работорговцев и потенциальных клиентов невольничьего рынка, бросающих заинтересованные взгляды на его пленника. Аттон невозмутимо курил, выпуская дым через ноздри, изредка кивая в ответ на приветствия знакомых.
- Маха ждет нас на Кровавом Дворе, - сообщил он, отправляя окурок в черную каменную урну, - У нее встреча с гиенийцами, потом два часа до отбытия на Пятерку. Я тут встретил кое-кого, наш коттедж сейчас свободен.
Анна молча кивнула. Да, о жилье на пару-тройку дней стоит подумать. Маску будут накладывать около суток, еще сутки будут рубцеваться шрамы и пусть сутки на торги.
Она с сожалением глянула на лицо Максима. Уже завтра его пересечет широкая багровая полоса, от виска до виска, по скулам через переносицу. Поперечный рубец вспорет посередине красиво очерченные губы. А послезавтра под левой ключицей появиться тавро Дворов, двойной контур черного трилистника, означающий, что это тело, душа и разум принадлежат хозяину, по слову которого он должен будет жить до самой смерти. Более чем мучительной смерти.
Аттон уверено повел, рассекая могучей фигурой разношерстную толпу на улицах миниатюрного мегаполиса. Анна замыкала шествие, уперев взгляд в спину Игоря, иногда поглядывая на свесившуюся с его левой руки голову. Сейчас, в дневном свете она рассмотрела, что волосы юноши совершенно седы. Сколько ему лет? Семнадцать? Восемнадцать? Он выглядел не намного старше Карины, в любом случае ему не может быть больше двадцати…
Что же они делают?! Это ведь не проигравшийся до последней нитки картежник, последней ставкой которого стала собственная жизнь! Не бездомный калека, попавший в облаву санитарных служб, не облажавший грабитель, пойманный работорговцами раньше Патруля! И уж меньше всего он походил на дикаря с какой-нибудь отдаленной планетки за Внешним Кольцом. Велиец собирался продать его в угоду своей жестокости, чтобы избавиться от самого напоминания своей порочности, которой он поддался с нескрываемым наслаждением и которой страшится с отвращением не меньшим, чем отвращение, вызываемое его ласками у предмета своей страсти.
Идти на попятный поздно. Маха ждет, уже освободив окно для этой встречи, предупреждены хирурги, уже готовящие операционную для особого, редкого товара. Аттон подошел к делу со своей обычной педантичностью, механизм взаимовыгодной для всех сделки запущен.
Для всех, кроме задыхающегося под Плетью мальчишки, единственным преступлением которого стала его красота. Может, он и был демоном, способным уничтожить все живое вокруг, но сам Игорь, думая, что пиратка не понимает его слов, назвал Максима гуманистом, насмехаясь над его неспособностью убить человека.
Анна еле сдержалась, чтобы не закричать титанийцу, что все отменяется, что они немедленно покидают Дегель и к черту ту четверть миллиона! Но даже если Аттон послушает, даже если Маха пожмет с недоумением чешуйчатыми плечами и предупредит, чтобы не дергали больше попусту, велиец уже здесь, на черном рынке. Он обойдется и без них. Его жертва в любом случае обречена. Единственное, что она сейчас может сделать для парнишки – устроить так, чтобы он попал на Арену. У человека там нет шансов, но демон может и выжить.
Коттедж, который они привыкли считать «своим» располагался в перешейке между Бойцовским и Плотским Дворами. Небольшой, двухэтажный дом, просто обставленный, нашпигованный всей необходимой для того, чтобы чувствовать дыхание цивилизации, техникой. Аттон переговорил с арендатором, пока Анна нежилась в душе и боролась с угрызениями вконец разбушевавшейся совести, заключил договор о съеме на трое суток и, закрыв за дегельцем дверь, вернулся в нижний зал, где Игорь устроил неподвижное тело парня в одном из четырех кресел по углам квадратной комнаты, а сам вышел на балкон покурить.
Титаниец отнюдь не был так бесстрастен, как привыкли считать окружающие и сомнения Анны заронили семена и в его душу. Но он с присущей уроженцам Титана чуткостью намного раньше угадал истинные причины странного требования продать юношу на потеху сладострастных завсегдатаев борделей.
Он вышел на балкон, плотно притворив за собой звуконепроницаемые створки.
- Кто тебе этот мальчик? – прямо спросил Аттон, разглядывая профиль велийца.
Игорь сплюнул вниз, бросил, не поворачивая головы:
- Это мой товар.
- Я не собираюсь читать нотаций. Интересно. Оттого, что ты скажешь, ничего не изменится, через шесть часов за твоим товаром придет хирург.
- Отвали, чероки.
Аттон не понял, что такое «чероки», но уточнять не стал. Даже если это оскорбление, оно теряло смысл для того, кто его не понял.
- Там, откуда ты пришел, вы были равны.
- Да, пират, мы были равны, - зло процедил Игорь, - Я тебе даже больше скажу, он был сильнее меня, выше по положению, лучше во всем! Упырь чертов. Любимец народа.
В стекло постучали. Анна вышла из душа, хмуро смотрела на возлюбленного с той стороны перегородки, уже одетая, с влажно блестящими волосами. Качнула головой, предлагая выйти к ней, и отошла вглубь комнаты.
- Не думать о странном? – зашипела она, едва Аттон приблизился, - О чем ты там выспрашивал?
- Спокойно, мать. Провожу независимое расследование.
- Проводит он. Маха звонила. Сказала, уже освободилась, ждет в «Клетке». Она хочет увидеть товар и отдать его медикам.
- Тогда не будем терять времени.
- Тоха, я не хочу, чтобы Игорь шел с нами.
Аттон попробовал угадать, что она задумала, но Анна могла при желании закрывать душу.
- И что? Это его товар.
- А Маха – наш посредник.
- Вот и скажи велийцу об этом.
Она как-то странно посмотрела на балкон, где Игорь уже докуривал сигарету:
- Он не велиец, я полдня голову ломала. Тоха, я думаю, они с Земли.
Вот это уже не смешно.
- Кошка, Земли больше нет, ты что, в школу не ходила?
- Господи, Тоха! Не с современной Земли! – она быстро зашептала, - Ты сам подумай. Одежда, речь, Игорь говорит со своим пленником по-русски, я знаю, у меня диплом лингвиста. О чем все время храмовники бубнят? Творцы реальности из далекого прошлого, иногда заглядывающие сюда.
- Анна. Ты слишком увлекаешься религиозными публикациями. Ну и как они сюда попадают?
- А я знаю? Короче, придумай что-нибудь. На встречу с Махой мы идем сами.
- Кому-то надо остаться.
- Значит, останешься ты.
Они, не сговариваясь, опустили глаза на кресло, возле которого стояли.
- Я…- слова застряли у Анны в горле, такой немой мольбой светились глаза юноши, - Мы постараемся помочь.
Аттон сжал ее локоть, зашуршали створки балконных дверей. Вспыхнувшая было надежда, погасла, замерцала пронзительной зеленью из-под длинных ресниц ненависть, когда Игорь встал рядом, вперив в Анну вопросительный взгляд:
- Что-то случилось? Что с лицами?
- Мелкое недоразумение, - взял на себя инициативу титаниец, - Маха не хочет светиться перед посторонними. Анна сама покажет ей товар.
- Да ну? – Игорь растянул полногубый рот в саркастической ухмылке, - Мой товар она увидит только с моих рук.
- Значит, она его не увидит. Если не увидит Маха, не увидит никто из местных. А заезжие интересуются только мясом, - жестко обрубил Аттон, - Непонятно как-то, землянин. Ты продавать сюда приехал или глазки строить? Маха с Дегель под ручку на Арену ходит, заденешь ее, сам попадешь на Мясной Двор. Ясна расстановка сил? Это Дегель, землянин. Его хозяйка здесь – Бог, ее любимчики – наместники ее воли. И если Маха хочет увидеть товар без хозяина, значит надо радоваться, что она не хочет слить заодно и продавца.
Игорь побледнел, с сомнением переводя взгляд с Анны на титанийца и обратно.
- Плеть не снимайте, - он присел перед Максимом, на миг показалось, сейчас обнимет, - Без кидалова, - смерил обоих насмешливым взглядом, - Додумались все-таки. Одного не учли. Кое-кто сейчас на Селене приглядывает за милой девчушкой, мечтающей стать врачом и спасти мир от всех болезней. Такая хорошая девочка. Похожа на маму. Изабель, - он посмаковал имя, наблюдая, как меняется в лице Анна, - Подумай, пиратка, стоит этот упырь таких усилий? Показывай его Махе, Анна. Но помни, это мой товар. Мы поняли друг друга?
Анне показалось, что ей со всего размаху дали под дых. Она ухватилась за руку Аттона, чтобы не пошатнуться, готовая убить, если землянин посмеет сказать хоть одно слово угрозы в адрес дочери.
- Поняли, - выдавила она, дрожа от материнской ярости и страха.
Никто не знал, где живет Карина, никто не знал, как она выглядит и о чем мечтает…никто не знал ее настоящего имени. Как?! Как эта тварь узнала?!
- Это блеф, - уверенно сказал Аттон, когда они за пределами дома укладывали неподвижное тело Максима на заднее сидение присланной Махой машины, - Никого у него нет на Селене. Он перестраховывается.
- Тоха, откуда он знает про Каринку? – Анна чуть не плакала, впервые осознав в полной мере свою уязвимость, - Откуда?
Возразить было ничего. В те времена, когда Анна нашла свое место в бандитской иерархии, не очень и завидное место, между прочим, Карине не было и года. По Внутреннему Кольцу прокатилась эпидемия «черной пляски», штамм вируса, сродни оспы, вызывающий, помимо гноящихся ран, эпилептические припадки. Дети умирали намного быстрее, чем рождались. Изабель Корт умерла в возрасте десяти месяцев, ее место заняла Карина, сирота с опустошенной болезнью безымянной планеты, на границе Колец.
Никто не знал, что у Кошки есть дочь. Аттон единственный, кого она посвятила в свою тайну, единственный, кто видел Карину и знал где она. Но он скорее перерезал бы себе горло, чем обмолвился хоть словом об этом. Для людей, ведущих такой образ жизни, как они, семья – непозволительная роскошь. И смертельная слабость.
- Родная, все утрясется, - он обнял ее, подталкивая к передней двери лимузина, - Просто не делай глупостей. Доведем начатое до конца и забудем всю эту историю. Ну? Анюта. Нас ждет спокойная, тихая старость в собственном раю.
- Купленная кровью и болью, - прошептала она.
- Анна! Ты не в первый раз привозишь товар на Дегель, - Аттон слегка встряхнул ее, - Что особенного в этом мальчике? Откуда это нездоровое участие?
- Не знаю, Тоха. Словно мы делаем что-то по-настоящему ужасное.
Аттон провел взглядом теряющийся в многолюдной толпе, медленно тронувшийся лимузин, выкурил одну за другой четыре сигареты, недоуменно уставился на пустую пачку и вернулся в дом.

«Клетка» принадлежала Александре. Шикарная гостиница для близких и нужных людей. И не только людей. Дегель была кем угодно, садисткой, нимфоманкой, убийцей, но не расисткой. Периодически в ее фаворитах замечали и мутантов, и представителей совсем уж негуманоидных рас. Маха пользовалась особым расположением владелицы невольничьего рынка, по праву считаясь одной из прекраснейших представительниц расы амфибий, некогда делившей с тираншей не только ложу Арены, но и ложе опочивальни.
Невысокая, как и все наяды, она предпочитала синие и зеленые тона, подчеркивающие перламутровую бледную бирюзу ее кожи, покрытой по бокам стройного тела полосами гладкой, мелкой чешуи. Блестящие ленты роговых наростов тянулись вдоль выступающих позвонков хребта, опоясывали широкие бедра, змеясь по внешней стороне ног до самых стоп. Намеком на такие же чешуйки были покрыты плечи, переходя в узкую нитку от локтя до тыльной стороны ладони. Жесткие, как металлическая проволока, волосы, заплетенные всегда в затейливые и громоздкие прически, отливали медью. На широкоскулом лице тускло светились в полумраке фосфорицирующим светом поддернутые наркотической поволокой провалы огромных, застывших глаз. Последние пару лет Маха плотно подсела на гашиш, говорила, тягуче растягивая гласные, как нараспев.
Анна не сразу увидела в зале ресторана старую знакомую, морщась от витающих в воздухе курений, путаясь взглядом в затемненном пространстве среди обилия сплетенных в пароксизмах навеянной галлюциногенами страсти тел. Посетители и жильцы «Клетки» предавались любви просто за столами, на широких, приземистых диванчиках, отгороженные матерчатыми ширмами друг от друга. Несколько гиенийцев пили одну «детку», девочку лет тринадцати, уже бессознательную от потери крови, прикрыв розовые белки глаз полупрозрачными веками, утробно мурлыча от удовольствия…
Анну передернуло.
Маха привстала, махнув увешанной браслетами рукой, блеснула полоска чешуи сквозь кольца драгоценного металла.
- Анна, дорогая! – она потянулась всем телом через низкий столик, столкнув на ковролин пустую бутылку из-под белого вина, обхватывая липкими пальчиками, соединенными прозрачной мембраной, протянутую руку, - Ах, сколько лет! Как ты, дорогая? – и добавила тише, с несколько более интимной интонацией, - Ты одна…
- Здравствуй, Маха. Да, одна, - Анна осторожно высвободила руку из цепких ящеричных коготков, - Подумываю о заслуженном отдыхе.
- О! Так это твоя лебединая песня? Последний шаг в райские кущи, - Маха перевела стекленеющий взгляд за ее спину, где двое рабов держали на весу обездвиженное человеческое тело, - Единица? – она требовательно хлопнула ладошкой по замшевой обивке дивана, рабы положили юношу рядом с ней, - О! Аттон не приукрасил…
В мерцающие русалочьи глаза вернулось осмысленное выражение, она повела тоненькой кистью над бледным лицом Максима, словно отгоняя назойливую паутинку.
- Маха, я хочу просить об одолжении, - начала Анна, - В память о прошлом…
- Да, дорогая? – оживилась наяда, - Ах, это чудное прошлое…Я правильно поняла? Хочешь, чтобы я вернула вам долг?
Двадцать лет назад, во время борьбы за престол, Маха оплошала, ошибка едва не стоила принцессе свободы. Она пообещала враждебной партии поддержку, а когда выяснилось, что обращение к ней было частью плетущейся Ахором интриги, крыть было нечем. Она могла лишиться всех титулов, ей грозило клеймо отступницы, если бы Анна, рискуя остаться без покровительства Такура, главы пиратской гильдии, не организовала ее побег с Лагуны, а титаниец в течение одной только ночи не заставил навсегда замолчать главных обвинителей и всех свидетелей. Маха обязана им своим благополучием и свободой, а для наследницы царствующей династии – это поважнее даже жизни.
- Да, Маха. Я хочу, чтобы на торги пришел кто-то из гладиаторов Александры. Этот мальчик – боец, каких, возможно, не видела ни одна из Арен.
- О! – только и сказала она, откидываясь на подушки.
Повернулась к единице, потрогала гибким, пятисуставчатым пальчиком серебряную цепочку, врезавшуюся в белеющую резким контрастом с черной обивкой дивана кожу, и отдернула руку, словно металл обжег. Вся подобралась, уже внимательнее всмотрелась в лицо юноши.
- Анна, - мягко проворковала Маха, наползая на скованное одной ей видимыми чарами тело, заглядывая в расширенные зрачки светло-зеленых глаз, такого необычного разреза, не понять к какой расе принадлежит этот мальчик, - Ты знаешь, что это?
- Какая-то Плеть. Так сказал его продавец. Землянин.
- Землянин, - задумчиво повторила она, отстраняясь, - Жрецы не так безумны, как мы все привыкли считать, да дорогая? Но если это человек, зачем такие сильные чары?
- Ты про серебро?
- Я про чары, Анна, про древние чары на этом металле…Он так прекрасен, дорогая, - Маха заворожено прикоснулась к светлым волосам, - Я бы купила его… Я попрошу Дегель купить его. Тебе это ничего не будет стоить, дорогая. Свой долг я верну вам, а не твоей взыгравшей совести.
- Маха, - Анна неуверенно помялась, - Его продавец сказал, что это демон. Ты можешь посмотреть?
Маха гортанно рассмеялась:
- Ты веришь в демонов, дорогая? В крылатых бесов из Ада? Может, ты и в Ад веришь?
- Ты же веришь, почему бы не поверить и мне?
- Анна! – она укоризненно покачала головой, - Я не верю, я знаю. Это не одно и то же. Да, дорогая, возможно, это демон. Но он ненавидит и боится. Значит это человек. Но, ах, это все неважно, это просто раб! Красивый и сильный раб. Александре понравится. Я поняла тебя. Его продавец желает ему страданий и смерти, так, дорогая? – способность Махи читать мысли всегда немного коробила Анну, но сейчас она даже была рада, что нет необходимости говорить вслух, - О, я понимаю этого землянина, от любви так легко сойти с ума.
Это было очень в стиле Махи - посочувствовать неразделенной любви садиста к своей насмерть замордованной жертве. Наверно, это дружба с Дегель так повлияла на ее взгляды.
- Я надеюсь, Маха, - тихо произнесла Анна, - Но все должно выглядеть так, словно его покупают…
- Дорогая, - Маха с жалостью посмотрела на гнетущуюся виной женщину, - Я поняла.
Странно. По-своему наяда любила их с Аттоном. Анна подозревала, что она догадывается и про Карину, но молчит не то из деликатности, что абсурдно уже потому, что такое понятие ей просто-напросто незнакомо, не то из каких-то своих, не человеческих соображений.
- Мне пора, - пробормотала Анна, - Спасибо, Маха. Для меня это очень важно. А…
- Нет. Маска – залог покорности раба.
Анна вздрогнула. Она не это хотела спросить, но, видимо, желание уберечь юношу от позорного клейма было сильнее любопытства о природе его сил, так пугающих Игоря и безошибочно почувствованных наядой.
- Надо же, - Маха сама удивилась, - Ты так привязалась к мальчику. Дорогая, ты же знаешь, со Дворов не уходят без Маски.
- Знаю. Он действительно это может? Вытягивать жизнь из людей?
- Ах, ты об этом… Да, дорогая, может. И не только из людей. Иди, Анна. Сейчас его заберут в Дом Масок Боли, я все устроила. Завтра в полдень, на Плотском Дворе. Передай землянину мои искренние поздравления и благодарность, - голосок Махи журчал предвкушением развлечения, - Мы позаботимся о его товаре подобающим образом.

Маска Боли была изобретена около полувека назад, еще когда работорговля жестоко каралась во всех уголках пытавшегося сохранить единство государства, и сбежавший раб мог натворить немалых бед обращением в Патруль. Под кожу раба вживлялись тончайшие углеродные нити, невидимые внешне, соединенные в одну, более плотную. Эта основная нить соединяла электроды, помещенные под височную кость, спаянные с нервными окончаниями коры головного мозга. Изначально, во время торгов, система реагировала на любой голос, кроме голоса самого раба, модуляции которого записывались на кристалл. После того как раб переходил во владение покупателя, программа переписывалась и приказы отдавать мог только хозяин. В случае неповиновения раба ожидала боль, сравнимая разве что со сдиранием кожи наживую. Многие сходили с ума или умирали от болевого шока, но те, кто переносил это один раз и сохраняли рассудок, запоминали на всю жизнь, навсегда теряя способность ослушаться. Изобретение это принадлежало лично Александре Дегель, одной из прародительниц работорговли.
Еще одной полезной выдумкой был Поцелуй Смерти. В кровь вводилась культура особого вируса, ингибирующего ядовитые токсины, и если в течении определенного времени вместе с водой и пищей не поступал дитоксин, раб умирал, выгнивая изнутри. Вирус выращивался на основе плазмы своего носителя, не передавался и к мутации способен не был. Идеальная цепь для помышляющих о побеге. Ведь антидот создавался на основе генетического материала хозяина. В крайнем случае, достаточно было одного глотка крови, чтобы остановить отмирание тканей. Надо ли уточнять, что Поцелуй Смерти, как научная разработка, был заслугой Гиены? Где же еще могли выдумать прямую кровную зависимость - только там, где это норма социальной структуры. Поначалу вирус вводился непосредственно через инъекцию, но, отдавая дань моде, около трех десятилетий назад начали рубцевать губы живого товара, тем самым подчеркивая – это вещь, не могущая существовать отдельно от хозяина. Длительность периода безопасной концентрации токсина колебалась от суток, до нескольких недель, в зависимости от желания хозяина. Самый длительный результат давала прямая дитоксикация собственной кровью, в чем отразился взгляд разработчиков на назначение этой зависимости. Если раб был дорог хозяину, он с удовольствием подставлял вены под генно модифицированные резцы, получая не меньшее удовольствие, чем от полового акта. Впрочем, удовольствие было взаимным.
Позднее, когда нужда в столь жестких мерах отпала на фоне разразившейся войны между разобщенными территориальными единицами Колец, только Дегель и еще несколько крупных черных рынков продолжили практиковать и Маски, и Поцелуи. Учитывая, кто попадал на эти рынки, в этом было и рациональное зерно.

Александра приняла бывшую любовницу в своей резиденции, на экваторе Дегеля, в полосе более умеренного климата, всего лишь минус сорок по Цельсию, можно даже гулять без защитного костюма.
Здание, именуемое особняком, походило на закристаллизированный кусок газа, ощетинившийся пиками различных по длине и объему игл, внутри напоминая развороченный взрывом муравейник из стекла и металла. Технологическое чудо, первый в своем роде, «выращенный» дом. И не беда, что вырос он чуть криво и не согласно архитектурного плана.
Маха вышла из телепортационного окна в нижней зале, видавшей и великосветские рауты, и разнузданные оргии, сейчас пустующей с гулким эхом под стрельчатыми сводами.
Александра с полминуты разглядывала томно улыбающуюся наяду, прежде чем раскрыть объятия для приветствия:
- Ты что-то хочешь от меня, негодяйка!
Маха с готовностью ответила на ласку, прильнув к утопающей в длиннополой шубе правительнице, откидывая увенчанную изумрудами в высокой прическе голову, чтобы видеть ее лицо:
- Для тебя, дорогая! Для.
- Неужели? Ну, идем, поделишься планами.
Следуя за Александрой по извилистым, прозрачным лестницам куда-то этажа на два выше, Маха формировала более четкие и полные образы, чтобы не тратить время на утомительные объяснения.
Дегель была высокого роста, крепкого, если не сказать крупного, телосложения, ширококостной, но не лишенной изящества. Такого подавляющего, внушающего уважение. Темно-русые волосы она стригла до плечей, косметике предпочитала уже прочно вошедшие в моду татуировки и выглядела всегда как на картинке. Никто не задумывался, как она добилась своего положения, откуда родом и почему только ей удалось приструнить все госслужбы, обходящие Дегель десятой дорогой.
Маха задумывалась. И то, до чего она додумалась, предлагало задуматься еще больше.
Движением руки заставив распахнуться тяжелые половинки несколько скособоченных дверей своего подобия рабочего кабинета, Александра пропустила вперед гостью, а потом уже вошла сама.
- Итак? – она воссела на высокое кресло с вертикальной спинкой, закидывая обутые в сапоги до бедра ноги на стол. В руке немедленно появился пузатый коньячный бокал, наполненный на четверть.
Маха грациозно примостилась на край столешницы, уперевшись тонкими руками в подобранную коленку:
- Я нашла тебе бойца для сезона.
Дегель вежливо не поверила, выгибая дугой левую бровь.
Маха вздохнула, по-змеиному заскальзывая на стол, на вытянутые ноги Александры, чтобы, вплотную приблизившись к ее лицу, чуть прикоснуться, лоб в лоб. Образ вышел очень правильным, без лишнего эмоционального фона: светлокожее, дивно прекрасное созданье, с выцветшими от чего-то ужасного волосами, связанное чарами такой силы, что больно просто сидеть рядом, и сила в нем, древняя, страшная, сила вобрать в себя любую энергию, будь то тепло, радиация или жизнь, а потом выплеснуть это, умноженное многократно, и уничтожить все…но он еще не знает, что он такое, ему не успели объяснить...
Александра вцепилась пальцами в плечи наяды, роняя бокал на пол, зрачки серых глаз заполнили радужку до края роговицы – черные дыры, полные восторга:
- Это правда?! Где он?! Где!
Маха всхлипнула от боли – иногда Дегель не соизмеряет силы своих рук:
- В Доме Масок…Ты делаешь мне больно, дорогая!
Она поспешно разжала пальцы, ласково погладила наяду по плечу:
- Прости, рыбка. Ты порадовала меня, спасибо тебе.
- Это не все, - Маха сползла в соседнее кресло, - Маска, Поцелуй – это все его не остановит. Он попытается уйти, едва будут сняты чары.
- Маска остановит кого угодно.
- Нет, дорогая. Чары, сдерживающие его, причиняют очень сильную боль, он привычен к боли. Разве что будет обездвижен на какое-то время. А Поцелуй… Смерть не страшит этого мальчика.
Дегель помрачнела:
- И?
Маха мечтательно закатила глаза:
- В нем столько ненависти. И страха. И страх этот за кого-то другого, не за себя. Приходи завтра на Плотский Двор, дорогая, сама посмотришь. Ах, да, чуть не забыла, - она встрепенулась, - Алекс, дорогая, я велела привить ему твой Поцелуй. Пока на сутки, - Маха утопила подбородок в серебристый мех на плече Дегель, - Ты всегда можешь отдать его мне, дорогая, я так люблю твои подарки.

Игорь на удивление спокойно воспринял известие о том, что Максиму наложат Маску уже сейчас, вне очереди. Наверное он всерьез воспринял угрозу оказаться на одном помосте с рабами.
Анна прорыдала в спальне до самого вечера и титаниец не мешал ей выплакать накопившиеся переживания. Стареет Кошка, сантименты так и прут. Сам Аттон запретил себе думать о «странном», уже много раз пожалев, что с самого начала не прислушался к ее нежеланию связываться с чужаком.
Места, заказанные им Махой, располагались в нижних рядах огромного амфитеатра Плотского Двора, с них хорошо просматривалась вся площадь продолговатой арены, устеленная листами темного металла, с сооружениями, похожими на подмостки, посередине.
Торги уже начались, обнаженных рабов выводили небольшими группами. Сначала вывели женщин. Возраст рабов определялся жестким требованием физического здоровья и не превышал двадцати пяти лет. Покупатели покидали свои места, чтобы подойти поближе, рассмотреть внимательнее, или посылали слуг. Девушек раздевали, ощупывали, заставляли наклоняться, словом – рынок есть рынок, товар оценивали с пристрастием. Продавцы в торге участия не принимали. Цена заявлена, все, что требовалось - дождаться окончательной суммы, забрать пластиковую карточку на обналичивание с любого терминала и покинуть рынок.
К полудню начали выводить мужчин…
Игорь всем корпусом поддался вперед, жадно вглядываясь в ряд понуро бредущих молодых людей. Но худощавого, светловолосого юноши среди них не было…
- Где он?! – зарычал землянин, вскакивая.
- Маха что-то затеяла, - невозмутимо предположил Аттон, с опаской глянув на побледневшую Анну.
- Я предупреждал тебя… - начал Игорь, надвигаясь на женщину, но в этот момент вывели последнего раба.
С него сняли Плеть.
Он шел сам, еще пока неуверенно, но высоко подняв голову, видимо только недавно очнувшись после операции, не совсем соображая, что происходит. Лицо разделил багровый рубец воспаленного шрама, как впрочем, лица всех на арене. Пройдут годы, прежде чем уродливые жгуты сойдутся в тонкую нитку. Но из тридцати рабов на арене только его рот уже отметила бурая спайка Поцелуя Смерти, означающая, что еще до начала торгов этот раб кому-то предназначен, и на помосте он с одной целью – показать всем, чего лишились менее расторопные покупатели. И они это видели. Видели пропорциональность сложения и юношескую сухость отчетливо проступающих под тонкой кожей мышц. Видели, даже под свежим шрамом, намек на строгую красоту лица, немеющего под действием едва сошедшего наркоза. Им позволено было подойти и рассмотреть чужую собственность, не прикасаясь руками, не смея приказывать. Просто посмотреть, представляя, как в скором времени обретут обратно свою идеальную форму вздувшиеся от надрезов губы, исчезнет вызов из мрачно сверкающих, кошачьих глаз, на смену ему придет покорность и заскрежетать зубами от досады – такая красота ушла из-под носа!
Аттон чертыхнулся про себя. Дай-то Бог, чтобы землянин не понял значения этой отметины. Анна тревожно, сжала его пальцы, с замиранием сердца следя за неровной походкой Максима, как дернулся он от руки стражника, попытавшегося помочь подняться на помост, и застыл в стороне от группы еще никем не купленных рабов, но Игорь, похоже, не обратил внимания на это отличие.
Он пожирал глазами нагое тело, видевшееся раньше только в грезах, до боли в затылке стискивая зубы, ненавидя себя за содеянное и радуясь, что, наконец, избавился от наваждения, что прекрасное лицо изуродовано скальпелем хирурга, совершенное тело очень скоро превратиться в камерах борделя в дрожащий, окровавленный кусок мяса, ясные, сводящие с ума чистотой своей глубокой зелени глаза потускнеют и выцветут от увеличивающихся все больше доз анестетиков. Со злобной радостью отмечал, как с безысходной тоской проводит он взглядом по рядам амфитеатра, надеясь, все еще надеясь, что найдет его Краев или Искра.
Их глаза встретились.
«Из-под земли достану, гнида!» - полыхнул ненавистью пылающий обреченной решимостью, посветлевший до прозрачной изумрудности от ярости взгляд.
«Мертви бджолы не гудуть» - со смешанной болью и мрачным торжеством сообщил в ответ черный.
От проскочившего между ними разряда, казалось, заискрился воздух. Максим рванулся с помоста…
… и с хриплым стоном повалился наземь, корчась в агонии, вцепившись сведенными судорогой пальцами в лицо, словно пытаясь сорвать пылающую адской болью Маску, пока не замер, потеряв сознание. Стражник перевернул его на спину, несколько раз безрезультатно хлопнул по щекам, крикнул что-то в сторону крытого сооружения позади помоста. Подскочил обеспокоенный медик, посидел, прощупывая пульс, сделал знак стражникам и те унесли бессознательное тело с арены.
На ходе торгов происшествие никак не отразилось.
- Пресвятой Боже! – воскликнула Анна, срываясь с места, перегибаясь через бортик ложи, - Маска убила его!
- Нет, ну что ты, дорогая, - мурлыкнул со спины журчащий голос наяды, - Ваш демон довольно крепок, невзирая на кажущуюся хрупкость. Уже третий раз… Ах, какой неугомонный мальчик!
Все трое резко обернулись. Маха проплыла в облаке искрящихся синевой одежд, приветливо кивнула Аттону, завладела похолодевшей рукой Анны, заглядывая в лицо землянина своими влажно блестящими глазами:
- Я принесла тебе выкуп, торговец, - она протянула один прямоугольник золотистого пластика с тиснением Дворов Дегеля, черным трилистником, - Тут пятьсот тысяч эквивалента золота Селены, - а второй, точно такой же, вложила в руку Анны, - И твоя половина, дорогая. Такой красивый мальчик, Дворы давно не видели подобного совершенства на своих аренах. Мы лелеем надежду, что это только начало плодотворного сотрудничества, - Маха не сводила гипнотического взгляда с Игоря, - Только не говори, торговец, что там, откуда ты привез это чудо, совсем не осталось подобных ему.
- Жаль вас разочаровывать, - землянин не уловил издевки, - Я не зря сказал, мой товар уникален.
- Был, - ласково поправила Маха, - Был твой.
- Я хочу посмотреть… во что он превратится… где-то через неделю, - Игорь говорил, сбиваясь, - Кто его купил?
Маха изобразила на лице искреннее недоумение:
- Если тебе так приятно зрелище его страданий, торговец, зачем же продал? Истязал бы сам, сколько твоей душе угодно. О-о! Понимаю… Ты любишь его… это так печально…
- Я!..- землянин задохнулся, багровея, - Ах, ты!.. – выдохнул, резко бледнея и вновь наливаясь краской, - Прощайте, любезные, - ядовито прошипел он, - Работать с вами – одно удовольствие.
- До свидания, милейший, - промурлыкала ему в спину Маха с непонятной улыбкой, - До скорого свидания.

Анна искренне радовалась, что землянин решил самостоятельно покинуть Дегель. Маха пообещала, что ничего «дурного» с мальчишкой Александра не сделает, скорее всего, будет натаскивать его как бойца для Арены. Очень бережно и кропотливо. Гладиаторы Дегеля, вышедшие из-под руки Александры, не проигрывают боев. Никогда. И жизнь их не так уж плоха. Можно сказать, совесть Анны очистилась.
Карточка грела сердце. Подумать только – Александра выложила за мальчика миллион…
- Ну что, Кошка? – весело спросил Аттон, когда мрачный диск Дегеля исчез с экранов «Кассиопеи», - На пенсию?
- А иди ты! – отмахнулась она, - Пенсионер нашелся!
- А как же счастливая старость в персональном раю?
- Даже не знаю, - Анна смерила титанийца полным раздумий взором, - Бросить тебя что ли? Зачем мне старпер на борту?
- Я тебе дам старпера! – пригрозил Аттон, - Истеричка.
- Чурбан!
- И я тебя люблю.
- Эх, Тоха - Тоха, как ты меня терпишь? – она о чем-то задумалась, хмуря усталое лицо, - Помнишь, как Маха попрощалась с землянином?
- Вполне культурно, - Аттон вопросительно глянул на Анну.
Она медленно покачала головой:
- В последний раз она так улыбалась двадцать лет назад, на Лагуне.
Они молча уставились друг на друга, без лишних слов сообразив, что это означает.
- А жизнь-то налаживается! – пропела Анна, довольно ухмыляясь.

Груздь пришел мириться в этот же вечер. Под ручку с Федониной. Следом в прихожую завалилась вся группа. Юрик, так и не стерший печать душевной муки с высокого чела, Долговязый Кирилл с новой подружкой, той самой рыжей «динамо» (как тесен, однако, мир) и Алик, как обычно улыбающийся, нестерпимо рыжий, с двумя пакетами «горючего» в конопатых руках.
«Динамо» представилась Лялей, пообещала веселье по полной программе под Груздев гогот и деловито принялась разбирать пакеты. «Хортицу» и «Кока-Колу» отправили в морозилку, куриную тушку, извлеченную из вакуумной упаковки – в микроволновку, предварительно загнав под синюшную шкуру несколько мелко нарезанных зубков чеснока. Салаты из пластиковых коробочек перекочевали в стеклянные вазочки, завезенные «на всякий случай» матерью недели две назад. Вот и случай представился. В ожидании обещающей быть потрясающе вкусной курицы приговорили бутылку коньяка и два лимона под аккомпанемент одного из записанных Груздем дисков.
- Макс, ты хоть и гад, но симпатичный! – провозгласил Игорь, воздев тару с коньяком над головой, - За Молдову! – не заботясь последовательностью речи, выдал он тост.
Пить четырехлетнюю «Десну» из чайных чашек было, по меньшей мере, странно, как и пить непонятно в честь чего за Молдову, но выпили с удовольствием.
Максим отсалютовал чашкой, смакуя выдержанный напиток по глотку:
- За симпатичного – отдельное спасибо, я тебя тоже люблю.
Игорь изобразил воздушный поцелуй через стол и заржал.
Поддатый Груздь, посылающий поцелуи – это страшно. Этак и заикаться начать можно. Страшнее этого – только пьяный Груздь, лезущий уже с настоящими поцелуями… Б-р-р! М-да, было дело после первой совместной охоты…
Настя заглянула в микроволновку.
- Вкуснотень! Потрясный запах! Ляль, солила?
- Не помню, - Ляля подозрительно закосела, рискуя не дожить до «Хортицы», - Нюсик, чес-сно не помню!
- Пьянь, - укоризненно изрек Игорь, - Что за девушки пошли нынче?
- Отвянь, чудовище, - вяло огрызнулась Ляля, чмокая в нос вполголоса пререкающегося с кем-то по телефону Кирилла, - Зая, кинь мобилу. Пошли нах…й! – заорала она в трубку.
Кирилл поморщился, извинился перед собеседником и, согнав девушку с колен, вышел на лоджию, плотно притворив за собой дверь.
Алик приглашающее хлопнул по коленке, раскрывая крепкие объятья. Видимо, Ляля не делала особого различия между лицами мужского пола в одной компании, а по сему приглашением незамедлительно воспользовалась.
Игорь многозначительно глянул на Настю, но ткачиха намек проигнорировала, предпочитая сидеть, болтая ногами в воздухе, на рабочем столе у плиты.
- Макс, а куда ты так резво сбежал утром?
- В самоволку, – Максим не чувствовал себя подвыпившим, с отстраненным спокойствием наблюдая картину надвигающейся попойки у себя на кухне, - Ничего нового я бы не услышал.
- А я услышала, - настроение у Настасьи было приподнятое, что и неудивительно, - Как думаешь, всех переведут?
- Поживем – увидим.
Груздь решительно разлил остатки коньяка:
- Добиваем снаряд и переходим к тяжелой артиллерии! Ну, - он поднял чашку, - За тебя, начальник! Не усыхай больше от перенапряжения, а то ветром сносить будет!
- А мне нравится, - Настя улыбалась, глядя Максиму в глаза, - Моложе лет на пять стал. Старшеклассник. И седина тебе идет.
Игорь поперхнулся, Алик со смехом хлопнул его по спине. Ляля смерила хозяина квартиры заинтересованным взглядом.
- Оп-па! А я подумала – крашеный! – она сфокусировала осоловелый взгляд, захихикала – Все, думаю – гомик-не гомик? Че эт-тя так?
- Работа нервная, - ответил Максим, не отводя взгляда от Настиного лица.
Странно, раньше он не замечал, считая ткачиху просто симпатичной, что она по-настоящему красивая. Глаза у нее, как море под хмурым небом. Волосы цветом в осеннее золото, легкие, как бывает только в детстве. Стройная. В лице что-то скандинавское – строгая и печальная красота, не такая дикая, подавляющая, как у Дерейны…
Пискнула микроволновка.
- Готово? – высунулся с лоджии Кирилл, оценил Лялину дислокацию, хмыкнул, но не расстроился, даже подмигнул раскрасневшемуся Алику, - Предлагаю перебазироваться на свежий воздух, погодка – благодать!
Мебельный кризис решили просто – расстелили на полу клеенку, сверху одеяло, стащили с уголка узкие вытянутые подушки, закуску расставили на двух табуретках, водку утопили в ведре с холодной водой, стопки – на весу. Шведский стол по-студенчески.
Игорь травил анекдоты, Ляля хохотала чуть ли не над каждым словом. Что характерно – пила на равнее со всеми, но уровень уже достигнутого опьянения не повышался. Динамо-закалка. Такая любому прапору фору даст и не скривится на утро.
Настя, сидя между Максимом и Груздем, пила смесь водки и кока-колы, на уговоры Алика «хряпнуть, как положено» не поддавалась, отшучиваясь непереносимостью градуса в чистом виде.
Юрка вроде расслабился, даже тост сказал:
- За то, чтобы в жизни всегда было место чудесам. Даже мимолетным и отставляющим после себя в сердце щемящую пустоту.
Не шла из головы бедного архивариуса рыжая демоница.
Ляля тостом прониклась. Даже слезу уронила. То ли у нее в жизни тоже было такое вот мимолетное чудо, то ли градус выхода просил.
- За любовь! – подхватил Игорь, - Что гасит звезды и че-то там еще творит!
- Ой, любовь – это супер, - протянула Ляля, когда все выпили, - Хреново без нее.
- Это если взаимная, - Кирилл ловко разломал курицу, - А если неразделенная?
- Неразделенная – это испытание твердости духа, - тема Юрику понравилась, - Страдание облагораживает.
- Чушь! - Игорь быстро глянул на Максима, - За любовь надо бороться. Какого сидеть и страдать? Любовь надо завоевывать.
- Даже если она не хочет, чтоб ее завоевывали? - включилась Федонина, прекрасно уловив мысль.
- Особенно – если не хочет. Женщина, по сути, кто? Самка. Инстинкт велит ей выбирать сильнейшего. Самого сильного и здорового физически, способного защитить в случае опасности ее и потенциальное потомство.
- Неандерталец! Вот только самки тебе и светят, – фыркнула Настя, - Игорь, сила ведь не только физическая может быть. Есть еще сила духа. И красота, - она повернулась к Максиму, - Что скажешь, Макс? Красота имеет значение? Вот вы, мужчины, за что любите?
- Женщин – за красоту, - не задумываясь, ответил он, - Только и красота не только внешняя бывает. Встречаются красивые куклы, пустые внутри. Это фальшивая красота, она не любовь, она отвращение вызывает.
- За это надо выпить! – Груздь наполнил стопки, - За Истинный облик, - спокойно, без пафоса произнес он, сверля лидера тяжелым взглядом, - Дай-то Бог нам всем вовремя его разглядеть.
Примирение стремительно накрывалось медным тазом.
- Это да, - Ляля поерзала, устраиваясь поудобнее, спиной привалившись к Алику, ноги в узких до неприличия джинсах вытянув поверх скрещенных ног Кирилла, - Вот с одногруппницей моей как получилось. Познакомилась с парнем. Таких и в кино не увидишь, красивый, как Сатана. Дня три повстречались, по ресторанам ее водил, говорила в постели – как Бог! И что?
Она обвела всех вопрошающим взглядом.
- Что? – не выдержал Алик.
- Скотина редкостная, вот что! Бросил ее ради какой-то дуры крашеной! А Олька ведь и красивее ее, и душа у нее…и вообще. Короче, красивые парни – все козлы!
- А красивые девки – все дуры, - продолжил мысль Игорь, - Страдает одногруппница?
- Сам дурак. Да не очень, - девушка потянулась к салату, - Я просто, к примеру. Не красота главное.
- А что главное?
- Как что? Деньги, конечно, - Ляля зачерпнула ложкой оливье, - Красивый, страшный – толку, если в кармане ни хрена? Вот тот был при деньгах. Ольке бы пользоваться, пока возможность есть, чтоб тряпок ей купил, там, не знаю…мобильник новый, а она, балда, «любовь-любовь!»
- Лялечка, солнце, у нас нет денег, - сообщил Алик, коварно ухмыляясь, - Ни у меня, ни у Киры. Это Макс – богатенький Буратино, но тебе, увы, не подходит.
- Почему это?
Кажется, Ляля всерьез прикинула, не переключится ли на вмиг подобравшегося Максима. Настя хихикнула.
- Ну, как же, Ляль? – включился Игорь, - Он же козел почище того скота, твою подружку охмурившего. Глянь, какой красавец, - Груздь потрепал лидера своей пятерней по щеке.
Максим молча отстранился. Нехорошо так Игорь посмотрел.
- Не-е, - мотнула «динамо» рыжими вихрами, - Не обижайся, Максик, но ты уж больно по-бабски хорошенький. В тебя и в натуре втрескаться можно.
Обалдели все. Как в том анекдоте – люди, салатики, табуретки, стекла в стеклопакетах, плафон под потолком, подушки под задницами. И больше всех сам Максим.
Кирилл с Аликом, разинув рты, изучали старшего ловчего, словно перед ними сидела диковинная зверушка. Настя звонко рассмеялась. Через мгновение хохотали все, кроме Игоря.
- Допились! – выдавил Максим сквозь смех, - Сатурну больше не наливать!
Все как-то синхронно закурили. Некурящие Максим с Настей зашли на кухню. Играло что-то зарубежное, медленное, до одури романтичное. Максим молча протянул Насте руку, приглашая потанцевать, девушка опасливо оглянулась на лоджию и потянула его в темный зал, где и места больше, музыка громче, и вообще…
- А я с Лялей согласна, - заявила Настя задевая ухо горящими губами, уже не совсем трезвая, а потому жутко храбрая, - Я, например, уже давно в тебя… - она запнулась, испугано отстранилась было, - то есть, я…ну, в смысле…то есть…- окончательно запутавшись и в словах, и в мыслях, она перешла к действиям.
Сбежать, то есть, собралась.
Максим не позволил. Негрубо, но настойчиво привлек к себе, ловя послушно приоткрывшиеся губы осторожным поцелуем.
Ай-ай-ай, Максим Андреевич, нехорошо-то как, с подчиненными шуры-муры крутим! Где ваша профессиональная этика?
Да пусть ее, ту этику! До нее ли, когда так сладко тает замирающее девичье дыхание на губах, неуверенно, но смело отвечает на ласку ее язычок, неожиданно сухой и шершавый, как у кошки, нечаянно лизнувшей руку…
Секундная неловкость, когда никуда не денешься, надо посмотреть друг другу в глаза, хорошо хоть темно, не видно как заливает краска. Да что они, как маленькие, ей-богу! Как в первый раз, можно подумать. А ведь и вправду – в первый. И Насте – только восемнадцать…будет скоро.
- Макс… - выдыхает она, голосок дрожит, сердце колотится, совсем близко бьется о ребра мелкая пичуга, напуганная и счастливая.
- Ну, чего ты, Настена? – Максим еще раз ее поцеловал, мимолетно, как целуют на ночь ребенка, чтоб не боялся темноты, - Маленькая моя, не трясись так.
- Я не трясусь! – обрела она былую храбрость, но мелко дрожать не перестала.
- Трясешься, - Максим крепче обнял ее, медленно кружа в танце, - И на ноги мне наступаешь.
Они непринужденно рассмеялись. Неловкость побыла и сгинула бесследно. Все отлично. Все именно так, как надо. А через пару дней будет еще лучше. И Настя будет рядом, всегда и везде, ни за что он от нее не откажется.
- А-а! Вот они где! – резанул по глазам вспыхнувший свет, Игорев рев перекрыл даже звук стереосистемы, - Голуби вы наши! Водка греется!
Игорь смотрел не на Федонину, он смотрел лидеру в глаза, и с таким выражением смотрел...
Тьфу, ты! И померещится же такое…
Как и все хорошее, водка быстро кончилась. Девушки, сочтя себя наиболее представительными участниками сабантуя, отправились за добавкой в супермаркет на углу дома, Кирилл с Аликом вызвались в сопровождение.
- Идем, Макс, перетрем о том, о сем, - предложил Груздь, кивая на лоджию.
Вышли.
Максим поплотнее прикрыл дверь, чтоб не тянуло сигаретами в квартиру.
Груздь закурил, щурясь через дым:
- И как тебе Настасья, Горов? Хороша? Ткачихи такие затейницы в койке.
Можно было догадаться. Интересно, сколько он молча стоял и наблюдал, прежде чем включить свет?
- Дальше, - Максим скрестил руки на груди.
- Как там поживает наша нечисть? Не обижали, пока гостил? – не дождавшись ответа, Игорь придвинулся ближе, выдыхая дым в застывшее лицо напарника, - Хорошо отдохнул?
Вот тут уже малопонятно…
- Как заново родился.
Он кивнул, разглядывая заострившиеся после случившегося в Перевальном черты, скользя мрачным взглядом от подбородка до пальцев босых ног:
- Вижу. Отлично выглядишь. Упырь.
Додумался все же. Впрочем, что тут особо думать, когда на лице все написано да и фон от него по волокну должен сейчас идти, как минимум не очень похожий на человеческий. Хотя опять таки, это-то тут при чем?
- Не сейчас, Игорь…
Он не дал договорить:
- Как вовремя, а? Мы столько выпили…- смуглое лицо Груздя стало похоже на злую маску, - Волокно не любит пьяных, да?
Да, волокно не терпит затуманенного алкоголем сознания. Сознания, не способного контролировать напряжение токов. Поэтому выяснение отношений «по-взрослому», с выскакиванием через Промежуток и битием посредством токов, лучше отложить до утра. А еще лучше – успокоить и объяснить, что поводов для паники нет.
- Сутки, Груздь. Самое большее – двое. Я освобожу Землю от своего присутствия. Вытерпишь?
Что вместе с ним уйдет и Настя, можно пока благоразумно умолчать.
И все же такого поворота он не ожидал. Не сразу понял, а когда понял – растерялся.
- Гонишь, - протянул Игорь.
- Проверь, - Максим поддался вперед, позволяя ему приложить пальцы к виску, - Я уйду.
Ловчие не видят волокна, не могут закинуть в разум любопытный щуп, но у них свои секреты и невидимые нити тут ни при чем. Трезвым или пьяным, им достаточно дотронуться до кожи над самой тонкой частью черепа и заглянуть в глаза, на самое дно расширяющихся зрачков, чтобы отличить ложь от правды.
Ладонь Игоря горячо обожгла скулу, черные глаза впились в душу в поиске ответа, приоткрывая собственный, тщательно спрятанный страх и страшную правду…
Максим дернулся в сторону, когда пальцы, минуя височную впадину, зарылись в волосы, обхватывая затылок.
- Ч-черт! Какого...
Игорь обесточил волокно, проворно стянул вокруг горла удавку из тонкой серебряной цепочки.
- Надо же, - пробормотал он не своим, глубоким голосом, - Нелюдь…Так я и думал.
Внутри запоздало и холодно всколыхнулся ужас.
- С-сука! – просипел Максим, задыхаясь, слабо упираясь немеющими руками в широченный, нависший над ним торс, все еще не веря, отказываясь верить, - Кто… тебе серебро… заговорил…
- А может я сам? – весело предположил Игорь, одной рукой сгребая почти уже обессилевшие руки своей жертвы, за спиной перетягивая их в локтях длинными концами цепочки, - А ты хорош, Горов. Такой осторожный и вдруг, на тебе - проверь! Никуда ты не уйдешь, голуба.
Заговоренное серебро и на трезвую-то голову действовало похлеще любого парализатора, а сейчас даже дышать с трудом получалось. Зато хмель, как рукой сняло.
Стало смешно. Ловчий! Перворожденный! Попался как самый обыкновенный упырь – в наговор на серебре.
Говорить становилось все труднее, как при кислородном голодании – кружилась голова, темнело в глазах. Заговор перекрыл дыхание Темной сущности, лишил абсолютно всех сил.
- Настю не тронь…
Игорь вполне искренне изумился:
- Да кому она нужна? А-а! Понимаю. Да, заставить всех думать, что на Настасье для меня свет клином сошелся, было непросто. Молодец я? Даже ты поверил! К Ярохиной отправил, - он ласково погладил беспомощного пленника по лицу, чуть задержав кончики пальцев на губах, - Зачем ты в Симферополь приехал, а, Макс? Ну, жил бы себе в своем Киеве.
Сил не осталось даже на то, чтобы отвернуть голову, уклониться от вселяющих отвращение прикосновений. Ох, влип! Как же так, почему он раньше не почувствовал истинной природы этой болезненной вспыльчивости?!
- Ненавижу пидаров, - доверительно сообщил Груздь, подтягивая Максима к стене, - Всех перебил бы! Мразь! Ты мне сразу понравился. Как только в Центре появился. Собранный, сильный. Скала! Все знает, все умеет, что и как делать, когда ударить, а когда потрепаться. Двадцать пять, а уже старший ловчий. Люди к такому уровню по двадцать лет идут. Я тобой восхищался. Мелкий вроде, но удар – мало не покажется. Колено, как с сыном родным носился, девки гроздьями вешались. Аналитики, твари зарвавшиеся, лебезили, все на блюдечке тебе подавали. Не лидер группы – мечта просто! А потом какая-то нездоровая хрень началась! – он снова закурил, - Я девку в последний раз два месяца назад трахал. Прикидываешь? Лежит на кровати подруга – красавица, все на месте, хочет – аж ножками загребает, а у меня перед глазами твоя рожа маячит! Спать толком не могу, глаза закрою – тебя вижу!
Вашу мать! Вот это уже совсем плохо…
Паника всегда открывает скрытые резервы. Вот и сейчас, слушая и цепенея от ужаса, Максим титаническим усилием воли попытался вобрать хоть немного энергии за пределами иссушенного Груздем волокна, прорваться за грань мертвой зоны. И уже потек слабой струйкой ток, наливая цветом безжизненно опавшие нити...
Заговор на серебре с шипением прокатился по жилам на уровне Истинного облика. Боль дикая, в Перевальном, помирая от огня, такой боли не чувствовал, и словно душа начала отделяться от тела, дыхание пресеклось.
- Не рыпайся, Горов, не поможет. Заговор накладывал мастер. Сдохнешь от отдачи. Так вот. Пидаров я ненавижу. Страшно, начальник? Мне как страшно стало! Я ж тебя сразу грохнуть хотел. Даже пытался пару раз. Но все как-то рука в последний момент опускалась. Не поднимается на тебя, тварь, рука! Не мог я ничего сделать, ни с тобой, упырь, ни с собой! И тут прикатила Парочка. Как там у Задорнова? Прояснилось! Как солнце встало! Ты ж нелюдь, Макс! И Федонина, сучка, такая же, возле тебя трется все время. Да и хрен с ней, с Федониной! Ее можно просто головой об стену и в лесопосадку! А вот как от тебя избавиться я, наконец, придумал, - Игорь снова приблизился вплотную, обдав спиртными парами и куревом, - Спасибо Эрику, без его пряжи, без твоих загонов по Промежутку, я бы никогда не выбрался за пределы нашего тухленького мирка, - он задумчиво уставился на хватающий воздух рот, сжал ладонями, как в тисках, беловолосую голову, - Я хотел оставить тебя себе. Я жадный, Макс, очень жадный. Но я ненавижу пидаров. А рядом с тобой, упырь, я себя чувствую именно пидаром. И за это ты мне заплатишь…
Теряя сознание от омерзения, Максим старался сильнее стиснуть зубы, но обессиленные чрезмерным напряжением мускулы не слушались, язык Игоря легко раздвинул безвольные челюсти, проникая в рот - жадная, скользкая змея. Мгновение мучительной пытки растянулось на часы в парализованном отвращением сознании, он почти не чувствовал боли от больше похожего на укус поцелуя, утопая в поднимающейся с самого дна души ненависти за это унижение.
Тошнота застряла в горле. Его бы вырвало, если бы в теле остались силы хотя бы на рвотный спазм. Но даже на дрожь, сотрясающую все естество, сил не было.
- Божественно, - выдохнул Игорь, раздувая ноздри, как после долгого бега, водя губами по восковой маске лица, с которого схлынула вся кровь, - Как тебя тру-усит, Ма-акс... Ты бы убил меня, да? И рука не дрогнула б.
Он открыл Промежуток, дохнуло холодом иного мира.
- Ты еще пожалеешь, что не сдох там, в Перевальном, Горов, - радостно возвестил Груздь, без усилия вскидывая легкое тело на плечо, - Там, куда мы отправимся, тебя даже Искра не найдет. Я сам тебя не смогу найти, если вдруг одолеет раскаяние, в этом вся соль.

Действительно? После открывшегося понимания? После зрелища мира, не разделенного на части, где нет никаких границ, только бесконечность реальностей, манящая, не оставляющая места для каких бы то ни было рамок и ограничений? Достанет ли твердости отказаться от этого ради серой жизни рядового сотрудника Центра, делая вид, что вот это и есть смысл существования – служить сомнительным высшим целям, беречь человечество…от чего? От знания? Оберегать блаженное неведение цивилизации, существующей лишь благодаря сентиментальности двух полубогов? Даже не двух, ведь Владимиру-то по большому счету плевать. Он всего лишь бережет свою любовь - сказочный недремлющий сфинкс, хранящий свое сокровище. А что станет с этой частью мира, когда Дерейна поймет, что заигралась? Когда решится сойтись в решающем поединке со своим отцом, жаждущим перекроить все на свой лад? И если проиграет в этой схватке…
- Настя, - уже мягче начал он, - Давай не будем? Пусть все идет своим чередом.
- Пусть, - согласилась она, - Пусть. И будь, что будет. Твой перевод в Москву уже подписан. Мне Власов вчера по секрету сказал.
Ох, и Мозг, два раза на одни грабли.
Не спросили. Были уверены, что не откажется?
Максим тихо ругнулся.
- Это еще ничего не значит.
Центр замаячил стеклянными боками, хрустально сверкая в лучах утреннего солнца, по-осеннему прохладного. Похолодало резко. Буквально в один день. Еще вчера город задыхался, а сегодня уже утро заставляло зябко пожимать плечами.
Стоянка оказалась забитой под завязку. Номера с Донецка, Одессы, Ивано-Франковска, Харькова. Около пяти машин было с киевскими номерами, несколько с российскими - с московскими в частности. Померещились даже номерные знаки из совсем уж отдаленного зарубежья. Давненько не собиралась такая компания. Вообще никогда не собиралась.
Стало как-то тоскливо. Ведь права Настасья. Не откажется.
Но и бросать команду не станет. Нужен он Парочке? Пусть принимают в полной комплектации!

На Дерейну в строгом деловом костюме-тройке, состоящем из короткого жакета, блузки с широкими острыми манжетами и юбки чуть выше колен, обутую в лаковые туфли на потрясающе высокой, одиннадцатисантиметровой шпильке, со строгой прической современной бизнес-леди и неброским макияжем, смотрели так, словно она вовсе без одежды. Это было написано на лицах облеченных властью мужей, внимающих, с сосредоточенным на ее ногах вниманием, голосу Владимира, докладно комментирующему ход успешно завершенной охоты.
Смешно признать, сам Колено, не раз противостоявший чарам обитателей Прослойки и самых сильных, поднаторевших в соблазнении ведьм, как завороженный снова и снова отдергивал взгляд от стройной фигурки «секретаря» господина Краева, прилетевшей шестичасовым рейсом из Стамбула.
Максим внимательно проследил выражения лиц прочих участников совещания. Никто не заподозрил в хрупкой красавице хотя бы родственницу Эрнеста, а ведь даже на первый взгляд идентичность их лиц бросалась в глаза. Повылазило у всех, что ли?
Присмотревшись чуть внимательнее, он заметил легкое кружево пряжи. Понятно.
Дарина Владимировна стояла позади начальника, очаровательно отставив чуть согнутую в колене точеную ножку, с тонкой пластиковой папкой в унизанных драгоценностями руках, периодически вынимая страницы одиноких сводок и распечаток с узловых.
В головах всех присутствующих зрела мучительная зависть к молодому россиянину, красивому, самоуверенному обладателю статуса специалиста вне категорий и непозволительно прекрасного юного созданья за своим правым плечом. Что именно входит в служебные обязанности слишком уж молоденькой девочки, они судили по количеству платины и золота на тонких пальчиках секретаря.
Специально Дерейна так вырядилась или ее мало заботили эмоции зрителей? Скорее всего первое.
Максим мысленно поаплодировал. Ни дня без зарисовки. Владимир тоже хорош – то за локоть ласково тронет, то невзначай за талию приобнимет. Красноречивая демонстрация права собственности. Парочка развлекается.
Целью собрания было донести до руководства Центра о полном завершении операции и стабилизации напряжения барьера. Как бы между прочим озвучился возможный перевод нескольких сотрудников Крымского ведомства в непосредственное подчинение особого отдела, возглавляемого Краевым. Фамилии и имена пока не упоминались, только факты, указывающие на необходимость привлечения талантливых молодых людей к специфической деятельности, где их способности найдут более полное применение.
Комизм ситуации позабавил Максима.
Центр был организован Владимиром около семидесяти лет назад, незадолго до начала Второй Мировой. Собственно, из-за Второй Мировой и был организован.
Дерейна перегнула со своей независимостью, пропустила начало приступа и пустилась во все тяжкие. Фюрер был апофеозом вызванного ею всплеска, когда она вознамерилась переплести Вязь и повернуть время вспять, еще раз попытаться спасти утраченного брата, предотвратив последующую цепочку трагических событий.
Хотела как лучше, получилось как всегда.
Тогда ей пришлось провести закованной в памятные браслеты около месяца. Владимир запер ее в Запределье, где разрушать было и так нечего. И вернулся только после того, как основательно подготовил силу, способную сдержать развороченную изнанку Вязи, а вместе с ней и противовес завладевшему Германией психозу. Не обошлось там и без Древнего, смекнувшего, что вот он, шанс добраться до желанной цели, прочно вцепившегося в сознание невзрачного немца, случайно инициированного безумием огнекровой. Идея перекроить мир досталась одержимому жаждой власти маленькому человеку от спятившей Дерейны, очистить его от «низших» рас, заполнить «сверхрасой полубогов» - от не менее чокнутого Древнего, милостиво одарившего Фюрера частью своей силы – завладевать сознанием масс.
Владимир противопоставил Германии Россию, всячески провоцируя рост ее военного потенциала. К тому времени он уже сформировал тщательно проинструктированный костяк Центра, кропотливо разыскивая среди обычных людей по всей поверхности планеты следы нечеловеческой крови, потомков Рубежа и Края, демонов и чародеев минувших и только грядущих эпох.
Центр восстанавливал нарушенные барьеры, вызывал «правильные» настроения в народе. А там и Дерейну отпустило. Строго говоря, это в Запределье прошел месяц. На Земле минуло три года.
Изможденная борьбой с собственными бесами, Искра не сразу смогла оказать ощутимое воздействие в затянувшемся противостоянии. Постепенно, восстановив достаточно силы, она вышибла за барьер «наездника», подселенного Древним в душу Гитлера - в ходе войны наступил переломный момент.
И вот, как говориться, шли годы. Сотрудники Центра старели, конечно, о бессмертии речь не шла никогда, но старели ощутимо медленнее обычных людей, таким образом, еще живы и здоровы были пионеры этого правого дела. И довольно недурно до сих пор выглядели.
Но то ли память сыграла с первопроходцами плохую шутку, то ли это проявился мрачный юмор собственно Парочки, но люди считали исключительно своей заслугой создание этой колоссальной структуры.
Не смотря на то, что сам Максим узнал эти подробности всего-то пару дней назад, ему было смешно наблюдать, как «основатели» вдумчиво кивают на слова Владимира, считая его кем-то вроде внештатного спецагента на всякие нестандартные случаи, осуждающе рассматривая «буржуйский костюмчик» сидящий, как влитой на его поджарой фигуре. И пожирают взглядами его молоденькую помощницу, размышляя как бы переманить девочку к себе в «секретутки» и что нашла она в этом «юнце зеленом», отказывая с ледяной вежливостью на все «заманчивые» предложения.
С удивлением поймал себя на том, что воспринимает этих людей, как неровню себе, с какой-то даже неприязнью, замешанной на острой жалости. Как слабоумных.
Началось. Без году неделя в шкуре зрячего.
Или дело в самих людях? К ребятам же отношение не переменилось. Не переменилось ведь?
К черту! Уйти отсюда, от греха подальше.
В коридоре его, мрачно размышляющего над открывшейся в собственной душе червоточинкой, нагнал Игорь.
- Горов! Але, гараж! Ты чего? – Груздь бесцеремонно вцепился в предплечье, грубо дернул, разворачивая к себе лицом, - Та-ак! Что за психи? Ку…Ма-акс! Ты ч-че твори-и-иш-шь, с-сука!
Он действовал рефлекторно, сработал невидимый взвод, сдетонировавший от неосторожного, излишне резкого движения – правой рукой перехватить левую кисть противника, резко вывернуть, до хруста сжав суставы, заставляя нападающего повернуться вокруг оси, всем корпусом. И со стороны это наверняка дико выглядело – здоровенный лоб вдруг сгибается в три погибели перед бледным, как смерть, недомерком, с беспомощным шипением крутится вслед за едва различимым движением худых пальцев. Красивый захват.
Только вот раньше никогда не получалось провести его с таким изяществом…и никогда не проводил Максим его на Игоре.
Он разжал пальцы, отступил.
- Извини, Игореха, рефлекс сработал. Не узнал.
- Твою мать, Горов! – выдохнул Игорь, ощупывая вывихнутую кисть, - А кого ты ждал?! Каратист хренов!
Черт! Шалят нервишки.
- Нечего к людям со спины подкрадываться и руки распускать. Извини. Мир? – Груздь с сомнением пожал протянутую руку.
- Ну, ты псих, Макс. Ты куда с этого сборища дернул? Да еще и с такой мордой…Что у тебя с лицом, кстати? Шо девица красная. Что с тобой вообще такое?! Тощий такой стал, без слез не глянешь…
- Болею я, - улыбнулся как можно беззаботнее Максим, - А вообще-то я белый и пушистый. Накормить тебя кофеином? Я в столовую шел.
- Белый – это точный, - проворчал Игорь, - Ладно, кофеин, так кофеин. Болеет он. Болезный наш…
В столовой крутилась пара девочек из аналитического. Заметив ловчих, они зашушукались, потягивая через полосатые трубочки молочные коктейли.
Тетя Маша долго ахала, с материнским негодованием распространяясь на тему «До чего мальчишек доводят, изверги кабинетные!», выспрашивала о самочувствии, деликатно называя Максима не седым, а «побелевшим».
- Ты знаешь, на кого стал похож? – заявил Игорь, стуча ложкой по стенкам чашки, - На упыря в человечьей шкуре. Помнишь, месяц назад, ловили экземплярчик? Худющий, белый, такой именно - без балды белый, и тоска во взоре. Меня так и подмывает тебе пульс прощупать. Колись, начальник. Настасья брешет что-то непонятное, про Вязь свою, про ретру… рестур…тьфу! Ну, ты понял.
- Реструктуризацию?
- Ога! Про то самое. Щось незрозумиле.
- Игорь, я бы рад объяснить, но боюсь, ты действительно не поймешь. Считай, от перенапряжения усох.
Груздь обиделся:
- За дебила держишь? Мы там чуть не скопытились, а ты мне очки втираешь. Ни стыда, ни совести. Шо то було хоть скажи? Искра так шарахнул, что повырубало всех? Или Хранитель? Где наш мальчик-красавчик, кстати? Я думал они с Краевым как с Тамарой, ходят парой. Деваха какая у Краева в подружках, а? Секретарь, как же. Небось, на двоих и делят цыпу по ночам, видали мы таких секретуточек. И за что буржуям такое счастье?..
Груздя понесло.
Максим слушал, с грустью отмечая, как тает симпатия к бывшему напарнику. Он так и воспринимал ерничающего Игоря – оставшийся в прошлом, которому нет места во вновь переосмысленном будущем. Даже возражать и пытаться переубедить, открыть глаза не хотелось. Мог бы. Просто не хотелось. Зачем? Все равно ведь продолжит поливать грязью все, к чему нельзя прикоснуться. Человек он такой. Не умеет просто смотреть, смирившись, что да, вот это – красиво, это очень хочется взять, но нельзя, вот это – чужое, вроде и лежит на видном месте, а можно только смотреть.
И Настю он будет изводить, пока ткачиха не распсихуется и не уделает дурака, как Бог черепаху. Просто потому, что не может взять. Не для него Настасья и это его злит.
И скажи он Игорю, что Эрик – это была всего лишь пряжа, личина для охоты, а настоящая, вторая половинка Парочки сейчас там, в конференц-зале, рядом с Владимиром, чего он добьется кроме нового всплеска желчи и пошлостей?
Игорь хороший ловчий. У него нюх на нечисть, как у пса на дичь. Он ставит непробиваемые заслоны, обесточивает волокно вокруг добычи быстро и качественно, ни одна искорка не проскочит, ни одного шанса не оставляет нарушителям границ. Но место его в команде таких же людей. Не рядом с полукровкой Федониной, не рядом с втрескавшимся в демоницу Юркой, и уж конечно нельзя ему быть в подчинении «упыря в человечьей шкуре».
Хотя видит Бог, как близок оказался Груздь к истине, потому что Максим уже догадался, как ему удалось выжить в рукотворном аду, учиненном Птицей два дня назад. Догадался, принял и запретил себе понапрасну терзаться утраченным неведением.
- …чего молчишь? Я прав?
- Что? – Максим отвлекся от раздумий, - Извини, я прослушал.
Игорь вскипел:
- Да пошел ты, Горов! Думаешь, я не вижу, куда все катится? Перерос, значит, сельскую местность, обратно по столицам намылился? Да катись, к чертовой матери! Земля не треснет без тебя, ткач недоделанный! Звезду поймал? Спаситель…
- Игорь, - сухо прервал его излияния Максим, - Не истери.
- Да иди ты! – повторил Груздь, встал, громыхнув стулом, и выскочил из столовой.
Максим допил кофе и отправился бродить по коридорам Центра, не заглядывая в отделы и кабинеты, а по самим венам здания, словно прощаясь с величественным комплексом, стеклянным колоссом на глиняных ногах, питающим иллюзорной уверенностью в своем могуществе слепых людей.
Мир упростился до абсурдности. Все серо. Нет черного или белого с высоты этого прозрения, нет никаких границ, как нет смысла в Уставе, придуманном людьми для ограничения потенциала собственных возможностей. Им дали огонь, способный обогреть всех, а они спрятали подарок под колпак. Их мир вычистили от грязи, а они исступленно закидали его новой. И чего добились люди? Детский сад под присмотром заигравшейся сумасшедшей девчонки.
Как все было просто. Были люди и все остальные, чего уж яснее?
Есть клубок рваных, перепутанных нитей, каждая из которых – вероятность развития мира, какой-то отрезок его истории, вырванный за ненадобностью или по нелепой случайности, а может, и в силу неизбежной гибели. Есть в нем целая, перекрученная множеством узлов и петель пересекающегося прошлого, настоящего, будущего, одна нить, которая тянется от самого сотворения, за которую рвут друг другу глотки существа, именуемые людьми ангелами, демонами, даже богами, такие, как Искра с Краевым или Сельмира, как Древние или Хранители - они погибают, убивают, теряют и вновь обретают силы, им нужна эта единственная, целая нить, они рвут ее на куски и снова связывают в одно целое. И Земля, со всей своей многовековой историей – всего лишь выдранный двумя Богами обрывок, привязанный к этой нити Прослойкой, тончайшим волокном, чтобы не терялась связь, чтобы держать руки на пульсе Вселенной из этого изолированного от излишнего внимания уголка. Мир людей разделен барьером? О, напротив – барьеры, это единственная связь с настоящим миром, энергетическая пуповина, поддерживаемая силой, украденной одним божеством у другого.
Жалкий кусочек мировой пряжи, песчинка на жерновах вечности.
Как все стало сложно…

Погруженным в эти невеселые мысли нашла его на крыше комплекса Дерейна.
Зимний сад, разбитый здесь архитектором-энтузиастом, напрочь лишенным чувства меры, как нельзя подходил всяким мрачным раздумьям, навевая разлапистыми тисами какую-то дремучую тоску, восходящую корнями к прообразам нехоженных троп в лесах из детских сказок.
- Привет, - она присела рядом на скамеечку с видом на город, - Как оно, без розовых очков?
- Мрачно, - честно ответил Максим, - Интригующе. Предела нет.
- Предел есть всегда. Но есть он лишь затем, чтобы его проходить и чувствовать разницу. Привыкнешь.
- Вы привыкли?
- Мы по-другому не умеем. Нет, Максим, не привыкли, - добавила она, помолчав, - Разве можно к этому привыкнуть? Это как восход солнца. Можно тысячу лет его встречать и каждый раз он будет другим.
- Я все равно не понимаю. Я же родился здесь, мои родители – люди, они живы, они любят меня, я – их. У мамы даже элементарной интуиции нет. Отец - тот ловчий, но посредственных способностей, рано вышел на пенсию. Живут, как все, от пенсии до пенсии, с внуками нянчатся. У меня два брата старших, Искра. Оба – простые люди. Как это возможно? Как?!
- Как рождаются титаны, Максим? Откуда берутся Перворожденные? Почему мы такие, какие есть? Это Вязь. Мы просто совпадаем с ее узелками. Еще в утробе матери, когда формируется на всех слоях Истинный облик. Или когда на новорожденную жизнь накладывается уже существующий. Родись ты в Краю или на Рубеже, стал бы Высшим, тут ты – Перворожденный.
- Упырь, - горько заключил он.
- Нет, упыри – кровососы. Это грязь Рубежа. Ты не паразитируешь на живых существах, ты сам жив. Ты можешь поглотить солнце или зажечь новые звезды. Церковники назвали бы тебя демоном или ангелом, по сути, разница невелика, просто разная полярность.
Над городом повисла сизая дымка. Выхлоп, выбросы заводов, испарения – ядовитое марево, оседающее слоем грязи на домах, старых и новых, неказистеньких, вычурных, высоких, разных и одинаково похожих своей функциональностью. Человеческий муравейник, задыхающийся от избытка копошащейся в нем жизни.
- Дерейна, - впервые назвал Максим ее по имени, - У тебя есть дети?
Она ответила не сразу. А когда заговорила, он уже был не рад, что спросил.
- Нет. И не будет, - ее голос звучал как старая запись на потертой магнитной пленке, безжизненный и пустой, - Это тоже часть платы, взымаемой вечностью. Ты же видел меня. Кого я могу родить? Бога? Или тварь, от рождения которой мир захлебнется от ужаса?
- Ты же не всегда была такой?
- Максим, отвыкай задавать вопросы, ответы на которые знаешь сам.
- Ты убрала Хранителя, - Максим стремился поскорее внести ясность в накопившиеся недомолвки, - Тебе отдали пешку, заставили сделать ответный ход. Я хотел бы думать, что моя инициация была случайностью, но не хочу заниматься самообманом. Вам не хватает фигур для этой партии?
- Катастрофически, - честно и как-то легко признала она.
- Цинично. Посмотри, Искра, - он кивнул на панораму Симферополя, - Это – мой мир. Какой есть. И я вижу, что с ним будет. Я не уверен, что цена моего прозрения соизмерима с потерями.
- Чьими потерями? - уточнила она, - Взвесь еще раз. Ты – ровня мне и Альдису, я не имею права требовать от тебя подчинения, но и вернуть тебе неведение не в силах. Оставайся с людьми. Возможно, ты сможешь изменить множество судеб, но прежде, вспомни, чем оканчиваются такие изменения. Ты был там со мной. Видел.
Да. Он видел. Обращенный вспять ход времени, разрушенные цивилизации, безумные потуги вернуть к истоку, поменять предначертанное – и итог, вдвое, втрое, в сотню раз более страшный, едва не стоивший существования всему сущему. Она пыталась вернуть себе мужа, Альдису – брата, и уничтожила целый пласт реальности, обрекла на гибель его народы, вырвала из клубка нитей целый клок, чудом успев связать обратно главную.
- В отличии от некоторых, я не претендую на божественность, - съязвил Максим, - Но почему бы не подправить пару ляпов? Ты же уберегла мою соседку от самоубийства.
- Горов, да ты как дитя малое! У нее была вилка. Она не обязательно должна была умереть.
- Чего?
Дерейна недоверчиво прикоснулась к вискам опешившего Максима.
- Как все запущено. Дали дитю книжку, а читать не научили. Смотри.
- На что смотреть?
- Ты что, до сих пор глазками, как человек? – возмутилась Дерейна, - Отвыкай, Перворожденный, смотри сразу Вязью.
И он посмотрел. Сразу на всех уровнях.
Онемел от увиденного.
В обычные, подсвеченные цветами эмоций нити волокна вплетались ярко мерцающие золотые нити. Они были одиночны, или составляли целые полотна. Нити судеб. Однозначные, разветвленные или предполагающие бесконечное число вариаций.
Или бесчисленная в отдельных ниточках, свитая в одну плотную нить путанная паутина, как у Дерейны. Как у него самого. И наверняка, такая же неразрывная скрутка у Владимира. Они могли бы всю жизнь бегать от самих себя, разыгрывать бесконечное множество вариантов своего бегства – итог был один.
- Ч-черт! Вы знали с самого начала! Ты знала! – подскочил он.
- Я это и не отрицаю, - невозмутимо ответила Искра, - И для тебя это не секрет. Но можно знать результат и все равно сопротивляться его неизбежности. Я, прежде чем принять, знаешь, сколько Альдису кровушки попортила? К этому надо прийти самостоятельно. Я на тебя не давлю, но ты должен трезво оценивать ситуацию. Поэтому взвесь все еще раз. У тебя впереди вечность. Все, что сейчас дорого, рано или поздно сгинет во времени, ты будешь ненавидеть себя, пытаться идти наперекор неизбежности, но в итоге окажешься там же, где и мы.
- Где же это, интересно, - уже без первоначального запала поинтересовался Максим.
- Наедине со своим отчаяньем. И будешь радоваться ему, уж поверь мне. Потому что лучше уж отчаянье, чем пустота. Тебе станет интересно. Но не так, как интересно человеку, которого в тебе сейчас еще слишком много, это будет интерес отвергнутого. Что ты чувствовал сегодня на сборе?
- Жалость, - тяжело выдавил Максим после минутного молчания.
- И только?
- Ты сама прекрасно знаешь. Или привычка задавать вопросы, на которые заведомо известны ответы, это привилегия?
- Ты чувствовал брезгливость. Это нормально. И это пройдет.
Она взъерошила его волосы. Таким полным снисхождения мудрости жестом. Семнадцатилетняя девочка с тысячелетней душой. Ну не умора? Смеяться не хотелось. Плакать, впрочем, тоже.
- Это не нормально. Все это ненормально. Да тут есть от чего свихнуться! И чего ты от меня ждешь? Присяги? – он театрально упал на колени,- Прими мою верность, Владычица! Довольна? Любишь играть в Бога? Вершительница судеб. Сколько таких идиотов было до меня? Сколько пешек тебе еще надо, чтобы поставить мат своему родителю, прекраснейшая? Что я могу противопоставить твоей власти над собой? Что ты хочешь услышать? Что пойду за тобой и в Ад, и в Рай? У тебя уже есть сопровождающий, сомневаюсь, что он потеснится!
Ну, вот. Высказался. Полегчало? Да, вроде бы.
- Сколько патетики, - в светло-синих глазах сочувствие, - Спустил пар? Не пачкай джинсы, это мои любимые.
- А!.. – Максим махнул рукой, поднимаясь и отряхивая колени, снова уселся на скамейку, - Все суета.
- Кризис жанра, - согласилась Дерейна, толкая его плечом, - В Ад не надо. Зачем пугать бедных бесов? А в Рай нас и подавно не пустят. Даже если предположить, что оно все существует. Так, поболтаемся пока среди живых. Ты не пешка, Горов. Ты – конь! – он не удержался от смешка, конем обычно называют совсем в другом смысле, - А ход конем – самый непредсказуемый. И я – лошадь еще та. Володя иногда просто в шоке. Написал ультиматум? Принимаю все пункты, можешь не зачитывать. Через пару дней поедем в гости к моей сестрице. К Сельме.
- Вот даже как? С корабля да на бал?
- Будет нам там и бал, и марш-бросок по пересеченной местности.
- На чем поедем-то?
- На пешкарусе, моралист, как ты там говоришь – короткими перебежками.
- На пешкарусе? – оценил Максим уровень сленговых познаний, - Настасья блеснула?
- Настасья, - призналась Искра, - Кладезь лингвистических парадоксов.
- Я знаешь, о чем думаю, если мы с тобой – кони, Краев тогда кто?
Дерейна задумалась. Глубоко, минуты на полторы.
- Володя – единорог, - вздохнула, - Боевой, в тяжелой броне. Скорее всего - черный.
- Нет такой фигуры, - убежденно возразил Максим.
- Фигуры нет. А тварюшки эти милые, танк, как жестянку вскрывающие – есть.
Все чудесатее и чудесатее. Права была Алиса.

- Тише, - молчи, родная, не говори ничего, береги силы, - Не шевелись. Постарайся не двигаться. Сейчас снимем эти чертовы кандалы, еще немного…
И опять исступленный хохот:
- Ты – жалкая тварь, возомнившая себя моим хозяином! Это ты безумен! Не я!.. Останови это! – на миг глаза темнеют, чернильными пятнами проступают расширенные зрачки, звенит полный смертельной муки вопль, - Не могу больше! Лучше смерть! Альдис… лучше смерть… – совсем слабо, лишь бледным намеком на недавнюю силу, напрягается измученное пламенем тело, золотисто подсвечивается стремительно пробегающими искристыми змейками прозрачная кожа…
…только теплые искры бесплотным облаком оседают на колени.
Переживая каждое мгновение этой затянувшейся цепочки смертей и рождений, страшных и равно болезненных, вместе с ней, Владимир пытался сам не взвыть, понимая какой именно смерти она хочет каждый раз, когда огонь рвал тело в искрящийся прах, а Истинный облик, облик Феникса, наливал мертвую плоть биотоками жизни, возрождал из кучки сухого пепла животрепещущую плоть, каждой клеточкой сотрясающегося в конвульсиях тела жаждущую только лишь покоя. Без боли, без страха. Пустоты. Одной, окончательной смерти. Желание, к которому Древний однажды уже подвел свою дочь, и добился бы своего, не вмешайся тогда один глупый, влюбленный мальчишка. Смерти, единственной, невозможной для нее. Дар и проклятье Древнего, обрекшего свою мятежную дочь на эту бесконечную пытку.
Все тусклее мерцание искр, струящихся сквозь обессиленные пальцы, все невесомее возрождающееся из собственного праха тело, словно каждый раз какая-то часть перегорает без остатка, истончая и без того хрупкую плоть.
Робко проглянуло солнце.
Владимир поднял лицо, серое от пепла и навалившейся слабости, к расчистившемуся небу, высокому и безмятежно синему.
- Ты, - одними губами прошептала Дерейна, глядя снизу.
- Я, - усмехнулся он, опуская голову, с наслаждением впитывая свет родных, сапфирово-синих глаз.
- Перепало тебе. Чуть не упустил.
- Птица моя, - он бережно притянул ее, снимая с рук уже ненужные браслеты, раскалывая в мелкую крошку ненавистные оковы, - Куда же ты от меня денешься?
- Я не хотела, думала, успею остановиться…- бормочет, пряча под ресницами стоящие в посветлевших глазах слезы.
Долгим, чистым и упоительным, как родниковая вода, поцелуем смыл он с ее губ скверну прикосновений Хранителя, давая понять, что не винит ни в самовольной выходке, едва не стоившей свободы, ни в неизменных и беспочвенных проклятиях, что его сердце, его душа, как и прежде, принадлежат ей и она вольна с ними делать, что заблагорассудиться.
Она всхлипнула, отворачиваясь, виноватая, чуть живая после приступа своего божественного бешенства, но все равно слишком гордая, чтобы просить прощения.
А то, что чередовала она с проклятьями, не считается.
Дерейна вскинулась, что-то вспомнив:
- Володя! А люди?!
Попыталась вскочить, чтобы немедленно кинуться на поиски своих сопровождающих, упала, ослабевшая до изнеможения, чуть не плача от досады.
- Сиди на месте, - строго велел Владимир, поднимаясь.
Живы люди, вон, заслон все еще держат. Только где же они?
На самом краю выжженного участка он увидел Горова, лежащего ничком рядом с еще тремя неподвижными телами. Настя, правда, уже начала приходить в себя. Двое других Владимира не интересовали. А вот Горов…
Максим выглядел так, словно живьем побывал в жерле вулкана. Почерневшая, обугленная кожа, пепел вместо волос…нет, просто волосы цвета пепла, совершенно седые. Из растрескавшихся губ вырывается сдавленный хрип…
Владимир перевернул парня на спину, не веря глазам, но Вязь не обманывает.
Горов умер. Сгорел. Но находился в этот момент так глубоко в Вязи, что истинный облик сохранился. Когда огонь погас, оболочка начала восстанавливаться. Только человеческое тело для таких скачков не приспособлено, вот и результат – ткань не успела регенерировать, тело – один сплошной ожог. Сам Горов все еще среди самого нижнего слоя волокна, неосознающая самое себя бесплотная сущность. Темная сущность.
Не страшно, отлежится день-другой, будет как новенький.
А вот заслон уже можно снимать…
- Макс, - слабо позвала очнувшаяся Настя.
Владимир оглядел остальных. Ни царапины. Значит Горов пожертвовал собой ради своей группы.
Интересно. Нетипично.
Выложился до последнего, наверняка и с Дерейны потянул, сколько смог. Но ей-то что, она и не заметила - того, что вытянула беснующаяся Птица с Красной Луны, хватило бы на уничтожение всего мира, а вот неопытный Горов количества явно не рассчитал. И если терзаемая безумием Искра от заключенной в ней малой толики всей силы стихии, вызванной в этот пласт реальности, успела сгореть раз пятнадцать, быстро, как сухая лучина, то он, едва ли вместивший даже сотую часть той силы, вытлевал медленно и мучительно, продолжая держать сразу четыре заслона – на своих людях и основной колпак, не позволивший Дерейне откликнуться на зов Древнего.
- Максим! – Настя, спотыкаясь, кинулась к ловчему, - Ой, мамочки! Макс! Ты чего? Ма-акс!!!
Владимир перехватил ничего не соображающую от страха за лидера ткачиху поперек туловища, встряхнул:
- Он жив. Но трогать не надо, хуже сделаешь, понимаешь? Федонина? – девушка не понимала, заливаясь слезами, еще не в истерике, но на ее пороге, - Горов жив, - громче повторил Владимир, размышляя уместно ли дать ей несильную оплеуху, чтобы привести в чувство, - Настасья!
- Ж-ив? – переспросила она, заикаясь.
- Жив. И через сутки будет выглядеть как прежде. Сможешь забрать остальных в Центр?
Сейчас надо ее заставить что-то делать, переключиться. Женские истерики это вам не загоняющее в гроб Птицино бешенство, это раздражает.
- Остальных? – она непонимающе оглянулась.
- Игоря и Юру. В Центр. Справишься?
Она кивнула, видимо совладав с паникой, взгляд приобрел осмысленность.
- Да. Думаю, справлюсь. Макс жив? – еще раз спросила она.
- Живее всех живых, - заверил Владимир, подталкивая девушку к бессознательным молодым людям, - Голенову скажешь, все в порядке, Горов пару дней поживет у нас.
- А Хранитель?
- Уничтожен. Расскажешь, все, что сочтешь уместным рассказывать, - он лишил чувствительности изуродованное тело, жалея, что Дерейна слишком слаба даже для предварительного восстановления тканей.
Настя уже твердо подошла ко второму ловчему, присела рядом, взяла за руку и обернув себя с Игорем плотной сеткой волокна открыла Промежуток. За Юриком она вернулась только минут пятнадцать спустя. Наверно, пришлось таки дать предварительные объяснения.
Владимир в это время таким же образом отнес домой Дерейну, недоверчиво уточняющую подробности, жаждущую все увидеть и потрогать, так сказать, убедиться «де-факто».
Настя хмуро предупредила:
- Тут сейчас МЧСников понаедет видимо-невидимо. Может подправить чуток? А то как после маленькой атомной войны тут.
Владимир огляделся.
Ну, почему же «как»?
Больше всего участок земли от самой трассы и на три километра вглубь лесополосы напоминал полигон ядерных испытаний – пепел и шлак внутри гигантской воронки, ни на намека на недавнюю цивилизацию.
Можно, конечно, восстановить все через Вязь, но долго это и энергоемко. Будь Дерейна в форме – у нее это заняло бы часов пять. Но это у Дерейны, у него самого такой объем работы отнял бы неделю. Птица просто сняла бы «копию» сразу со всей картинки, как с верстака шлепнула бы поселок обратно, а Владимиру придется копировать отдельно каждую деталь - таланта на такие масштабные холсты не хватает. Работа для художника, а не для бойца.
- Настя, ты Вязь смотришь?
Девушка покраснела.
- Ну да.
- Несколько верхних слоев посмотри и подсчитай, сколько времени и энергии уйдет на восстановление.
- Я же не говорю все как было вернуть, хотя бы там обломки какие-нибудь…
Владимир озадаченно уставился на ткачиху.
- Зачем?
- Говорю же – МЧС приедет, - Настя замахала руками, - Ну они же не идиоты! Ну какой пожар? После пожара хоть что-то остается, а тут все перепахано-переплавленно!
- Ну и что? Напишут – утечка природного газа. В чем беда?
В чем беда, Настя толком объяснить не могла. Ну не выглядят так места утечки природного газа! Так даже места ядерных взрывов не выглядят.
Так…потусторонне что ли.
Владимир понял. Пожав плечами, добавил:
- Подправляй, - и переключился на то, что ему представлялось действительно важным, - Горов послезавтра приедет с отчетом в Центр. Голенов сильно любопытствовал?
- Я его не видела еще, - Настя взялась за «правку», - Меня в медчасти задержали. Якобы датчики зафиксировали смерть лидера группы. Можно я завтра приду? – спросила она безо всякого перехода.
В том, что с Максимом все в порядке она не усомнилась ни на миг. Но в том, что он будет выглядеть «как прежде» очень сильно сомневалась.
- Конечно, Настя, приходи в любое время, - Владимир внимательно посмотрел на девушку.
Нет, сущностью Рубежа она не обладала, слишком незначительной была примесь темной крови. Но достаточной, чтобы читать в душе. А в душе Анастасии Федониной зрела любовь. Пока еще неосознанная даже ею самой, так, беспокойная тень на краю сознания. Бедная девочка.
Настя облегченно вздохнула.
Вырисовались обгорелые остовы зданий, пока нечеткие, полупрозрачные, но ткачиха постепенно наполняла их плотностью. Вокруг разрушенных стен заискрилось на солнце битое стекло.
Чудовищная воронка, словно захлопнувшийся зев преисподней, выровнялась бесследно.
Неплохо. Совсем неплохо. Способная девочка.


4.

Максим отчетливо помнил ясное, солнечное утро понедельника, когда впервые открыл глаза, уверенный, что уже мертв. Как долго смотрел на спящую в глубоком кресле, похожую на ангела, Дерейну, таким безмятежным было ее светлое лицо. Медленно, с удивлением понимал, нет, не умер. Почему-то не умер. Хотя хорошо помнил и тошнотворный запах собственной горелой плоти, и дикую боль, влажно прильнувшую к истлевающему в огне телу, едко струящуюся по венам…
Она проснулась, словно почувствовав недоверчивый взгляд, тень обернулась настоящей улыбкой, сразу легко и светло стало на душе.
Жив.
Все-таки жив.
- Привет.
Дерейна потянулась в кресле, как кошка, залежавшаяся возле тепла очага, перепорхнула на кровать, деловито оглядывая наметанным взглядом многоопытной сиделки.
- Привет, - с трудом разлепил Максим пересохшие губы, - Водички бы.
Человек бы, пусть даже ткач, вроде Насти, повинуясь стереотипу, потянулся бы к графину на столике в изголовье кровати. Но зачем? Если можно, непринужденно пошарив в воздухе тонкими пальцами, сплести высокий хрустальный бокал, полный до краев родниковой, обжигающе холодной водой.
- Маленькими глоточками пей, - предупредила она, с ногами забираясь на одеяло.
- Спасибо, доктор, - улыбнулся он ей в ответ.
Судя по сочувственному взгляду, улыбочка вышла так себе.
- Как настроение?
Какое может быть настроение у восставшего из мертвых?
- Такое двойственное чувство…

…холодные глаза брата, бездушный лед голоса: «Я буду тянуть из тебя по капле волю к жизни, подводить к черте, за которой потеряет смысл существование. И даже Жертва не покажется тебе чрезмерной ценой за освобождение»...

Бокал жалобно хрустнул под побелевшими суставами.
- ...я… - Максим задыхался, увиденное в несколько коротких мгновений соприкосновения Истинных обликов, своего и Дерейны, на самом глубинном уровне Вязи, душными волнами поднималось из парализованной смертью памяти, медленно завладевало сознанием.

…шагов не слышно. Но звук и не нужен, чтобы осязать приближение воплощенного ужаса – сильное, жестокое, жадное…приближается с той стороны всегда запертых дверей, чтобы принести новую боль и новое унижение. И ни капли света не осталось в хаотичной мешанине желаний. Это уже не Имрис. Брат умер. А она, ослепленная своим счастьем, даже не заметила, как заползла отрава в его сердце...

- …был там, - Максим судорожно сглотнул, невидящими глазами уставившись перед собой, - Боже…

…- Плати, Владычица - ты связанна словом! - голос, низкий, заливающий сознание восторгом и ужасом.

- Ты не жалеешь, - прошептал Максим, - Душа на душу. Ты не могла заплатить Древнему своей душой, не могла отдать то, что тебе не принадлежало. Но ты не жалеешь…
Она придвинулась вплотную, бледная, с глазами темными, как море в ночи, бескровные губы скривились, словно от невыносимой боли. Она хотела что-то сказать, протянула к глазам ловчего подрагивающие пальцы, но так и не коснулась, отдернув руку у самого лица. Застыла, словно бы и не дыша вовсе.
- Безумие Огнекровых.
Владимир стал в дверном проеме и непонятно было, то ли только что, то ли уже давно стоит там:
- Древний не собирался делиться силой с Птицей. Во всяком случае, до того как она выполнит свою часть договора. И она честно попыталась ее выполнить. Даже забрала у Вортена его половину своей души.
- Но половины недостаточно, - Дерейна отвернулась с горькой усмешкой.
- Недостаточно, сердце мое. И наше счастье, что ты так самозабвенно старалась забыть, кому отдала остальное.
Максим ужаснулся. Маячившая на границе понимания истина наконец открылась.
Дикая.
Отвратительная, как самый постыдный грех.
Прекрасная, как самый светлый и чистый дар.
Любовь.
Купленная смертью и вечным проклятьем.

…«Я хотела отдать твою душу, Альдис. В обмен на твою душу я хотела купить себе силу и спасти Вортена. Я никогда тебя не любила, понимаешь?»…

- Да, ловчий, ты прав. Она ни о чем не жалеет. И я не жалею.
Дерейна повернула голову, непроизвольно потерла запястья - кисти, заклейменные шрамами. Печати, отметившие самую первую в бесконечной череде смертей, проставленные клеммами Слез Феникса. Жестом, в котором упрек мешался с благодарностью, воспоминание о боли с пониманием ее значения.
Глаза в глаза, они смотрели друг на друга.
Не произнося больше ни слова, но в этом молчании было больше чем в тысяче слов. В нем был страх, усталость и готовность идти до конца, была нежность и неуверенность – слишком мало времени прошло, чтобы привыкнуть к щемящему чувству обреченности в этом совершено диком счастье - просто быть рядом, была благодарность и непоколебимая вера. Была вина и горечь. В нем была …Любовь.

Такая же странная, как и они сами. Безкомпромисная.
Хрупкая, как снежинка над костром. Но это хрустальная снежинка, и ей невдомек, что снегу положено таять.
Жестокая, как может быть жестока гордость и ревность. Беспрестанная, неизбывная, как самый сильный яд, отравляющая сердце. Но это сладкий яд, и пить его – такое же наслаждение.
Нежная… Но это нежность роз, ранящая неосторожные руки шипами.
Запретная и невозможная.
Украденная?
Предначертанная…
Нет, никаких слов не надо, чтобы и так понять – каждый миг для них, невыносимая мука. Понять – и преисполнится жалости к их изломанным судьбам. И что к своей любви они шли слишком долго, чтобы просто принять и теперь чтят это выстраданное чувство – и восхититься их мужеством. А поверни все вспять, в тот час, когда на кону стояли обе жизни – известно каков будет выбор… и вновь ужаснуться.
Всемогущие, бессмертные, передвигающие, как пешки, человеческие судьбы, жестоко ведущие свою, нечеловеческую игру, в этой любви они были совсем по-человечески эгоистичны. Гордились этим и казнились одновременно, не чувствуя раскаяния и скорбя.
Люди сошли бы с ума на их месте.
Люди на их месте никогда бы не оказались.
Об этом можно было говорить. Они с удовольствием делились своим счастьем, ничуть не смущаясь своей откровенности. Максим стал своим. Он и был своим.
Запретной темой был Имрис.
Трагедия, перечеркнувшая четыре судьбы, была предана забвению.

Настасья принесла ворох новостей и долго щебетала, рассматривая Максима, словно впервые видела. Таким она действительно видела его впервые.
Лидер сильно похудел, истончился, подобно Искре, стал слегка как не от мира сего. И не только в посветлевшей коже и снежной белизне волос были изменения. Появились в светло-зеленых глазах ловчего отблески сумасшедшего Птициного пламени. И что-то еще, какая-то тень, приличествующая скорее обитателям Прослойки. «Крещение огнем», как ввернула сама Дерейна, ни для кого не проходит бесследно. Пределы меняли всех, кого коснулся их огонь, меняли безвозвратно и навсегда оставляли в сердце невыразимую тоску о чем-то недоступном.
- Макс, ты как святой на иконе, - зачарованно сформулировала Настя впечатление, - Ей-богу! Даже светишься чуть-чуть. Они тебя с собой заберут, да?
- Ну, спасибо. Нимб потом одену, - Максим невольно глянул в зеркало: тьфу, ты! Смерть с косой! Нет, просто смерть, - Я что, мешок картошки, забирать меня, не спрашивая?
- Они спросят, - погрустнела Федонина, - А я по глазам вижу – не откажешься, так ведь?
- Позовут с собой, придется им забирать всю группу, - успокоил девушку Максим.
- Ты сейчас кому врешь, Макс? Мне или себе? Да ты не переживай, мы не пропадем. А тебе уже деваться некуда. Кстати, Груздь тебе тут передал, - она покопалась в сумочке, выудила несколько дисков, - Тут попса всякая, еще зарубежка, хип-хоп…
- Попса? – Максим подозрительно покрутил диски, - Груздь впал в детство?
- Не боись! Тут вменяемая попса: Авария, Рефлекс, Лорак, Баста…
- Настя, Баста – это рэп.
- Один фиг разница. Какой рэп?! Попса натуральная. Тут, кстати, есть одна – слушать невозможно. Да он что, думаешь, тебе записывал? Как же! Себе любимому, чтоб было, что в машине крутить кроме твоих увертюр.
- «Massive Attack» с классической музыкой не…
- Все-все-все! – Настя подняла руки в знак капитуляции, - Меломан ты наш. Я рок слушаю, мне эти тонкости до лампочки.
Максим уже оделся.
Владимир отдал ему в распоряжение гардероб Эрика и стоило долгих трудов откопать в этой прорве элитного барахла что-нибудь непритязательное, чтобы не выглядеть сбежавшим с витрины «Пассажского» бутика манекеном. С присущим любой аристократии, хоть у людей, хоть у нелюдей, тщеславием, Искра считала моветоном появиться в одном и том же наряде дважды. М-да, уж-ж…
Выбор пал на джинсы и черную футболку. Джинсы оказались узковаты в бедрах, но, судя по тому, как сидели, так и было задумано. Футболка прилипла к телу, как родная. Справившись с первой неловкостью, ободренный восхищенным Настасьиным взглядом, он даже не сильно сокрушался утраченным объемом мышечной массы, которую при его врожденной худосочности нарастить стоило немалых трудов. Все-таки лидер группы не должен теряться на фоне подчиненных. А так уж повелось, что ловчие в большинстве своем – ребята крупные. Один Груздь чего стоит. Титан кавказской наружности.
- Красатун! – вынесла Настасья вердикт, вручая ключи от пригнанной в Марьино приоры.
- Настя!
- А то не знал! – фыркнула девушка, - И не вздумай обратно вес набирать, а то разлюблю!
Владимир с Искрой час назад укатили в Центр, обозначив отбытие ревом двигателя и визгом покрышек. Не выглядывая в окно, Максим прямо таки видел, как Дерейна газанула просто со двора, не сбавляя скорости, выворачивая на дачную грунтовку и только добавляя обороты, пока огорошенные этим зрелищем «сироты» ужасались подобному обращению с дорогущей «точилой». Впрочем, у богатых свои причуды. Здесь это понимали как нигде. И если новые соседи позволяют себе гробить роскошную итальянку на грунтовке, значит, доход позволяет.
Естественно, после такого представления, на мирно вырулившую за ворота приору никто внимания не обратил.
- Макс, можно нескромный вопрос?
- Давай.
- Ты извини, я вот смотрю на тебя через Вязь и никак не пойму, что же произошло? Я немного помню, видела как… Макс, ты же сгорел, - она начала бодрым, звонким голосом и сошла почти на шепот, - Я видела… ты горел. И потом, когда все кончилось…Краев сказал ты жив, а я смотрела на тебя и думала – как это может быть живым?! Ты был похож на головешку…
Из динамиков лилась «Droops», из «Mezzanine», лучшего альбома «Massive Attack». Размеренная, футуристическая мелодия, переплетаясь с тающим каким-то космическим эхом голосом вокалистки, зарождала в душе необъяснимый трепет. Максим любил эту музыку за ее непохожесть ни на одно из музыкальных направлений, под нее легко было забыть, на каком свете находишься.
- Крещение огнем, - невольно повторил он слова Дерейны, - Наверно меня спасла Вязь и загнавший в нее страх. Там некуда было сбежать. И вы погибли бы… Настя, я сам не до конца понимаю. Хочешь – сама посмотри, - предложил он.
Она нервно хохотнула:
- Я уже пыталась. Ничерта я не увидела. Ты сейчас как Парочка – посторонним вход воспрещен!
Повисла неловкая пауза.
Как Парочка? Как такое возможно? Он что теперь, не человек?
Ни смятения, ни холодка вдоль позвоночника не последовало. Мысль не вызвала абсолютно никаких эмоций. Просто мысль. А это уже настораживало.
- Ты ткач, Горов, - уверенно произнесла Настасья, нарушая молчание, - И ловчий. И аналитик. И Бог его знает, кто еще. Не спорь. Но единственное, что важно сейчас – как ты распорядишься этим. Я не знаю, кто ты теперь, но твое место – рядом с Чернокрылым и Птицей.
- Я – человек, Настя, и мое место – с людьми, - резко сказал Максим и сам себе не поверил.

- Так вот чего он сбежал… А я думаю, чего он опять на меня злится, вроде ничего плохого ему не сделала, - она рассмеялась, - Ну вы, мальчики, уникалы! Чисто мужская железная логика – во всем виновата женщина. А лучший друг, покусившийся на предмет воздыханий – такая же жертва женского коварства.
- Ага, - поддакнул Максим, - Нет нам, бедным, от вас спасения! Все, Настасья, шутки в сторону, пошли.
В кафе через дорогу шумная компания студентов собралась уходить.
Дерейна с Ольгой немного отстали, вместе с ними замешкалась полненькая шатенка, любезничающая с официантом.
Шульпина с видом собственницы взяла своего кавалера под руку, вышагивая, как по подиуму. Шатенка пропустила пару вперед и двинулась следом, по пешеходному переходу в направлении университетского скверика, отделяющего проезжую часть от главного корпуса.
- Игорь тут неподалеку, Юрка уже под универом, - сообщила Настя, - Думаешь сейчас все и закончится?
- Не знаю. Хорошо бы.
Хранитель не трогал Ольгу. Наоборот, все осторожное внимание теперь сосредоточилось вокруг ее спутника, словно он что-то заподозрил…
Максим велел ребятам быть наготове, прогнав по натянутым между членами группы волокнам, импульс условного сигнала и сосредоточился на Хранителе.
Ночью, перед домом в Марьино, он нырнул в Вязь неосознанно, реагируя на атаку Дерейны. Теоретически, это могло повториться. Но у него не было фиксатора, а значит, энергетический всплеск захлестнет около полутора тысяч человек, находящихся сейчас в трех корпусах университета. Последствия, со слов Сельмы, представлялись плачевными. Ночью люди в округе по большей части спали, активной агрессии его действия не повлекли, но сейчас необходимо тщательно контролировать эти новоприобретенные возможности, спровоцировать вспышку мордобоев в элитном учебном заведении не хотелось.
Но на первом слое волокна понаблюдать ведь можно?
От шатенки к Дерейне тянулись окрашенные в красный волокна. Тонкие щупы скользили по телу под одеждой неторопливо, словно бы ласкающе.
Горло сжало очень нехорошее чувство, какое возникает при просмотре съемок скрытых камер, установленных тайком в твоей собственной спальне - возмущение этим бесцеремонным любопытством, замешанным на обычной похоти.
Намерения Хранителя бурыми пятнами оставляли жаркие оттиски в Прослойке: покончить скорее с девчонкой, которая, скорее всего опять не та, и заняться красивым мальчиком…очень плотно заняться…оказывается, и среди людей встречаются по-настоящему красивые особи…
Лярвы, оставленные распалившимся в предвкушении всего, что он сделает с «красивым мальчиком», Хранителем, постанывали от вожделения, цепляясь к ничего не подозревающим прохожим, удивленно вздрагивающим от резко накатывающего возбуждения.
Максим сплюнул.
Понятно, почему Владимир сидел мрачнее тучи.
- Макс, - зашептала рядом Настя, - Оно думает, Искра – человек…
Конечно.
И оно злится, что этот человек до сих пор ему не принадлежит. Возможно, оно даже не будет его убивать. Оставит для себя, как красивую игрушку и будет развлекаться, пока игрушка не сломается. А может быть даже будет это делать так осторожно, что и не сломается, жалко лишать себя такого чуда…
- Вот и хорошо. Значит – замаскировались, - подмигнул Максим девушке, - Ты чего такая бледная?
Она дико глянула:
- А ты сам не видишь? Эта тварь так и брызжет возбуждением, еще чуть-чуть и люди друг на друга кидаться начнут.
Это да. Пока они вслед за студентами шли через сквер, Максим то и дело ловил на себе раздевающие взгляды. И не только женские.
Тьфу, ты! Мерзость, какая!
Насте повезло не больше. Ткачиха инстинктивно жалась к ловчему, судорожно вцепившись в его руку.
Несложные сетки защиты не позволяли лярвам к ним прицепиться, но большинство студентов уже были «обсижены». Ох, только этого не хватало! В семнадцать лет и своих-то гормонов для совершения безумств предостаточно, а с таким довеском можно и в дурдом загреметь. В палату для особо буйных.
И ведь почистить нельзя. Не для этого они здесь. Все генеральные уборки позже.
- Надо уводить Шульпину в менее людное место, - Максим все же сорвал бурый сгусток, прицепившийся к здоровенному детине, зажавшему на скамейке перепуганную первокурсницу, - Настя, можешь какую-нибудь проверку наслать? Устроим детишкам выходной.
Здоровяк, широченный шкаф с лишенной проблесков интеллекта физиономией, озадаченно выпустил из своих лапищ стрижом метнувшуюся прочь девочку, явно не понимая, что это вдруг на него нашло.
Настасья задумалась:
- СЭС? Чтоб наверняка. Типа там - в районе ящур! – сострила она, - Или МЧС. Тоже безотказно. Здание заминировано, анонимный звонок.
- Рад, что чувство юмора тебе не изменило. Все равно, Насть, только бы народу поменьше.
Настя кивнула.
Максим невольно постарался запомнить, как она ловко подцепила пальцами несколько волокон зыбко колышущегося воздуха, связала маленький узелок, влила в него немного собственных биотоков и щелчком направила в окно ректорской на втором этаже, аккурат над парадным входом.
- Готово.
- Долго ждать?
- Минут пять-семь. Знаешь, жалко гнать молодежь на прививки, уж лучше пусть анонимный звонок и липовый теракт.
- Гуманистка, - улыбнулся Максим.
Из глубины сквера махнул рукой Юрик. Рядом с ним был и Груздь, облагороженный страданием, позаимствованным из философии архивариуса.
- Что тут творится? – Игорь подозрительно покосился на ошалевших студентов, - Как с Казантипа приехали. Где-то халявная раздача кислоты?
- Лярвы, - коротко пояснил Максим, - Хранитель очарован Искрой.
Отвисла челюсть - это самое точное выражение для описания вежливой недоверчивости на лице Игоря. Такое уж у него лицо. Отражать эмоции в полсилы оно просто не умеет.
- Оно хочет Эрика?! Фу-у! Оно еще и педик, - Груздь скривился.
- Хранитель – существо, лишенное признаков пола, - многозначительно напомнил Юрик, - Но с желаниями определенно перебор. Тут такой букет, порнуху записывать можно. Макс, я нечасто о чем-то прошу, но давай, вот с этим мы на слепок не пойдем.
- Не пойдем, не переживай, не вижу тут никакой важной информации. Надо будет – рапорт напишешь, дескать, от перенапряжения вырубился.
Юрик благодарно хлопнул по плечу.
Он вполне коммуникабелен, вне режима съемки.
Игорь искоса поглядывал на ткачиху, демонстративно поджимая губы.
- Игорь, я не сплю с Максом, - выпалила Настя.
Груздь покраснел.
Ну, Настасья! Ну, нашла время!
- Да спи ты, с кем хочешь, мне-то что!
Максим придавил угрожающим взглядом обоих и развития, не родившаяся перебранка не получила.
- Как только Хранитель захватит Шульпину, создаем периметр, - повторил он слова Владимира, - Людей в нем быть не должно, действовать придется очень быстро. Настя работает с фоном, мы втроем держим заслон. Все выспались?
- Выспишься тут, - буркнул Игорь тихо-тихо, сам себе, но всякий случай добавил, - Я вчера выспался.
Через пару минут на территорию университета под вой сирены въехала машина МЧС. Спасатели в огнеупорных комбинезонах деловито выволокли герметичный ящик для взрывчатых веществ, двое рванулись в здание, остальные следом поволокли этот «гроб».
- Понеслась, - удовлетворенно констатировал Груздь.
Эвакуация заняла от силы минут десять, последними здания покидал преподавательский состав, но четверо охотников этого уже не увидели, следуя за компанией из шести однокурсников вдоль проспекта Вернадского в сторону гостиницы «Москва».
Хранитель словно забыл про Ольгу, обхаживая Дерейну с пылкостью неопытного любовника.
Шатенку сменила эффектная блондинка, школьная подруга Шульпиной, уверенно закинувшая свободную руку подружкиного парня себе на талию, прижимаясь к нему высоком бедром в такт своей размеренной походки.
Ольга вскипала.
Дерейна откровенно веселилась, зажатая между двух девушек, обнимающих ее за талию.
Со стороны это выглядело шикарно. Высокий, потрясающе красивый молодой человек в окружении блондинок модельной внешности. Напрашивалось – «в блокаде», подразумевающей изнурительную во всех смыслах осаду бастионов до падения последнего бойца.
Причем, одному из бойцов предстояло пасть не в переносном смысле слова.
Тропинка, оставляемая Хранителем в Прослойке, приобретала все более агрессивную окраску. Если бы Настя осторожно не отгоняла людей от этой копошащейся полосы полусадистских фантазий, серии изнасилований было бы не избежать.
Максим брезгливо переступал через воющие от нетерпения ярко-малиновые кляксы, гадая, каково это, чувствовать на теле жадные прикосновения потусторонней твари, улыбаться ей, подыгрывать ее возбуждению.
Отвлекать. Чтобы в нужный момент нанести один единственный, роковой удар.
Еще двое парней и уже знакомая рыжая «динамо» отделились от троицы, продолжившей путь за город в такси.
Игорь умоляюще воззрился на лидера, но Максим неумолимо подтвердил:
- Да, Груздь. Короткими перебежками. Мы не на курорте.
Отрезками по сто-сто пятьдесят метров между разрывами Промежутка они довели такси до Перевального, где Хранитель предпринял первую попытку отделаться от…Ольги.
- Какого ч-черта, - прошипел Максим, обнаружив, что Шульпиной настойчиво внушается необходимость уйти.
- Макс, он понял, - высказала Настя вслух заледенившую кровь догадку, - Где же Краев?!
- Что он понял? – Игорь с непривычно окаменевшим лицом кивнул на остановившуюся посреди улицы троицу, - Оно мечтает умыкнуть Эрика и спустить пар, а потом уже за Шульпиной вернется.
Почему Дерейна медлит? И где действительно, черти б его побрали, Владимир?!
- Игорь, Ольга – не та, кого ищет Хранитель, и он это понял. Еще час назад понял.
Ольга зло вскрикнула, размахнулась и залепила Дерейне пощечину. Развернулась и гордо пошла обратно к трассе.
- Вот мы и вдвоем… - донесся скрипучий голос «подруги».
Дерейна позволила блондинке обвить себя за шею руками, поцеловать в губы. Та отшатнулась. Так странно, неподвижно было лицо Искры, когда она заговорила.
Максим поймал ослабшую нить связи, вслушиваясь в слова.
- …ты и я Зиам. Без Альдиса. Без Феникса, - голос Дерейны сочился медом, отравленной, тягучей патокой, - Что скажешь?
- Ты лжешь, Огнерукая, как обычно. Как с этим телом. Тебе даже удалось обмануть меня! Если бы не камень твоих губ, я бы не поняла.
- Посмотри. Разве есть тут Чернокрылый? Он не сможет прийти, я запретила ему.
- А где твоя шлюха? Где Сельмира, змеей заползшая в мое ложе?
- Твое ложе? Ты, падаль, разрушившая все, к чему прикасалась, считаешь его своим? Скажи своему хозяину, Зиам, что если я нужна ему, пусть придет и возьмет. Если сможет.
- Он придет, Огнерукая. Скорее, чем ты думаешь. Значит… ты одна сейчас…
Максим потерял нить, она вздрогнула и выскользнула, словно выдернутая из полотна.
- Замыкаем, - приказал он.
- Но Макс, Краев… - начал было Игорь и осекся.
- Выполнять! – рявкнул Максим, - Настя, чисть периметр.
Ткачиха послушно развернула заранее сплетенную сеть. Люди с криками повыбегали из домов, уверенные, что спасаются от бушующего вокруг огня, охватившего как пучки сухой соломы их жилища и лес вокруг в радиусе нескольких километров.
А теперь можно и опробовать козыря, мрачно подумал Максим, погружаясь в переливающееся кружево Вязи, чувствуя, как натужно загудели сворачиваемые им, Игорем и Юркой вокруг опустевшего поселка заслоны. Может, ловчие и не видят волокно, но уж как они его блокируют, высасывая энергию биотоков – ткачам и не снилось.
Мир под колпаком посерел. Лишенные энергии волокна сухо потрескивали - бесцветная, мертвая паутина, оседающая липко на коже, устилающая хрустящим покровом дрогнувшую землю. Небо, едва видимое за мутной стеной заслона, заволокло грозовыми тучами, низкими, черными.
И в самом центре этого лишенного красок куска реальности вдруг расцвел ослепительно яркий цветок, белыми лепестками во все стороны, языками голубого пламени обозначивший сердцевину – тонкий силуэт, отбрасывающий с волной света тлеющее человеческое тело - личину Хранителя. Взметнулись раскручивающейся спиралью пылающие крылья, поток призрачного голубого огня хлынул над землей.
Настя дико закричала, падая, закрывая лицо от докатившегося жара, тщетно цепляя мертвые волокна, чтобы защититься хоть как-то. Максим влил в рассыпающиеся прахом нити зачерпнутую без раздумий из хлещущего пламени энергию, стягивая клубок воскрешенного волокна вокруг ткачихи, окружая подобными коконами себя и Игоря с Юркой…
А потом он увидел Зиам.
Черную аморфную тень, клубящуюся вокруг Дерейны, тянущую к желанной добыче множество змеящихся отростков, тварь, представить которую – лишиться навсегда спокойного сна. Клочья пышущей ненавистью нематериальной плоти расползались от кольца этой черноты, прежде чем сгореть в разлитом под куполом огне. А Дерейна хохотала, выжигая визжащую тварь изнутри, хлестко отсекая вырвавшимися из рук пылающими жгутами куски и полосы рассеивающейся дымом тьмы.

Зиам рванулась прочь, недоумевая. Вместо сломленной потерями девчонки она нашла сумасшедшую богиню. Древний сказал она стала слаба! Сказал, он выпил украденную ею силу без остатка за минувшие века! Сказал, сегодня – день ее безумия, когда она беззащитна!..
Надо уходить отсюда. Не выдержать, ох, не выдержать… Как много силы…Но что это?! Кто-то держит! Откуда здесь сила, способная сдержать ее, поддерживаемую Древним?!
- Куда?! – зазвенела Дерейна, ловя в сверкающие сорвавшимися с небес молниями сети замешкавшегося врага, - Ты, гниль под ногами, лишила меня брата!..
- Ты сама себя лишила его! – взвизгнула Зиам, - Ты предала его, так любившего тебя, променяла и на кого? На полукровку!
- …Ты лишила меня мужа! – Дерейна не слышала ее, исступленно вливая силу в сжимающуюся вокруг твари сеть.
- Это ты убила его! Ты, Эрна! Ты вырвала его сердце из груди, ты отдала Древнему его душу в уплату за душу своего любовника! Ты предала и его, как предавала всех, кто тебя любил! – Зиам срывалась с визга на хрип, - В уплату за свою свободу, в уплату за смерть своего брата, которого ты! Ты убила!
- …За это я покончу с тобой, - пообещала она, потянувшись сквозь Вязь за Прослойку, туда, где струилась с небес первородная энергия Пределов, прорывающая светом восходящей Красной Луны.
Внезапно Зиам поняла, уже теряя самосознание, на котором только и крепилось ее существо, исчезая, стираясь со всех слоев бытия, поняла, зачем Древний послал ее к Дерейне именно сейчас, именно в Новолуние Пределов. Она хотела крикнуть, остановить проклятую дочь Древнего, но не успела…
Хлынуло черным потоком небытие, упокоив навеки остатки Хранителя.

Максим физически ощущал, как разлитое Дерейной пламя, которым он питал защитные коконы своей группы, сжигает его изнутри. Как пробегающая по венам кислота, оно истончало стенки сосудов, наполняло лихорадочно перекачивающее кровь сердце мучительно нарастающей болью.
В какой-то момент он понял, что остался в сознании один. Три неподвижные фигуры лежали на земле, под слоем прокатывающегося голубыми искрами огня, словно сломанные куклы, в неестественных позах.
Такие смешные, слабые люди. Его люди. За которых он сейчас боролся с мерно гудящим адским пламенем, прогоняя его через собственное тело…
Он слышал каждое слово, произнесенное Дерейной и Хранителем, смысл каждого слова отпечатался в памяти, но еще не осознался.
Его разум попал в ловушку чужой памяти и онемел от увиденного, замкнулся от шока, отказался воспринимать это.
Умирая, он видел, как в искрящейся сетке, сотканной из низвергающихся с небес молний и потоков алого пламени, без следа исчезла черная, визжащая от ужаса тварь.
А еще он видел, уже после смерти, как вроде опавшее пламя, лепестками дивного цветка окутывающее Дерейну, из нежно-голубого вдруг стало белым, режущим зрение. Слышал, как она закричала, пытаясь вырваться из завихрившихся вокруг алых сполохов, хищными птицами впивающихся в ее тело, рвущих прозрачные крылья, клюющих ее глаза.
Белые лепестки налились густым багровым цветом, острыми шипами воткнувшись в сердцевину, в бьющуюся в алом вихре фигурку.
Дерейна застыла, медленно отводя руки от лица, на котором обращенными внутрь преддвериями ада пылали лишенные зрачков глаза. Повернулась, словно не понимая где находится. Длинные волосы, подхваченные взвивающимися с земли языками багряного пламени, гранатово переливались, колышущейся массой вокруг неподвижного лица. Вся текучее золото, она развернула огненные крылья, готовясь сделать первый взмах, не оставящий камня на камне на многие километры вокруг, чтобы последовать одной ей слышимому зову. Ей и запутавшемуся в Вязи человеку…
Максим чувствовал, как слабеет заслон. Конечно. Ведь он один его до сих пор поддерживает, бессознательно, как продолжает тянуть убившую его энергию, понимая, что обречен, но уже не в силах остановиться, не отдавая себе отчета в нереальности того, что делает.
Где же Краев?!
Наверняка он вышел из Промежутка. А может, прошел сквозь напрягшиеся вдруг слои заслона. Но он пришел очень вовремя.
Хоть и опоздал.

- Дерейна!
Она дернулась от звука его голоса, как от удара.
Владимир шел между обугленными головешками, оставшимися от домов, высокий чернокрылый, не то ангел, не то демон, и в его словах была и любовь, и горечь:
- Что же та наделала, Птица моя?
- Ты! – Дерейна подняла вихрь белого огня, направляя его вверх, чтобы пробить удерживающие ее стены, - Ты не помешаешь мне!
- Дерейна…
Владимир приблизился к объятой уже лиловым пламенем фигуре.
Поздно.
Безумие Огнекровых захлестнуло ее. Сельма как чувствовала, что на этот раз собственных сил ему не хватит. Как будто знала, когда настаивала, чтобы взял с собой Слезы Феникса.
Она отступала, окатывая его волнами гудящего пламени, жадно старающегося прожрать кожу, неуязвимую ближайшие часы благодаря влитой силе Сельмиры, Герцогини Рубежа.
Дерейна попыталась обернуться птицей, золотоперым фениксом, чтобы обойти перекрывший Вязь барьер, но Чернокрылый оказался проворнее.
Владимир поймал растекающуюся огненными струйками Искру, одной рукой обхватив хрупкий стан, другой защелкивая на ее запястье браслет, тесанный из прозрачного розового камня, так тесно слив свою душу с ее, что боль от прикосновения изъеденной переплетающимися узорами внутренней поверхности проклятых оков к ее коже, отозвалась жалом тысячи игл в собственных руках.
Она взвыла, яростно отбиваясь, слишком слабая, слабостью любви, не позволяющей уничтожить того, кто сейчас привиделся врагом. Ненавидимым и равно любимым.
Не отпуская норовящей выскользнуть одной руки, он заломил ей за спину и вторую, сковывая кисти двумя узкими браслетами, соединенными кожаными шнурами.
- Потерпи, - приговаривал он, чувствуя как разрывается от ее боли сердце, - Потерпи, Птица моя, сейчас пройдет.
Оборвалась связь с огненной стихией, резко, как топором отсекли. Схлынуло бушующее вокруг пламя, словно впитываясь стремительно в землю, обнажая серый пепел и оплывшие стеклом камни.
Дерейна выгнулась в руках Владимира, ни на миг не прекращая кричать. Страшно. Как будто живьем из нее тянули жилы. От того, что огонь, погасший в видимом мире, продолжал сжигать ее внутри и прозрачный розовый камень, Слезы Феникса, не давал выплеснуть его, избавиться от дикой, невыносимой боли, тугим жгутом перетянув жилы Истинного облика, замкнув бушующую энергию стихии в стремительно теряющем стабильную структуру теле.
Владимир продолжал сжимать ее в объятьях, даже когда ее тело вспыхнуло снопом рыжих искр и заструилось наземь, чтобы там упасть мерцающим контуром, наливающимся постепенно плотью, дрожащей от страха и боли. Продолжал снова и снова поднимать ее на руки, слабеющую с каждой вспышкой все больше и больше, баюкая на руках, роняя слезы бессильной ярости и глотая злые, полные ненависти слова, проклятья, которые вырывались из ее охрипшего от непрестанного крика горла.
- Это из-за тебя все! – зарыдала она, стараясь отстраниться, - Это ты должен был умереть! Почему ты! Не умер?! Почему не твою душу он забрал?! А-альди-и-ис! Я ненави-ижу тебя-я!
И снова вспыхивала, осыпалась сверкающим прахом, а через минуту заходилась истеричным криком.
- Зачем ты меня держишь? Ну, зачем, Чернокрылый?! Я проклята! Понимаешь ты?! Проклята! И ты проклят! Так зачем это все?! Зачем! Все! Это?! Отпусти! Пусть подавиться! Пусть забирает!
- Перестань, - шептал он, вытирая с мертвенно-бледного лица слезы, может ее а может и свои, целуя дрожащие губы, выдыхающие ему в лицо: «Ненавижу!», - Не вырывайся, Йен, не надо. Ты только больнее себе сделаешь.
- Я хотела отдать твою душу, Альдис, - хрипло заговорила она, сверкая безумными глазами, в которых не было вокруг заполнившего роговицу алого зрачка радужки, - В обмен на твою душу я хотела купить себе силу и спасти Вортена. Я никогда тебя не любила, понимаешь? Ни-ког-да! Я хотела… - она сорвалась на тонкий визг, - Как ты можешь смотреть на меня так?! Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю?! О чем я говорю?!!
- Я люблю тебя, Эрна. Я. Остальное – пыль на ветру, не более. Потерпи, - продолжал он уговаривать обезумевшее от боли и избытка неконтролируемой силы существо, - Еще чуть-чуть, сердце мое, еще чуть-чуть.
- Я не предавала Вортена!
- Нет, конечно, нет.
- Это ты его предал! Ты заставил меня убить его! Я не хотела! Не хотела! О, Боги... Я – тварь, которая не имеет права на существование! Мразь! Я их убила! Я всех их убила! Я и тебя убью когда-нибудь, понимаешь ты это?! Брось меня!..
Она забилась, как птица, попавшая в силок, отчаянно вырываясь и только туже затягивая петлю. Захрипела, уже не имея сил на крик и опять выгорела дотла.
Это не она. Это безумие, жгущая нутро отрава заставляет ее, забыв себя, пытаться уничтожить все вокруг. Сколько еще раз им предстоит пройти все круги ада, чтобы обнаружить, что даже там им двоим нет места?
Это безумие, сводящее ее с ума каждое новолуние, говорит искаженным от чужой ненависти голосом, оставляя в душе незаживающие рваные раны.
Это безумие, но оно отступит, как всегда отступает, надо лишь не дать ей уйти, удержать ту частичку, которую она вверила ему, которая не умерла вместе с Вортеном в ту ночь, когда сумасшествие впервые коснулось ее разума…
А вот это уже она, прижалась всем телом, глухо бормочет:
- Прости, ради всего святого, прости меня, Альдис…это не я, ты же знаешь…я же люблю тебя, я так люблю тебя, Чернокрылый, я никогда так не любила…даже Вортена…прости меня…

Он и не надеялся остаться незамеченным, лишь бы сохранить до последнего в тайне причины своего позднего визита.
Выпустил на поверхность кокона смутное беспокойство, связанное с участью Шульпиной, раздражение, легкую усталость после шестичасовой слежки за Хранителем.
Внимание ослабло.
Эрик сам открыл дверь.
Он еще не переоделся, только волосы распущены – темным ореолом вокруг светлого лица. Сосредоточенно нахмуренного. Левая бровь картинно заломлена. Странно, что видны отчетливо детали, каждая черточка его удивительного лица, ведь свет бьет ему в спину…
Почему никто больше не видит двойственности облика этого странного существа?
Максим поставил ногу на нижнюю ступеньку крыльца. Одиннадцать ступеней и шесть шагов до хрупкой фигуры в дверном проеме, выбросившем полосу света, рассеченную кривой тенью, во двор.
Эрик облокотился спиной об косяк, боком к замедлившему шаг Максиму.
- Что-то случилось?
Максим вздрогнул, преодолевая еще пять ступеней. Сейчас. Еще секунда и церемониться никто не будет, против Эрика его силы стремятся к абсолютному нулю, песчинка в водовороте стихийной мощи.
- Да. Случилось.
Двигаясь, как в тягучем сне, ловчий едва ли осознал, как инстинктивно оттолкнул с силой нацеленное проникновение, с непринужденной легкостью смахнувшее все слои его защиты. Оттолкнул не щитом, как тренируют в Центре всех ловчих, а вязким сплетением волокна, все еще не отдавая себе отчета в только что совершенном скачке на иной уровень восприятия. Оттолкнул и вцепился в зазвеневшие от напряжения нити, сворачивая вокруг резко отскочившего в дом Эрика, мерцающую сеть.
Окружающая действительность поплыла, очертания предметов смазались в стремительном, как спущенная тетива, рывке.
Эрик вспыхнул ослепительным белым пламенем, сжигая наматывающиеся вокруг волокна, удивленный, тем, что его, держащего в отчетливо видимом сейчас Максиму кружеве всю группу, застали врасплох, что у простого человека хватает сил не только на сопротивление, но и на атаку.
Все это отчетливо проступило в недоуменно взметнувшихся бровях, расширившихся зрачках, в приоткрывшихся губах, чуть опухших после совсем недавнего, не более нескольких минут прошло, яростного поцелуя (Господи, неужели правда?!), в движении рук, слишком слабых, чтобы оттолкнуть тренированное тело ловчего, по инерции, заданной прыжком, сбившее с ног.
Они покатились по ковру - уверенно разрывающий, вместе с тонкой тканью рубашки, зыбкую пряжу Вязи ловчий и оглушенное падением, окутанное призрачным свечением созданье, которому не было названия в человеческом языке.
Пальцы жадно скользнули по обнаженной коже, гладкой, как у ребенка, от ямки в основании горла, до прижатых к полу его коленом бедер, раздвигая, умело сотканную в верхних слоях волокна, оболочку, расползающуюся, как лопнувшая змеиная кожа, высвобождая настоящее, извивающееся в попытке вырваться тело…
…гибкое, юное женское тело. Почти девчонка. Небольшая грудь, плоский живот, невероятно тонкая талия, по-девичьи узкие, жесткие бедра. Тонкая кость, жгуты напряженных мышц под восхитительно прохладной кожей, опиумный аромат стегнувших по лицу волос, плотно сжатые в полоску, побелевшие губы, заклубившееся запоздалое понимание в чернеющих глазах…
Знакомая когтистая лапа вцепилась в горло, отрывая от пола, как тряпичную куклу. На миг мелькнуло темнокожее, искаженное гневом лицо, на котором желтыми углями пылали глаза взбешенного тигра.
Краем сознания Максим понял, что летит через всю комнату, с ужасом ожидая, когда вонзятся под ребра черные когти, вырывающие душу. Оглушительное столкновение с дальней стеной выбило воздух из легких, рот наполнился кровью, в затылок вонзилось раскаленное шило боли.
Рухнув с полутораметровой высоты лицом вниз, он еще ухитрился сгруппироваться и не клацнуться головой об угол низкого столика, проломившегося со звоном разлетающегося стекла. Несколько крупных осколков проткнули плечо и бедро, брызги мелких ободрали кожу с рук и правой стороны лица.
- Альдис! – резкий окрик заморозил на месте метнувшуюся вслед за отброшенным прочь ловчим фигуру.
Гортань горела, каждый вдох отдавался болью в груди, зрение застилала багровая пелена, но того, кого он принял за оборотня, Максим видел отчетливо.
В архиве о похожих, потусторонних тварях было слишком мало информации. Жнецы. Падшие, чернокрылые ангелы, собиратели человеческих душ.
Но Владимир не был Жнецом. Только упершиеся в пол сочленением суставов черные крылья наводили на жуткие ассоциации. И хоть сейчас он выглядел на полметра выше и вдвое крупнее, лицо сохранило человеческие черты, а тело – пропорции, невзирая даже на бессильно щелкнувшие в злом оскале клыки и нереальный, аметистовый цвет кожи. Пальцы жилистых рук оканчивались загнутыми когтями, но все равно это были кисти не звериных лап, а именно рук, сейчас сжимающиеся в кулаки. Он был обнажен до пояса и несложно догадаться, чем эта пара собиралась заняться, когда ловчий своим заблокированным сознанием привлек внимание Эрика…
Эрика?
Владимир вернул себе человеческий облик, немедленно откликаясь на голос девушки, уже поднявшейся с пола, запахивающей на груди разорванную рубашку.
- Не надо, - мягко попросила она, - У нас у всех бывают срывы.
Сейчас, лишенная своей личины, рядом с широкоплечим Владимиром, она выглядела почти как на том портрете – на целую голову ниже, еще тоньше. Почти, но не совсем. Далеко не ангел. Темное божество.
Максим силился встать, борясь с приступами тошноты – об стену он головой стукнулся не слабо, наверняка сотрясение. Фокус плыл.
Что ж, оно того стоило. Не обманули инстинкты, еще в самый первый раз, в столовой Центра, засигналившие «что-то тут не ладно!». Как камень с души упал.
Вот, почему Хранитель не может найти…ее.
Владимир бережно заключил в ладони ее лицо, пристально посмотрел в глаза:
- Уверена?
«У нас у всех»… Она что, только что причислила Максима к «своим»?
- Ты же не кинулся убивать девочку, - насмешливо ответила она, накрыв его руки своими пальцами, решительно отводя их в сторону, - Ты даже помог ей сделать правильный вывод.
- Она Темная! – возразил уже ей в спину Владимир, - Одна из нас.
- Полукровка, Володя, и она куда больше человек, чем этот юноша, - девушка приблизилась к привалившемуся к стене Максиму, присела на корточки, - Разобрался? Моралист, - она хмыкнула, проводя рукой перед посеревшим, иссеченным осколками лицом, - Просто спросить, к примеру, мозгов не хватило?
Тошнота откатила, стреляющая в затылке боль утихла.
- Ты бы ответила? – отвечать вопросом на вопрос было не в его манере, но на фоне всех этих откровений было не до соблюдения стилистики, - У меня не было вопроса. Одно сплошное либидо.
Медленно доходил смысл сказанного про «девочку», которой Владимир помог сделать какие-то выводы.
Что значит «полукровка»? Какая еще «темная»?!
Настасья… Зар-раз-за! Ни словечком не обмолвилась. Видела, как его корежит, понимала, почему, и молчала, как партизанка! «Так красиво!», «Действительно птица!».
Зла не хватает.
Два длинных куска стекла из бедра правой ноги он, морщась, вытащил сам. Кровь хлынула темная, венозная. Осколок, засевший в плече, извлекла Искра.
Владимир мрачно присел на диванчик рядом.
Красавица и чудовище. Нет. Два чудовища! Только одно умопомрачающе красивое, а второе до дрожи… Вот ведь гадство! И второе ведь не уродливое. Красивое по-своему.
Легенда обрела черты мифа. Что интересно - ни один из слухов даже близко не коснулся правды.
- Когда Настя поняла?
- Да почти сразу, - Искра остановила кровь, зарастила царапины на лице, - Не поняла, Горов, почувствовала. В ней есть немного крови Рубежа. Темные видят друг друга сразу, вот она и увидела Чернокрылого, - она с очаровательной недвумысленностью улыбнулась Владимиру, - А тут еще и я рядом. Настя выросла с людьми, ей было сложно сразу принять увиденное, но природу не обманешь. Вы, люди, любопытны не в меру.
- Кто бы говорил, - Владимир постепенно расслаблялся, видимо убедившись, что Максим вполне вменяем и кризис миновал, - Кто полез к человеку со своими моралями? Тебе в голову не приходило, сердце мое, что ты его подталкиваешь к краю?
- Представь себе! Но столь скорой развязки я не предполагала, - она удовлетворенно оглядела плоды своих трудов, вытерла перепачканные в крови руки обо вновь разлезшуюся рубашку, - Тем более столь агрессивных шагов.
Максим сглотнул, с трудом отводя взгляд от полоски кожи между рваными краями материи. Руки еще хранили воспоминание о шелковой гладкости этой светящейся нереальной белизной кожи.
Девушка возмущенно отвесила ему подзатыльник, благо голова уже была в полном порядке.
Владимир хохотнул:
- Сопротивляйся, ловчий! И благодари своего Бога, что тебе недостало сил сорвать все покровы с моей Птицы. Ослеп бы. Натурально.
- Я не твоя! - прошипела Искра, подскакивая.
Владимир проворно поймал взвившуюся девушку, прижал к себе, брыкающуюся, коснулся губами бледного лба, зло шипящих что-то неразборчивое губ:
- Моя, - уверенно повторил он, - Чья же еще?

Все, наконец, стало на свои места.
Все запуталось еще больше.
В том, что Парочка на самом деле пара, сомнений не было.
Странная, но пара. Максим даже не был уверен, имеет ли для Владимира значение, выглядит Искра мужчиной или женщиной, он ведь видел ее на всех слоях восприятия сразу, одновременно и огненной птицей, и пламенеющим призраком, и вспыльчивой девчонкой, и Эриком.

Иногда казалось, эти двое готовы друг другу в глотку вцепиться, и тут же обжигающее пламя ярости спадало под волной захлебывающейся нежности.
Искра могла в пылу размолвки садануть Владимира в челюсть, совсем по-мужски - до выбитых зубов, и тут же испуганно кинуться целовать разбитые в кровь губы, а он, на миг сомкнув на беззащитном горле темнеющие пальцы, оставляя глубокие царапины на нежной коже, тут же опускал руку, и просто гладил ее по волосам, пока она восстанавливала костную ткань, сращивала рассеченную плоть, виновато спрашивая: «Больно?» и добавляла: «Я не хотела». Никогда не извинялась. Да он и не ждал никогда извинений.
А иногда они вели себя, как чужие. Не обмениваясь часами ни единым взглядом. Пока Искра, не выдержав, не бросала сквозь зубы короткое: «Я не права». И самый воздух словно начинал звенеть от хлынувшей радости, в которой можно было при желании уловить послевкусие страха – как долго она не произносила этих слов, и безмолвное облегчение – поняла, пусть не приняв, но хоть поняла.
Порой казалось, они встретились только вчера и до сих пор не могут в это поверить. Или, что завтра должны навсегда расстаться и с какой-то обреченной тоской смыкались руки, дрожали ресницы, глуше звучали голоса.
И надо было прожить рядом не один год, чтобы понять – они играют в страх и обреченность, получая такое же удовольствие от реакции зрителей, как и от осознания совершенства своей игры. И едва ли хватило бы жизни, чтобы осознать – им действительно страшно оттого, что их любовь была обречена с самого начала - украденное у судьбы, не положенное им счастье – и может оборваться в каждое мгновение. И все что остается им, сделать каждое из мгновений незабываемым. Вдруг оно последнее?
И, однажды спросив Дерейну прямо, если они так любят друг друга, почему так бояться своей любви, ведь это же прекрасно, какой бы ценой ни была она куплена, получить ответ – любовь не покупается, она дается просто так. Даже если дана по ошибке. А все, что не куплено, можно отобрать, если не держишь достаточно крепко. Вот они и держат. Как умеют.

А Эрик продолжал крутить, как сказала бы Настя, «любо-оф-ф» с Ольгой. И был очень убедителен, экранно целуя млеющую девушку в губы под завистливыми взглядами подруг.
Максим ловил себя на мысли, что не знает, как теперь относиться к Искре. Как воспринимать разыгрываемый на глазах у благодарной публики спектакль.
Владимир посоветовал «не загружаться». Совет разумный, но невыполнимый.
Ее звали Дерейна. Имя ей удивительно шло и на язык ложилось легко, но оставалось непроизносимым. На слуху в группе было другое имя. Точнее фамилия. Искра. С легкой Настиной руки, не называющей ее никак иначе. И Максим в душе был согласен с ткачихой - у них двоих, посвященных в тайну Парочки, называть Дерейну Эриком язык не поворачивался.
Утром Настя, углядев в душе лидера долгожданное прозрение, виновато тушевалась, избегая смотреть в глаза. Игорь моментально заподозрил измену и, процедив «Ну-ну!», убрался страдать в одиночестве.
Сельма объявила, что свой долг перед родней выполнила и возвращается домой, чем вызвала на обычно непроницаемом лице Юрика намек на душевное страдание. С ума сойти. Одно дежурство вместе.
Хранитель сменил личину. Теперь это была одна из однокурсниц Шульпиной, чуть ли не подруга, призывно поглядывающая на Эрика, не подозревая, что заигрывает со своим палачом, а тот, с хорошо прочувствованным пониманием неоднозначности ситуации, подзадоривал тварь украдкими взглядами, словно бы случайными прикосновениями.
Владимир около получаса наблюдал за группой студентов в кафе вместе с Максимом и Настей, рассеянно помешивая давно остывший кофе, который он так и не пригубил, одним своим угрюмым видом отбивая всякое желание заговорить. Игра, которую вела с Хранителем Дерейна, ему не нравилась.
- Опять рисуется, - промолвил он наконец, оставляя в покое вскаламученный напиток, - очистите и окружите периметр заслоном, как только Зиам попробует забрать Шульпину. Максим, собери группу. Через пару часов начнем.
Владимир ушел через Промежуток. Просто с места, как сидел за столиком. Чуть дрогнул, стягиваясь в образовавшийся разрыв воздух и все. Был только что в компании растерянных молодых людей высокий, аристократичного вида брюнет, и пропал.
Народу на летней площадке бара было прилично, но никто даже головы не поворачивал в их сторону, глаза людей словно соскальзывали с того участка пространства, где стоял их угловой столик, спеленутый Настасьей легеньким заслоном.
- Макс, - позвала Настасья, - Злишься?
- На тебя? – Максим очень хотел найти в себе следы обиды, но их не было, - Ты умница, Настена. Я должен был сразу понять, а не закрывать глаза на очевидное.
Она хмыкнула:
- Да ты посмотри на Искру. Какое очевидное? Погибель женской души. Я, даже зная, что это всего лишь пряжа, и то не могу глаз отвести.
Максим посмотрел.
Дерейна выткала Эрика заново, до последней детали, снова превратившись в изящного темноволосого юношу, с уверенным разворотом плечей, почти таких же широких, как у Владимира, с движениями, полными неторопливой кошачьей грации. И все равно, как в голографической картинке, мелькала иногда девическая тонкость, мужской силуэт размывался, проступал хрупкий истинный облик, а иногда даже вскинутая в каком-нибудь жесте рука виделась вспыхивающим крылом из памятного сна…
Картинка троилась, оставляя в душе сумятицу.
Настины глаза расширились, она поддалась вперед, вглядываясь Максиму в лицо:
- Ты видишь! – пораженно прошептала она, - Но как, Макс?! Ты же не ткач… - она запнулась, - Макс, ты видишь ее всю?! – Настя прошмыгнула в сознание проворней мыши, поправ и Устав, и негласное правило не лезть друг другу в голову, торопливо выхватывая его зрительные образы, - Горов! Ты же ткач, даже не фиолетовый, твою налево! Сильнее меня!
Максим шикнул на сорвавшуюся в крик девушку:
- Тихо! Я не ткач, Федонина, не голоси. Когда-то мог стать, но не сейчас.
- Горов, ты что, под кайфом? – деловито сложила Настя домиком пальцы, глянцево блеснув фиксатором, - До сих пор не понял, как снял с Искры пряжу? С ума спятить. Соскочил в волокно и даже не заметил. Макс, не тупи, ловчие не видят волокна и не могут с ним работать. Ловчие его чувствуют и изолируют. Для них пряжа – это как солнечный свет для слепых, греет да не светит. Я, например, Вязь могу просто видеть. То, что делает Искра, для меня слишком сложно, слишком сильно, а ты не просто увидел, ты вошел в Вязь! – торжественно заключила она, - Туда, где любая пряжа – просто моток волокон.
- Это не я, это ты под кайфом, - Максим огорошено слушал, - Я…
- Ну?
- Ч-черт!
Ни Владимир, ни Дерейна не сочли нужным объяснить ему, что он сделал на самом деле. Видимо им даже в голову не могло прийти, что можно войти в Вязь и не понять этого.
Он был слишком оглушен своим открытием, чтобы придать значение расцветившейся вдруг переливающимся калейдоскопом энергетических нитей реальности, обратить внимание на дрожащие, от пробегающих по ним токов, тесно переплетенные волокна невидимой обычному человеку структуры, изнанки мира, как образно выразилась Искра. И Владимир не менял облика, это был настоящий его вид, тот самый, Истинный, видимый только на глубинном уровне восприятия.
Внутри все похолодело.
«…благодари своего Бога, что тебе недостало сил сорвать все покровы с моей Птицы…»
Дошло наконец.
Поздравляю, Шарик, ты – балбес!
Дерейна могла уничтожить в доли секунды, даже лярвы не осталось бы, страшно представить, какая сила нужна, чтобы изменить облик на уровне Вязи. Истинный облик. Матричную сетку, основу всех видимых форм. И уничтожила бы, как и собиралась, но, мгновенно оценив, что это был самый пик его рывка, позволила сорвать с себя шелуху, простенькую пряжу для отвода глаз.
Он - песчинка, великодушно не стертая в пыль.
- Настя, как ты это делаешь?
- Что?
- Тычешь носом в вещи настолько сложные, что потом диву даешься их элементарности, - вздохнул Максим.
- Я же волшебница, - она звонко щелкнула пальцами, - Ты что, не знал?
- Волшебница. Расколдуй обратно Груздя, чародейка, пока бедняга яду не напился.
- Груздь – это патология. Клинический случай, - Настя грустно покачала головой, - Думаешь, мне его не жалко? Он как мой сенбернар, ходит следом, смотрит влюбленными глазами, а сказать не может. И хорошо, что не может. То, что я отвечу, точно заставит его за ядом побежать.
- Женщины – жестокие созданья.
- Справедливые, Макс. Я знаю, Игорь, твой друг, ты уж объясни ему как-нибудь. Соври что-нибудь. Вроде там, я лесбиянка или что-то в этом роде, чтоб ему обидно не было.
- Настя, ты не просто жестока, ты – садистка! – наигранно поразился Максим, - Хочешь убить беднягу моими руками? Он на тебя как на икону молится и вдруг – лесбиянка! И говорю это я, предатель, соблазнивший его мечту.
Теперь настала Настина очередь поражаться:

Владимир побледнел:
- Хватит.
Сельма обронила короткое:
- Извини, - и умолкла.
Повисла тишина.
В груди ворочалось что-то неудобоваримое, какой-то протест, на это «она». Почему Сельма вдруг заговорила об Эрике в женском роде? Почему называет его Птицей?
Как часом ранее Владимир…
Слепой, глухой, с перемолотыми костями… И? С вырванным сердцем? Это не дал договорить демонице оборотень?
Максим так и не понял, что за сделку и с кем заключил Эрик, что же за цену он все-таки платит за свою силу до сих пор, по истечении многих веков, когда, казалось бы, что еще можно взять с того, кто убил свою любовь в обмен на свободу? И при чем тут оборотень, ревностно оберегающий это неуязвимое существо?

Эрик повел Ольгу в ресторан. В самый дорогой в городе, во «Времена Года». Надо отдать девочке должное – оделась она прилично. Но была ли то ее заслуга, или Эрик в свойственной ему бесцеремонной манере «посоветовал», история умалчивала. Словом – выглядели они на миллион долларов.
Или даже на два-три миллиона.
Оба в белом, как пара лебедей, в летней, завитой плющом беседке, за сервированным на двоих столиком. Снаружи, не смущая пару своим видом, скрипач выводил ненавязчивую, лирическую мелодию.
Настя завистливыми глазами поглядывала сквозь плетенку соседней беседки, почти не обращая внимания на своего спутника. Впрочем, Максим не особо расстраивался.
- Вот она, вся правда жизни, - Настя театрально вздохнула, - Идеальные парни просто так не врываются в мирное существование и в дорогущие рестораны не водят.
Поерзав с минуту, она заговорщицки подмигнула и достала из сумочки подарок Владимира.
- Настя, - предостерегающе начал Максим.
Они сейчас наблюдали вовсе не за Ольгой, еще не кончилось дежурство Эрика, объектом внимания ловчего и ткачихи был невзрачный официант, только сегодня утром устроившийся в ресторан на полсмены. И вышел как раз в ту смену, во время которой Эрик заказал столик.
- Я одним глазком, - пообещала Настя, нацепив колечко, - Хоть промежуточную форму понаблюдаю, - бормотала она, стараясь разглядеть лицо Эрика.
Мешала густая растительность, вьющаяся сплошным покрывалом, плюс Эрик что-то увлеченно рассказывал, то склоняясь к уху Ольги, то отстраняясь и жестикулируя.
Максим, в отличие от Насти, не мог отслеживать объект сетями волокон, ему нужен был визуальный контакт.
Официант периодически менял пепельницы, в которые Эрик стряхивал пепел своих тонких сигар.
Час назад он идентифицировал Хранителя, передал слепок Насте, впервые задействовав Вязь на членах команды. Четверть часа привыкали ко слегка нереальному присутствию в сознании друг друга. Боролись с неловкостью от подслушанных эмоций и мыслей.
Теперь Максим понял, каким образом Эрик почувствовал утром, что он начал понимать их с Владимиром язык. Язык Рубежа.
Он следил за скользящей в тени высоких беседок тенью Хранителя, воплотившегося в щуплом парне лет двадцати пяти, с невыразительным бледным лицом, в черно-белой униформе официанта.
И одновременно осязал свою группу, каждого по отдельности и всех вместе.
Сосредоточенное Настино любопытство, колеблющееся оттенками восторга от открывшихся возможностей и терпким шоком от увиденного. Ленивое раздражение оставшегося на ближайшие полтора часа не у дел Игоря. Ровное, ничем не омраченное смирение с любыми чудесами в душе архивариуса. Явственное присутствие Эрика и Владимира. Просто присутствие. Нетерпение Сельмы.
Интересно, чувствуют ли трое людей его собственную горечь? Понимают ли, что это чудо – на время. Они уничтожат Хранителя и Парочка укатит обратно в Москву, готовиться к своему эпохальному противостоянию с Древним.
Они уедут, а мы – останемся. Останется у Настасьи ее прорыв за грань возможного, с которым она никогда ни с кем не сумеет поделиться. По-настоящему поделиться, так, как сейчас чувствуют ее восторг Игорь, Юрик и он сам. Останутся у Юрки тайком от начальства урванные куски бесценных воспоминаний, которые он, может быть, постарается передать однажды человеку, которому будет доверять, и который все равно не поверит. У самого Максима останется его личное достижение - доведенная до совершенства способность считывать смысл слов. Не то, что люди говорят, а именно то, что в слова вкладывают. И невозможность когда-либо эту способность применить открыто. А подслушивать Максим зарекся. Игорь… Пожалуй, Груздь вздохнет с облегчением, когда все это закончится.
Настя напряглась, нервно сдернула кольцо, как-то испуганно глянула.
- Что?
- Не знаю, - жалобно пискнула она, растерянная, как сброшенный с колен котенок, - Не успела понять. Я смотрела на Эрика, - она запнулась, - Знаешь, он действительно Птица. Конька Горбунка помнишь? «Днем свет солнца затмевает, а в ночи огнем пылает…» Такая вот Жар-Птица. Я чуть не ослепла…так красиво… А потом мне словно по затылку дали и все. Кажется это Эрик, - она выглядела такой виноватой, - Никто не любит, когда за ним подглядывают, правда?
Или подслушивают. И когда лезут не в свое дело.
Жар-Птица значит.
Максима прошибло. Огненная птица, перетекающая в призрачную женскую фигуру, объятую голубым пламенем.
Сон.
Или задавленные в шестилетнем возрасте способности ткача? Вытравленные так глубоко в подсознание, что только во сне они и находят выход?
Балансируя на грани откровения, Максим поспешно выкинул из головы все до единой мысли. Пусто. Нет ничего, никаких догадок, никаких прозрений. Осторожно воздвиг слой защиты. Как бронированное стекло – все видно, ничего не слышно.
Спустя час Эрик отвез домой и распрощался с Ольгой, счастливой, не подозревающей о своей незавидной роли в этом действе. Его сменил Игорь, невидимой тенью приклеившийся к девушке на последующие шесть часов. Настю с Максимом сменили Юрик и Сельма.
Как ни дико было это осознавать, демоница по необъяснимым причинам симпатизировала немногословному архивариусу. Возможно, это был интерес энтомолога? Но интерес вполне искренний.
Максим вежливо предложил Насте провести ее домой, но девушка, напустив таинственности, отказалась и, поймав такси, умчалась, витая мыслями в уютном баре на Москольце, где неясно маячил образ Власова.
Чертовка! Охмурила все-таки Витьку! И когда успела?
Ночь сомкнула над Симферополем не по-осеннему душные объятья. До пяти часов делать решительно нечего.
Позвонить Лерочке?
Против ожидания образ нагловатой сивиллы вызвал что-то, вроде отвращения. Дожили.
Мысли упрямо возвращались к образу пылающего колдовским огнем призраку, склоненному, прекрасному лицу с провалами наполненных пламенем глазниц.
Лицу Эрика.
Максим забрался в машину, положил руки на руль, вставив ключ в зажигание.
Нечаянная оговорка Сельмы, короткая вспышка Владимира.
Надо оно тебе, ловчий?
Кольцо-фиксатор с пальца настолько тонкого, что он просто не может быть мужским.
Машина выехала со стоянки, выхватив из темноты светом фар метнувшуюся в сторону дворняжку.
Мгновенное наваждение на кухне, когда можно было бы ложить голову на отсечение, что у плиты хозяйничает девушка. Таким стройным, длинноногим созданиям с несколько бесполыми фигурами манекенщиц удивительно идет мужская одежда.
Одежда, скрадывающая фигуру.
Мечта педофила, гнусно подначил себя Максим, одновременно радуясь и пугаясь открывшейся ясности.
Грациозные, гибкие движения.
Приора пересекла перекресток Севастопольской и Дмитрия Ульянова, светофор возмущенно промигал желтым на несколько секунд дольше положенного и яростно уставился в зеркало заднего обзора гневно-красным оком блюстителя правопорядка, упустившего нарушителя.
Голос, ласкающий слух. Портрет, с которого улыбается синеглазый, белокурый ангел, улыбается многообещающей улыбкой демона, с лицом, как две капли воды похожем на лицо Эрика.
Тонкое, точеное лицо. Девичье лицо.
Безумие? Или искусная пряжа? Настя, к примеру, может менять себе цвет волос, круглый год поддерживать идеальный бронзовый загар.
А может дело именно в тебе, Горов? Краев красив? Еще как. Излучающей силу, мужской красотой. Он понятен. Для него есть они с Эриком и все остальные. Не вызывает двумысленности. Не внушает противоестественной тяги.
Такой, как колеблющийся между состраданием и жестокостью, полным равнодушием и всеобъемлющей заботой Эрик. Со своей чисто женской вспыльчивостью, с полоборота, с одного неосторожного слова…
И бесконечная нежность во взгляде и в голосе Владимира, готовность убить, не раздумывая, за угрозу в адрес так ревностно оберегаемого…брата? Или возлюбленного?
Вспышка бессильного гнева в проекторской, страха, что не справится он… она?
Максиму стало дурно.
Не может этого быть, потому что быть этого не может!
Или, возьмите самое нелепое предположение, отсеките то, что исключается обстоятельствами, и получите истину.
Он рассмеялся.
Эрик же спит с Ольгой. Ага, хороша девица!
А с чего ты взял, что они спят вместе? Нет ничего элементарнее наведенной памяти.
Ох, плакал здравый ум, уныло подумал Максим, зачем-то сворачивая у кинотеатра «Симферополь» не в сторону дома, а на Воровского, в сторону Марьино.
Разобраться. Раз и навсегда. И будь что будет. Пусть он будет выглядеть хоть трижды, хоть сто, хоть тысячу раз совершеннейшим идиотом!
Это метание между догадками и домыслами сведет с ума. Может не сегодня. И даже не через месяц или год. Но однажды точно сведет.
А если не гнетущая неопределенность, так эта уже прочно укоренившаяся тяга наверняка доконает.


3.

Угрюмая решимость докопаться до истины таяла, как снег по весне, по мере приближения к дому Парочки.
Черная приора тенью скользила в темноте, впитывая матовой от заслонов поверхностью свет горящих во дворах фонарей. Сосредоточие текучей мглы. Колено сам выставлял на машине «константы», постоянные заслоны, не зависящие от колебания токов в волокне, чем заслужил замешанный на уважении к своим возможностям негласный авторитет только что переведенного в Крымское ведомство нового сотрудника. Талантливого, проверенного, на удивление уравновешенного для своего возраста.
Анатолий Григорьевич олицетворял тот идеал доступных человеку талантов в руководителе, к которому стремились наивные первокурсники, попадая в Центр. Те первокурсники, у которых хватало ума не равняться на ставшую за последнее двадцатилетие притчей во языцех московскую Парочку, не выдумывать себе поводов для бессонницы…или для слишком уж сумасшедших снов.
А ведь когда-то хватало ума, да, Горов?
Оставшиеся метров двести Максим прошел пешком.
Защита не позволяла до поры до времени засечь его приближение, прочесть сумбурную круговерть мыслей, кидающих то в жар, то в холод, заставляющих цепенеть от страха. Того самого, страха перед собственными слабостями и пороками, в которых так тяжело людям признаваться даже самим себе.
Он не верил. Упрямо цеплялся за свое неверие. Не мог, не мог он ошибиться!
Впрочем, окажись все лишь плодом разгулявшегося воображения, что ж… Ничего удивительного, что нечеловеческая красота инкуба сыграла с простым смертным злую шутку. Максимум, что ему грозит – беседа с Ярохиной. Увы, так легко, как Игорю, ему не отделаться - мозги прочистят основательно.
Уравновешенный, ага.
Полезла в голову фрейдовская муть. Максим хохотнул. Он амфигенно инвертирован. Психосексуальный гермафродит. Очень мило.
Никакого плана действий у молодого человека не было. Дойти до волшебного дворца, наполовину скрытого от взоров пластом Прослойки, а там посмотрим.
Эрик уехал домой за полчаса до того, как Сельма объявила им с Настей об окончании смены. Значит сейчас он уже дома. И Владимир, скорее всего тоже.
Вспомнился иссушенный Краевым упырь.
Не воспримет ли оборотень то, что собирался совершить ловчий, как реальную угрозу, достаточную, чтобы разорвать в клочья безумца, посягнувшего на их священную тайну? Люди бережно хранят свои тайны, но как оберегают их нелюди?
Отступить сейчас – и уже не будет сил на еще одну попытку.
Защита упруго прогнулась под удивленным напряжением пытливо протянутого щупа. Совсем как Настасьины осторожные прикосновения, когда девушка в течении дня пыталась понять, что гложет лидера, отгородившегося от группы непроницаемой стеной. Только в Настиных прикосновениях нет такой старательно сдерживаемой силы, они совсем невесомые. Деликатные, можно сказать.
Надавили сильнее.
Максим воздвиг еще несколько слоев. Вобрал холод памятного морозного утра, когда отец торжественно одобрил – да, сынок, правильно, это и есть барьер от непрошенных гостей. Всегда помни покалывающий холодок вокруг замедляющего ритм сердца, всегда чередуй прозрачное стекло решимости с пустотой отстраненного равнодушия. Тебя здесь нет. Тебя нигде нет.

- Эрик, - укоризненно покачал головой Владимир, - Что ты несешь? Когда это ты был человеком?
- Не по рождению, - он упрямо выпятил подбородок, - Это одно и то же.
- Конечно. Гадкий утенок. Совсем одно и то же.
Приспустилась планка дозволенного. Они уже говорят, не таясь, в его присутствии. И уже нет мучительной неловкости, словно заглядываешь тайком, туда, куда не положено.
Где ты, минутой ранее пылавший, праведный гнев? Опять спасовал перед вколоченным с пеленок инстинктом? Спасти тех, кого можно. Принять любую помощь, которую предложат. Только кто кого будет спасать на этот раз? И если то, что показал Эрик, сделал с ним Хранитель, какова же сила его главного врага?
Империя, построенная на руинах мира. Человеческого мира. Невозможно не поверить.
Максим отстранился от поддерживавшего под локоть оборотня.
- Думаю, просматривать это, - он кивнул на матово поблескивающую черную шкатулку, - Нет необходимости. Я все понял, а время работает против нас.

Игорь перенес посещение Ярохиной на удивление легко. Ну и слава Богу! Вот и хорошо. Смеем надеяться, губительное недовольство не успело пустить корни. Или Ярохина пожалела молодого балбеса? Не стала потрошить подкорку, просто дала ментальный подзатыльник, выбивший излишнюю пристрастность из буйной головушки?
- Макс, ну ты сволочь! – беззлобно сообщил Груздь, плюхаясь на соседнее сидение, специально грохая дверцей, - Ведьма мне часа три очки втирала! Смотри! – он вывернулся Змеем Горынычем, подставляя макушку, - Видишь, собака ты бешенная? Это плешь! Проеденная золотым зубом Бабы Яги!
Никакого золотого зуба у Алисы не было. И на Бабу Ягу харизматичная блондинка походила меньше всего.
- Полегчало? – участливо поинтересовался Максим, все еще блуждая мыслями в проекторской, - Еще раз на Настасью вызверишься, зубы выбью. Считай, что отделался легким испугом. Ромео.
- Это ты-то мне зубы выбьешь? – заржал Игорь.
Максим посмотрел строгим взглядом, под которым смех резко оборвался.
Шутки шутками, но пусть Максим и ниже Игоря на полголовы и до косой сажени в плечах не дотянул, но не масса тела определяет эффективность грамотно приложенной силы удара.
- Понял, не дурак, - Игорь протянул руку, - Мир?
- Дурак ты и есть, Груздь. А на дураков не обижаются, - он торжественно пожал медвежью Игореву лапу, - Перед девушкой извинился?
- А как же! Все в традициях Шекспира: стихи, цветы, заверения в вечной любви. Подулась минуты две и все простила. Эх, Горов, какая дэвушка! Пэрсык! – Игорь вздохнул, - Со Власовым хоть реально потягаться было. А тут… Эх!
Максим выехал на трассу, направляя машину в центр города.
- Игорь, я тебе поражаюсь. Ты Настю ни с кем не перепутал? Парочка – это идолы. На них молятся, а не влюбляются. Ты бы сам у нашей ткачихи спросил, она бы доходчивей разложила.
Игорь подобрался. Полногубый рот растянулся в двумысленной улыбке:
- Колись! – потребовал он.
- Чего?
- Давай, Горов, не ломайся! Я знаю, Искра у тебя в хате часов пять просидел! Краев тебя ненавязчиво так, то по околицам покатает, то тет-а-тет в проекторскую зазовет. Колись, гражданин начальник!
Нет, слухи и сплетни в Центре – это нечто на грани фантастики!
- Игорь. Мы оговаривали детали охоты. Все, к чему мы пришли, будет озвучено через каких-то полчаса. Выживешь?
- Да при чем тут ловля! Ты про них давай выкладывай! Искра действительно инкуб?
- Хуже, Груздь. Полубог, радетель общечеловеческого блага.
- По морде хочешь? У меня атрофировано чувство юмора, ты это учитывай, да?
- А кто шутит? Сам потом увидишь.
- А Краев? Как он того упыря, да? Поглядеть бы у какой зверушки такая лапа!..
Словестный понос длился все сорок минут, пока доехали до площади Ленина, пока дождались Настю с Юрой, потом пока добрались до очаровательного трехэтажного «скворечника» в Марьино, в элитном райончике, где ровненькие грядки подобных мини-дворцов порождали справедливое недоумение: откуда у людей такие деньги?
Игорь разом притих. Зато Юрик, наоборот, оживился, включаясь в режим «съемки».
«Дом, который построил джинн», сразу же определил Максим, рассматривая искрящиеся витражами хоромы под модной в этом сезоне темно-вишневой металлочерепицей.
Не исключено, что так оно есть.
Настя восторженно заахала, запрокидывая голову, выбегая за ворота для большего радиуса видимости, чтобы обозреть все сразу, закидывая волокна-щупы на персиковые стены.
- Ребята! – возбужденно зашептала она, притягивая за шеи Максима и Игоря, - Он одновременно и тут и в Прослойке! Прикиньте?! Там внутри места должно быть, как на стадионе!
С высокого крыльца за ее беготней невозмутимо наблюдал Владимир. Рядом с ним стояла невысокая темно-рыжая девушка в черном платье, чьи по-птичьи заостренные черты лица наводили на мысли о соколиной охоте.
Покончили с приветствиями, познакомились с Сельмой, дальней Эриковой родственницей. В подробности родства не вдавались.
Настя не ошиблась. Внутри дом был не просто огромен – колоссален! Сходство с арабским дворцом усиливалось обилием тонкорунных ковров из натуральной шерсти, шелка и атласа на стенах, низких диванчиков с цветастыми подушками вокруг золоченых кальянов. Это был первый этаж.
Владимир провел их мимо всего этого великолепия к широченной, винтовой лестнице, уводящей на второй, третий этажи и еще выше. Видимо, пространство искажалось во все стороны.
- Я – Алиса в стране Чудес! – шепнула Максиму Настя.
- А Груздь – безумный Шляпник, - в тон ей согласился Максим.
Она хихикнула, оглядываясь на разевающего рот Игоря, по своему обыкновению принюхивающегося и таращащего по сторонам глаза. Не каждый мог себе позволить с такой непосредственностью демонстрировать все свои эмоции.
На втором этаже царила атмосфера средневековой Англии. Во всех отношениях. Гобелены с диковинными гербами, портреты в золоченых рамах, начищенные доспехи, оружие на стенах: мушкеты, рапиры, мечи, скимитары, одачи, катаны – глаза разбегались.
На некоторых портретах можно было узнать самого Владимира и Сельму, в нарядах разных эпох. Только Эрика не было ни на одном из портретов.
Зато была девушка, похожая на него, как сестра, только с волосами сияющего белокурого цвета, совсем молоденькая, почти девочка, с только обозначившимися женскими формами. На портрете она стояла между Владимиром, едва доставая ему до плеча и незнакомым юношей, чуть повыше ее самой, огненно рыжим, но с идеально чистым, светлым лицом. Почему-то глаза Владимира были черны, а у этого юноши – того тигриного цвета, который уже привык Максим видеть вокруг зрачков Владимира.
Они прошли слишком быстро мимо единственного холста с этой девушкой, чтобы было время вглядеться в белизну кожи, поразиться нереальной схожести полуулыбок приподнятых уголков рта, линии чуть вздернутого в горделивой Эриковой манере подбородка и с суеверным трепетом осознать – это больше, чем схожесть, это одно и то же лицо.
Владимир завел гостей в свой кабинет.
Средневековье кончилось. Строгая, офисная мебель, все, что необходимо для полноценной работы, начиная ноутбуком на столе и заканчивая пучком простых карандашей в канцелярском стакане.
Не совсем уместно выглядел грифельный набросок на листе бумаги для ксерокса, белым пятном на черной поверхности столешницы. В рисунке легко узнавался сам Владимир в салоне подаренной Эрику «мазерати».
Сельма с любопытством взяла бумагу в руки:
- На Птицу снисходило вдохновение?
Владимир отобрал листок, посозерцал пару секунд, пытаясь задавить улыбку:
- На Птицу вообще часто снисходит. И не всегда то, что надо, - он обратил взор на застывших посередине комнаты ребят, - Берите стулья, господа охотники, усаживайтесь поудобнее.
Бегло пробежались по этапам слежки.
Хранитель наблюдал за Шульпиной, взять под контроль пока не пытался. Эрик предложил вычислить тварь через Вязь и в свою очередь понаблюдать за ней, оценить предварительно уровень возможностей и потенциал силы, стоящей за ними. На слово «вязь» Игорь с Юриком откликнулись недоумением. Максим, памятуя реакцию Парочки на собственное непонимание, промолчал.
Сельма закатила глаза.
Настасья, то краснея, то бледнея вникла в суть, под одобрительным взглядом Владимира путано предположила:
- Энергетические волокна. Если смотреть зрением ткача, все состоит из переплетающихся волокон. Нас учат смотреть на внешний слой, формирующий материальную оболочку. Мне всегда казалось, что есть еще несколько слоев, за ультрафиолетовым пределом их даже должно быть видно. Но это ведь предел возможностей, - она вопросительно посмотрела на кивнувшего Краева, - Для человека.
- Да. Эрик любит разводить полемику на тему многослойности материи, но в общих чертах все сводится к этому. Существо или предмет, не имеющие материальной оболочки, или имеющие ее нестабильную структуру, могу не проявляться в световом спектре, видимом обычным зрением. И даже на первом уровне, так называемого волокна.
- Птицы на тебя нет, - фыркнула Сельма.
- То, что Эрик пытался донести до своих преподавателей в Весне, так и осталось его личным мнением, - отрезал Владимир, Сельма покорно склонила голову, но скептическую ухмылку не стерла, - Может его концепция и верна, но для человеческого восприятия – это слишком сложно.
Максим вспомнил обещание Эрика прочесть лекцию о структуре материи мира и теперь, после слов Владимира, это обещание вызвало глухую тоску.
- На втором уровне хранятся отпечатки ментальной памяти. Грубо говоря – лярвы. И промежуточные формы. Третий уровень – это Вязь. Истинный облик всего сущего, можно сказать – изнанка, на которой отчетливо видна каждая петелька, каждая ниточка полотна, создающего самую суть. Истинный облик изменить невозможно, это матричная сетка, на которую наложено все остальное – тела, энергетика, связи. Углубляться не будем, просто примите к сведению – Вязь дробится на собственные подуровни, каждый со своими волокнами, работать с которыми здесь, на Земле, могут только двое – Эрик и Хранитель.
Информация со скрипом укладывалась в голове.
Максим искоса поглядывал на своих ребят. Игорь откровенно не понимал ни слова, даже не стараясь изобразить внимание на унылой физиономии.
Юрик все «записывал». Что ж, Центр будет в ножки кланяться за такой подарочек.
Настя ловила каждое слово и Максим был готов что угодно поставить на то, что она сейчас пыталась на практике убедиться в правдивости слов Владимира. Девушка закусила нижнюю губу, от напряжения над верхней выступила испарина, но она упрямо силилась перешагнуть свой «фиолетовый» предел. Объектом исследования хотя бы на втором уровне волокна была, конечно же, Сельма, сквозь опущенные ресницы наблюдающая эти потуги.
Для себя Максим с первого взгляда определил «еще одну свою», приглашенную Парочкой, как демона высшего порядка. Не потому что уже сталкивался с подобными созданиями, просто физически ощущалась исходящая от нее, давящая сила, которую она даже не глушила пряжей. Эрик – тот свою энергетику глушил. И очень качественно, порой даже забывалось, что он не человек. А Сельма напротив – демонстрировала, явно наслаждаясь эффектом.
Настя обвела всех торжествующим взглядом.
- Прорвалась? – Владимир пошарил в ящике стола и кинул девушке что-то маленькое.
Она поймала, разжала ладонь – гладкое, черное кольцо, вырезанное из цельного куска плотной породы.
- Что это? – Настя покрутило колечко, тоненькое, как раз на женский палец.
Игорь оживился, заглянул через плечо.
- Фиксатор, - Владимир проигнорировал возмущенный взгляд демоницы, - Поможет держать фокус, если хочешь освоиться за пределом человеческих возможностей.
- Альдис! – угрожающе прошипела Сельма.
- Перестань, - отмахнулся от нее Владимир, - Эрик его лет триста уже не носит.
- Эгоист, - Сельма с сожалением проследила, как Настя трепетно одела кольцо на средний палец, нахмурилась, обнаружив, что мало, переодела на безымянный, - А если девочка не готова к тому, что придется увидеть?
- Сельма, ты стареешь что ли? Она и не увидит раньше, чем будет готова.
- А я думала, у меня пальцы худые, - пробормотала Настасья.
- Эрик носил его на среднем, - подлила масла Сельма, расслышав этот сокрушенный вздох.
- А как я узнаю, что готова? – что Настя умела, так это пропускать шпильки мимо ушей.
- Сама как думаешь?
- Когда увижу, - кивнула она, снова краснея, подумала и уточнила, - Так предел есть?
- Есть, - Владимир провел кончиками пальцев по наброску, все так же белеющему рядом с ноутбуком, - Ты свой только что перешагнула.
Игорь засопел, многозначительно зыркнув на Максима, но тот только пожал плечами.
Настасья растет. Ни для кого не было секретом, какой потенциал скрыт в ткачихе, добравшейся до седьмого, фиолетового уровня всего за год. Кирилл, к примеру, два года шел всего лишь к зеленому, четвертому по счету, и уже полгода не может дотянуть до голубого. Так чему тут удивляться?
Занимал совсем другой вопрос.
- Эрик носил фиксатор?
- Почему же «носил». Он и сейчас носит, - Максим снова почувствовал себя полным идиотом, - И не один. Не для красоты же ему на руках вся эта безвкусица?
Как раз в этом не сомневался никто – для красоты! Только лишь. И безвкусным обилие драгоценностей не выглядело - так, чудачество. Роскошное, авторское.
- А без фиксатора, он не сможет работать с Вязью?
Сельма оглушительно захохотала. Просто до слез со всхлипываниями:
- Я… не могу! Дети! Они… решили, что… фи… фиксаторы – помогают!
- Перестань, Сельма, - Владимир сам еле сдерживался.
- Альдис! Ты… Птице… не говори только! – она промокнула выступившие слезы крохотным платочком, извлеченным из-за корсажа платья, - Нет, ты представь только – наша Птица, как есть, без единой побрякушки! Массовый психоз и истерия! – она согнала веселость, - Фиксаторы рассеивают всплеск. Как падение в воду. Кто-то ушел на глубину, и там ничего не колыхнулось, а на поверхности волны, брызги. Когда Эрик уходит в Вязь, он не заходит медленно, минуя поэтапно первые уровни, он сразу уходит на глубину. Как вы говорите, волокна, натягиваются до такой степени, что передавливают друг друга. Начинаются галлюцинации, паранноидальные страхи, беспричинные истерики, вспышки бешенства – все вокруг сходит с ума. Для этого Птица и носит фиксаторы. Для стабилизации напряжения. А работать с Вязью она может слепая, глухая, с перемолотыми костями и...

- Через что?
Эрик озадаченно моргнул:
- Чему вас только учат… Вязь, ловчий, изнанка мира.
- Прослойка? – неуверенно предположил Максим.
- Ка-ак все запу-ущенно, - сокрушенно протянул Эрик, - Лекцию о структуре материи мира я прочту тебе потом, договорились? А еще лучше – покажу через час-другой. Давай, Максим, две минуты на сборы.

Владимир назначил встречу в проекторской Центра. Максим прекрасно понимал, чем обусловлен подобный выбор, но особой радости от предстоящего просмотра не ощущал. На ЮБК Владимир собрал около пятнадцати слепков с лярв. Слепок отличается от самой лярвы примерно так же, как магнитная запись от живого звука и оставалась слабая надежда, что «эффект присутствия» несколько поблекнет, иначе до конца этого фильма Максиму просто не дожить.
Владимир молча придвинул раскрытый футляр с дымными шариками Эрику. Тот провел ладонью над колышущейся поверхностью, отдернул руку, словно слепки обжигали кожу:
- Она стала сильнее, - прошептал он, потирая запястья.
Впервые Максим заметил, что у Эрика есть татуировки. Весьма необычные, несколько не вяжущиеся со всем его обликом. Причем на обеих руках. Не лишенный изящества, отдаленно напоминающий индусские мотивы, орнамент, широкой полосой окольцевавший худые запястья.
- Она? – переспросил Максим.
- Сейчас это существо лишено признаков пола, - объяснил Владимир, извлекая один из шариков, - Но до того, как оно стало Хранителем, это была Низшая Темная.
- Вампир, - заметив, что молодой человек все еще не понимает, добавил Эрик, - Не кровосос, страдающий болезнью крови, а настоящий, перворожденный вампир Рубежа.
- Заодно и про Рубеж пару слов скажите. Для общего образования, - мрачно попросил Максим.
Они уставились на старшего ловчего с бессильной досадой. Эрик прошелестел неразборчиво полным ярости голосом на им одним понятном языке, Владимир возразил, но спорить не стал.
- Считай это прообразом вашего Ада, - ядовитая улыбка прорезалась на лице Эрика.
Владимир развеселился:
- Преисподняя с феодально-общинным строем.
- И Древний там правит бал, - закончил Эрик.
Максим ровным счетом ничего не понял, кроме самого главного – чем больше он узнает, тем меньше, оказывается, знает. Неутешительный вывод.
- Начнем? – Владимир смотрел не на Максима, он ждал, что скажет Эрик.
Тот молчал, ни на кого не глядя, покусывая губы. Наконец кивнул, мучительно скривившись.
Владимир громко захлопнул футляр, Эрик вздрогнул, поднимая на него испуганный взгляд.
- Максим, оставь нас на пару минут, - ледяным тоном не попросил, приказал старший, нарочито медленно приближаясь к посеревшему младшему.
Максим не заставил говорить дважды, поспешно убираясь из в миг наэлектризовавшейся до предела проекторской, успев еще увидеть, как Владимир грубо встряхнул брата за плечи, зло процедил ему в лицо какую-то угрозу. За дверьми ловчий остановился, так и не закрыв до конца звуконепроницаемую перегородку.
Ох, оторвали на базаре кое-что любопытной Варваре!
Слаб человек, особенно когда любопытен.
Борясь со слабыми уколами не сильно возмущающейся совести, Максим приник к едва заметной щелке ухом, не особо заботясь тем, как будет выглядеть, застань его сейчас кто-нибудь из праздно шатающихся сотрудников Центра.
Слышимость была превосходная. Подслушивание усложнялось лишь тем, что Парочка перешла на свой нечеловеческий язык…
Максим заскрежетал зубами от досады.
То, что сейчас происходило там, в стерильной комнате для архивных записей, было настолько важно, что невозможность понять этот диковинный язык взбесила, придав дополнительную силу яростному напряжению волокон, по которым Максим пытался считывать ассоциативные цепочки.
И заслон поддался. Словно сквозь с трудом пробитую брешь полилась связная речь, слова обрели смысл.
- … понимаешь ты это?! Тебя вгоняет в ступор всего лишь тень, а что будет, когда в разум полезет вся гниль его больной жажды? Что?! Ты дашь Древнему распять себя на алтаре? Тогда чего ради мы вырвали этот кусок мира из его лап?! Скажи мне, чего ты хочешь! Легкой смерти? Не будет тебе никакой смерти! Никогда! Ни тебе, ни мне, слышишь?!
- Пусти, Альдис!
- Пустить тебя? Как должен был отпустить Вортен? Так отпустить, Йен?!
- Не смей!
Голоса звенели в пустоте, отражаясь от стен, звенели болью и взаимными обвинениями.
Альдис, Йен… Их настоящие имена?
- Хочешь поквитаться с Зиам? Тогда перестань хвататься за руки, словно твои запястья все еще скованы ее подарком! Перестань дергаться от запаха ее отравленной души, тебе придется пить этот яд до последней капли!
- Я знаю, что мне делать!
- Два дня! Всего два дня у нас. Подумай над этим. Еще не поздно остановиться, мы создадим новую пустышку и после новолуния, когда силы вернутся к тебе, нам не нужна будет ничья помощь…
- Замолчи! Из-за меня гибнут люди, как ты можешь…
- Ребенок! – Владимир взвыл, - Ты все еще такой ребенок, Йен! Когда ты уже наиграешься в Бога?! Мне плевать на людей! Плевать на этот мир, на Рубеж, Пределы и все мирозданье! Только ты имеешь значение, только твоя жизнь вообще имеет значение, остальное – пыль! Дым на ветру! Если для войны нужно мясо, я достану его, если тебе еще нужно время – замедли его и соберись с силами! Ты же знаешь – я прав…
- Это мой бой! Не смей мне мешать!
- Я мешаю тебе?! Ох, Птица, не перегибай!
Максим понял, что не дышал все это время. Легкие возмущенно горели, сжавшееся горло пересохло, больно сглотнуть.
- Он слушает…
- Что?
- Этот мальчик, Горов, слушает нас.
- Он все время слушает, какая разница…
- Он понимает!
Максим отшатнулся. Сердце болезненно заколотилось в ребра, прошиб холодный пот.
Дверь распахнулась, с грохотом впечатавшись в стену. Владимир смерил оцепеневшего Максима тяжелым взглядом, глухо проговорил:
- Браво. Прогресс на лицо. Устав попран, этика послана к черту.
Язык прилип к гортани. Мысли неповоротливыми жерновами ворочались в голове.
- Жертва, которую ищет этот ваш Хранитель, - с трудом выговорил он, - Это не Шульпина. Оно ищет Эрика.
- Зайди в помещение, ловчий, - Владимир посторонился, пропуская Максима, - Что именно ты понял из услышанного?
- Вы используете людей, - он гневно воззрился на Эрика, - Об этой цене ты говорил? Это знание я должен был заслужить? Что все мы – не более чем пушечное мясо в вашей маленькой войне?! Разменная монета в мелкой личной мести?!
Владимир засмеялся. Обошел дрожащего от ярости Горова, поравнялся с явно смутившимся Эриком, двумя пальцами обхватил его подбородок, заставляя поднять лицо:
- Ну и чего ты добиваешься? Дразнишь меня?
Да что же тут происходит?!
- Успокойся, он не знает.
- Да идите вы к черту, со своими играми! – Максим попятился, - Ищите себе другую группу, или ждите новолуния и обходитесь своими силами. К своим людям я вас на пушечный выстрел не подпущу!
- Максим, - окликнул его Эрик уже на выходе, - Ты вправе отказаться от участия в облаве. И ты прав, Хранитель ищет меня. Только не найдет. Никогда не найдет. И если ты еще не понял почему, значит, мы не просчитались. Но он продолжит поиск, а значит, продолжит убивать.
Ловчий остановился.
- Ты можешь продолжать верить в свои идеалы. Цепляться за привычные стереотипы. Черное - белое, чистое – грязное, правильное – неправильное. Не видеть, как перемешаны границы и в полутонах теряется смысл прописных истин. Только вблизи полосы различаются, а издалека – все серо. Да, Ольга – приманка, пустышка. С ее смертью ничего не изменится. Может быть, она просто умрет, как рано или поздно умирают все люди. Но если тот, кто пустил сюда Хранителя, доберется до меня - я не умру. Смерть не посмеет и близко подойти, я ей не по зубам. Но рухнут барьеры и наша «маленькая война» покажется вам Апокалипсисом. Так ли велика жертва перед лицом такой угрозы? Достаточно ли гуманный выбор – десятки жизней в обмен на миллионы?
Максим оглянулся.
Эрик бесцветно продолжил, вновь откидывая верхнюю планку каменной коробочки:
- У тебя еще есть выбор. Оставить все как есть и забыть. Или пройти до конца. Пушечное мясо? Возможно. Разменная монета. Тоже верно. А ты сам, лично ты, ловчий, никогда не разменивал людей в своих облавах? Сколькими можно пожертвовать ради пары упырей, которых нельзя брать голодными, которые слишком сильны в ярости? Сколько душ допустимо принести в жертву на черных алтарях, чтобы взять одуревшую от крови ведьму с наименьшими потерями? Сколько должен убить сорвавшийся оборотень, чтобы его можно было не брать живьем, признав невменяемым? Вы, люди, идете по головам таких же людей к своим целям, и вы далеко не так переборчивы в средствах, как вам хочется думать, прикрываясь своей подогнанной под приоритеты моралью.
Знали они с самого начала или лишь сейчас, когда он позволил гневу ослабить защиту, нащупали эту болевую точку? Да, Центр допускает неизбежные жертвы. Невозможно спасти всех. Как невозможно раз и навсегда вычистить мир от всей грязи, что веками, тысячелетиями копилась, обретая форму, прорывая войнами, массовыми самоубийствами, психозами и фанатичным служением ложным идеалам. Человек жесток не только к своим ближним, он жесток, прежде всего, к самому себе.
Эрик запустил пальцы в футляр, зыбкая тень пробежала по напряженному лицу, мелькнул и сгинул облик объятого пламенем призрака.
Слепки остались на месте.
- Ты лишь чуть приоткрыл завесу понимания, моралист, - он приблизился к замершему в нерешительности человеку, - Позволь показать тебе еще немного. Ты ведь хотел узнать, что за плата взымается с меня? Ну, так смотри. Осязай. Вдыхай.
Колыхнулся могильным холодом, уплотняясь, воздух. Кровь часто застучала в висках, грудь сдавило стальным обручем.
Руки, закованные в цепи - безвольно упавшие изломанные ветви, иссеченные бесчисленными шрамами. Глаза - слепы, голос - нем, слух - залеплен вязкой смолой. Только холод и тяжесть. И боль, приправленная отупляющим страхом, не за себя - за бьющееся где-то рядом в такт сердце, пока еще одно на двоих, но уже медленно умирающее, по мере того, как душа отделяется от остатков истерзанной плоти.
- Хватит! – прохрипел Максим, силясь вытолкнуть, отгородиться от наведенной проекции, с ужасом понимая, что это не слепок, не бывает таких насыщенных отголосков.
И всплеск отчаянного призыва, сделка, за гранью понимания, лишь бы оборвать эту бесконечную муку, невыносимое страдание. И предоставленный выбор – душа за душу, ни мгновения колебаний или раздумий. Решай! Сейчас и здесь! Кому остаться, а кто покинет навсегда этот мир быстро, не так, как задумал твой палач. Разорванное пополам сердце, сочащаяся ядом рана - никогда она не затянется, никогда не стихнет боль, не отпустит безумие, подтолкнувшее к этому запредельному, нечеловеческому выбору!
И все схлынуло. Зазвенела пустота в онемевшем от ужаса сознании.
Максим почувствовал прикосновение металла к пылающему лбу. Пол. Холодные титановые пластины.
Нет сил подняться. Нет сил осознать до конца. Кружит рядом вожделенное понимание… не хватает духа принять его, слишком страшно оно, слишком тяжела чужая ноша.
- Так что, ловчий? Последуешь своей морали? Предоставишь нелюдям самим разбираться в своих играх? Будешь смотреть в стороне, как ложатся рядами колосья случайных жертв, попавших под лезвия безумного жнеца? У нас осталось два дня. В новолуние будет шанс одним ударом стереть со всех пластов реальности само воспоминание о Хранителе, небольшой, но будет. Незадолго до того, как войдет в зенит Красная Луна Пределов, я смогу воспользоваться ее силой, против которой время и пространство – глина в руках.
Нет, это не личные счеты. Это попытка выжить. Любой ценой. Стремление отстоять свое право быть, не считаясь с чьими-то ни было планами. Только вправе ли он осуждать эту странную пару за столь естественное желание?
Как легко охотники превращаются в жертв, а жертвы в приманки, чтобы в решающий момент вновь стать охотниками. Какая роль отведена людям в этом противостоянии? Эрик играет в Бога? Значит ли это, что он опекает людей? Или наоборот, развлекается за их счет. Владимиру плевать на все, кроме брата…
Брата?
Откуда взялась уверенность, что они братья? Из очевидной связи, сделавшей их словно отражениями друг друга? Нечто иное связывает Парочку, нечто, неподдающееся пока разумению. И похабные сплетни не имеют к этой связи никакого отношения.
- Что будет с тобой, если Древний тебя получит? – Максим с трудом отлепил гудящую голову от пола, впиваясь взглядом в спокойное, тонкое лицо.
Владимир сделал движение, словно хотел отгородить от этого взгляда, но остановился.
- Он возьмет мою душу, ловчий, вырвет то, что еще осталось от сердца, и возродит свою империю на руинах существующего мира.
- На руинах?
- На руинах. Ему не нужны люди.
- А тебе? Нужны?
- Мне нужны, - он говорил подкупающе искренне, завораживающий голос не оставлял места неверию.
- Зачем?
- Ностальгия по утраченному раю, - хмыкнул Владимир, решительно подхватив распластанного на полу человека, ставя его на ноги.
Эрик провел руками по волосам, шумно выдохнул:
- Не знаю, Максим. Зачем нужен свет? Наверно чтобы видеть тень. Чтобы всегда помнить, что и мы были людьми, свободными в знании или неведении.

2.

Сельма ничуть не изменилась. Резкие черты смуглого лица, колющий взгляд, нетерпеливые движения, отрывистая речь. Вся нетерпение, вся один сплошной порыв. Такой Владимир и помнил развенчанную герцогиню Рубежа.
Она радостно помахала, едва увидев его на входе в университетский скверик. Ольга, вдумчиво изучающая конспект однокурсника, подняла затуманенный от непривычного умственного напряжения взгляд.
- Приветствую самых прекрасных девушек континента, - он галантно поцеловал протянутые Сельмой пальчики, слегка поклонился удивленной Ольге.
- Здравствуйте, - неуверенно пролепетала девушка, метнув растерянный взгляд на новую подругу.
- Знакомьтесь - Володя, мой невмеру старомодный супруг, - она подставила губы для поцелуя, - Это Оля, подруга нашего Эрика. У них ро-оман! – Сельма многозначительно протянула букву «о», округляя глаза.
- Да? – Владимир делано придирчиво оглядел краснеющую девушку, - Эрнест сама таинственность, не обмолвился ни словом.
- Мы только вчера познакомились, - Ольга расправила плечи, отгоняя неловкость, - Так странно, три года в одном универе и ни разу не пересекались, - она окончательно оправилась от смущения и обворожительно улыбнулась, - И куда я смотрела.
Отдаленно затрещал звонок. Ольга подскочила, засовывая тетради в сумочку:
- У меня сейчас вышка, две пары, - она вопросительно глянула на Сельму, - В кафешке?
- Да, на старом месте. Давай, ни пуха, ни пера.
Обождав, пока фигурка Ольги затеряется в толпе студентов перед главным корпусом университета, Владимир осведомился:
- Во сколько приняла?
- Половина седьмого, - она гнусно ухмыльнулась, - Твоя Птица развлекалась?
- Моя Птица совсем страх потеряла, - Владимир помрачнел, - Рвется в бой, а послезавтра новолуние.
Сельма посерьезнела:
- Как вы?
- Как в сказке, дорогая, чем дальше, тем страшней. Зиам устроила тут настоящую чистку. Мы ждали ее в Киеве, подготовили несколько пустышек.
Они помолчали.
- Что будет с этой?
Владимир осуждающе посмотрел на демоницу:
- Сельма, ты стала сентиментальной. Конечно, мы постараемся ее сохранить, но если обстоятельства…
- Поняла-поняла, - Сельма замахала на него руками, - Ты невыносим. Как Птица тебя терпит?
- Выбирать пернатой не из чего, - Владимир приобнял ее за плечи, - Расскажи лучше, как там дома?
- Как дома? Дома как дома. Сидим там, как пауки в банке. Знаешь, Весна начала нос совать во все дела. Черные Луны все точки выхода подмяли, с Островов высунуться страшно.
Она покрутила черный перстень с кубиком алмаза. Владимир уставился на кольцо.
- Это что? За кого это?
Сельма скривилась:
- Гразз.
- Дер Гразз?! Старший?
- Ну, чего ты разошелся? Да, старший. Не за сынка же его мне было выходить? Слушай, ты тут мне глазки не строй! Я слабая женщина, мне там не мед, между прочим. А Гразз – это имя, положение. Вы с Птицей молодцы, развалили все - и в застенки. А я там живу, к твоему сведению.
Владимир холодно возразил:
- Не ты ли первая радовалась, когда все рухнуло?
- Я и сейчас не жалею. Но осуждать себя не позволю. На войне все средства хороши, светлейший князь, и кому как не тебе это знать. Древний ищет вас, - добавила она тихо, - Я думаю, это он помог Зиам прорваться.
- Почему ты так думаешь?
- Почему вы убили Вортена?
- Сельма!..
- Потому что ему грозило кое-что похуже смерти, - безжалостно продолжала она, - Почему ты остаешься рядом каждое новолуние? Потому что Искру ждет кое-что пострашнее вечного страдания. Почему вы прокляты, Альдис? Потому что нарушили что-то важнее предопределенности. И Древний нарушил собственные законы, потому что ему нужно Сердце Пределов.
Больно от этих едких слов. И страшно от их правдивости.
- Думаешь, это сети на нас?
- Не знаю, Альдис. Это мое предположение, не более того.
- Глупо искать истину, основываясь на одних только предположениях? – горько процитировал себя Владимир, - Здесь у нас есть шанс, Сельма. Мы держим барьер. Люди многое могут. Они и не подозревают, как много могут, на самом деле.
- Как все странно у нас, да?
- Закономерно. Мы не умеем иначе.
- Значит, примете бой?
- А когда мы уклонялись?
Она кивнула.
- Я принесу Жертву в новолуние. Учти это, Чернокрылый.
Владимир не ответил. Благодарить Сельму не имело смысла, она делала это не для них, только для себя. Потому что и она, опальная герцогиня, была проклята вместе с ними, когда помогала возводить барьеры, нарушая все законы старого мира. И весть о ее замужестве не столько возмутила, сколько потрясла. Гразз сильно рисковал, связываясь с утратившей расположение всех покровителей демоницей. Но Высшим и так тяжело - мешать кровь со всякой швалью, наводнившей Рубеж, для них куда страшнее опалы, а Сельма желанная пара для любого из них. Даже отвергнутая, даже проклятая и лишенная могущества, она все равно герцогиня Рубежа.
- Будем плакать? – уже совсем другим тоном осведомилась она, легко вспархивая со скамейки, - Или хотя бы сделаешь вид, что рад меня видеть и покажешь местные красоты?
- Я безумно рад тебя видеть, - искренне заверил Владимир, поднимаясь следом и предлагая ей руку, - А уж как Птица рада, ты и сама уже поняла.
Сельма хихикнула:
- Кое-что никогда не меняется.
Они почувствовали это одновременно, замерев от холодка, пробежавшего вдоль позвоночника.
- Пришла, - выдохнула Сельма, устремляя взгляд на окна семиэтажного корпуса.
Владимир немедленно потянулся вдоль натянутой нити накинутого на всю группу кружева, сплетенного Эриком.
Зиам вышла на охоту.

***

Сон не отпускал.
Интересно, ткачам так же тяжело вырываться из цепких коготков Прослойки? Или так ловчие рассчитываются за устойчивость сознания в фазе бодрствования?
Странный, бессвязный сон, куда под конец зачем-то проникла большая, огненная птица с лишенными зрачков пылающими глазами. Она не мигая смотрела на спящего человека, текуче меняя очертания, приобретая антропоидные контуры, пока не превратилась в перетекающую волнами голубого пламени женскую фигуру. Призрак качнулся, протягивая тонкую руку, касаясь плеча, шепча еле слышно:
- Максим, проснись.
Проступило склоненное лицо с провалами цвета крови, вместо глаз.
Просыпаться пропало всякое желание, только бы смотреть вечно на это дивное лицо, осязая всей кожей опиумное тепло неслышного дыхания, мечтая попробовать на вкус шепчущие губы, такие близкие…
- Просыпайся, - жестче и громче повторил певучий голос…
…голос Эрика.
Пелена сна лопнула, как мыльный пузырь, выпуская, словно с тумблера включившееся сознание.
- Тут к тебе девушка приходила, - Эрик сидел у него в ногах, невозмутимо прихлебывая бесподобно пахнущий кофе из любимой Максимовой кружки, - Соседка. Сказала, чайник сломался.
Максим перевел полный паники взгляд на дверь в прихожую.
- Я сказал, приходила. С чайником у нее все в порядке, сама свисток скрутила. Я ей посоветовал не ломать посуду, а записаться на курсы аутотренинга.
Эрик перегнулся через ноги еще не оклемавшегося спросонья Максима, протягивая кружку:
- Я не нашел тут натурального кофе, пришлось брать из своих запасов. Отведайте, сделайте милость.
Ловчий подозрительно покосился на своего гостя, с ужасом ожидая увидеть лишенные зрачков глаза огненной птицы, но тот невозмутимо сверлил его темно-синим взглядом. Хотя было что-то в его лице такое…
Нафих-нафих! Чур, меня! Сон. Просто сон.
Максим понюхал густой, крепко завареный напиток.
Подумать только, «сделайте милость». «Сударь», не добавил.
Первый же глоток заставил зауважать упомянутые запасы.
- Божественно! – Максим не покривил душой, именно так представлялся ему вкус амброзии, - Куда-куда вы отправили Лену записываться?
- На курсы. Аутотренинга. Самооценку повышать, - раздельно повторил Эрик, - Не женщина, а ходячее недоразумение.
- Вам нравится издеваться над людьми?
За Лену стало обидно. Она же не виновата, что такая невезучая. А перед этим за Настю было обидно. Тоже не виновата девушка, что не дано ей тягаться с тысячелетним опытом.
Эрик снисходительно пояснил:
- Я не прямым текстом. Ближе к вечеру она сама решит, что давно пора менять что-то в жизни. И начнет завтра же, с похода к психоаналитику.
- Нельзя лезть человеку в голову без его согласия! - резче, чем хотелось бы, сказал Максим, - Такое понятие, как профессиональная этика, вам знакомо?
- Горов, ты бы определился, тебе ее удобно жалеть или ты хочешь, чтобы у несчастной жизнь наладилась? – Эрик разозлился. Без перехода, без медленного вскипания, мгновенно вспыхнул, бешено сверкая глазами, - Моралист! Неприкосновенность драгоценной человеческой души отстаиваешь? А ты бы заглянул хоть разок в эту конкретную, раздавленную душу! Увидел бы, как копошится там, в червивой сердцевине, зреет, наливается чернотой семя самого страшного для матери греха – оставить сиротой своего ребенка! Или твоя мораль не распространяется только на подзащитных? К ним, значит, можно. И в голову, и в душу. Тогда какова ее цена, твоей этики?!
Максим опешил.
- Я не знал, - пробормотал он, - Это не моя этика, Эрнест. Не я писал законы, запрещающие несанкционированную коррекцию психики. Это Устав.
Эрик фыркнул, успокаиваясь.
- Кофе допивай. Ловчий. Ничего я не менял в… психике. Она и сама знает, кто виноват в ее бедах, я просто приглушил страх, чтобы хватило духу за ум взяться. А пока ты руководствуешься сомнительными принципами вашего Устава, тебе и не дано знать, как близко к черте подходят окружающие. Так и будешь всю жизнь гоняться за низшими формами нежити и проходить мимо тех, кому действительно нужна помощь. Все, хватит лирики. Хранитель вышел на жертву четыре часа назад.
Мысли переключились на задание.
- Идентифицировали облик? – он одним глотком осушил кружку.
- Хранитель полиморфен, Горов, - укоризненно напомнил Эрик, вставая, - Есть отпечатки его сущности, так что искать будем через Вязь.