Недавно открыла для себя Ибсена… «Кукольный дом» - вторая пьеса, которую я прочитала у этого писателя… И в обоих поднята социальная проблема: проблема отношений в отдельно взятой семье, отношение личности к обществу… Очень жизненно, и я думаю, что многим стоило бы прочитать это, быть может, кто-то что-то вынесет для себя, кто-то что-то поймёт более глубоко. И я уверена, что невозможно из его пьес ничего не вынести, уж очень они… настоящие… Ведь по большей части мы все хотим счастливой и крепкой семья, которую не сломают годы… Мы все хотим, чтоб нас понимали, чтоб в нас нуждались, и сами же стремимся к этому…
Теперь я поняла, почему не люблю пересказов сюжетов: просто никто этого не сделает лучше автора… как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

Нам может казаться, что мы любимы тем человеком, который сейчас рядом с нами… Он нежен, заботлив, ласков, идёт на уступки из-за любви… «моя певунья-птичка», «мой жаворонок», «моя ласточка», «малютка Нора»… И ничего не говорило об обратном…
Но уверены ли вы, что это на самом деле так? Что человек не отвернётся от вас после первой же опасности, грозящей ему? Позаботится о своём положении в обществе, отвергнув вас…
Честно говоря, я боялась этого раньше, я и сейчас, наверное, боюсь… и я проверяла… проверяла раньше, не сейчас…
Мы можем несколько лет жить, уверенными в своём счастье… но настоящее ли оно?
Женщина на многое готова из-за любви… И счастлива она будет только тогда, когда мужчина, любимый, будет понимать её полностью, любить по-настоящему и быть живой стеной, оберегающей, согревающей от холода, утешающей в унынии и поддерживающей… рука об руку… с двумя взглядами, устремлёнными в одну току… вперёд…

В завершении хочу привести отрывок… который, возможно, останется осадком в вашем сердце, таким, каким остался он у меня…

В эту минуту дверь кабинета распахивается, и на пороге появляется
Хельмер с распечатанным письмом в руках.
X е л ь м е р. Нора!
Н о р а (громко вскрикивает). А!
Х е л ь м е р. Что это? Ты знаешь, что в этом письме?
Н о р а. Знаю. Пусти меня! Дай уйти!
Х е л ь м е р (удерживая ее). Куда ты?
Н о р а (пытаясь вырваться). И не думай спасать меня, Торвальд.
Х е л ь м е р (отшатываясь). Правда! Значит, правда, что он пишет?
Ужасно! Нет, нет! Это невозможно, чтобы это было правдой.
Н о р а. Это правда. Я любила тебя больше всего в мире.
Х е л ь м е р. Ах, поди ты со своими вздорными увертками!
Н о р а (делая шаг к нему). Торвальд!..
Х е л ь м е р. Несчастная... Что ты наделала?!
Н о р а. Дай мне уйти. Нельзя, чтобы ты платился за меня. Ты не должен
брать этого на себя.
Х е л ь м е р. Не ломай комедию! (Запирает дверь в переднюю на ключ.)
Ни с места, пока не дашь мне отчета. Ты понимаешь, что ты сделала?
Отвечай! Ты понимаешь?
Н о р а (глядит на него в упор и говорит с застывшим лицом). Да, теперь
начинаю понимать - вполне.
Х е л ь м е р (шагая по комнате). О, какое ужасное пробуждение! Все эти
восемь лет... она, моя радость, моя гордость... была лицемеркой, лгуньей...
хуже, хуже... преступницей! О, какая бездонная пропасть грязи, безобразия!
Тьфу! Тьфу!
Нора молчит и по-прежнему не отрываясь глядит на него.
(Останавливается перед ней.) Мне бы следовало предчувствовать
возможность подобного. Следовало предвидеть. Все легкомысленные принципы
твоего отца... Молчи. Ты унаследовала все легкомысленные принципы своего
отца. Ни религии, ни морали, ни чувства долга... О, как я наказан за то, что
взглянул тогда на его дело сквозь пальцы. Ради тебя. И вот как ты меня
отблагодарила.
Н о р а. Да, вот как.
Х е л ь м е р. Теперь ты разрушила все мое счастье. Погубила все мое
будущее. Ужас подумать! Я в руках бессовестного человека. Он может сделать
со мной, что хочет, требовать от меня, чего угодно, приказывать мне,
помыкать мной, как вздумается. Я пикнуть не посмею. И упасть в такую яму,
погибнуть таким образом из-за ветреной женщины!
Н о р а. Раз меня не будет на свете, ты свободен.
Х е л ь м е р. Ах, без фокусов! И у твоего отца всегда были наготове
такие фразы. Мне-то какой будет прок из того, что тебя не будет на свете,
как ты говоришь. Ни малейшего. Он все-таки может раскрыть дело. А раз он это
сделает, меня, пожалуй, заподозрят в том, что я знал о твоем преступлении.
Пожалуй, подумают, что за твоей спиной стоял я сам, что это я тебя подучил!
И за все это я могу благодарить тебя! А я-то носил тебя на руках все время.
Понимаешь ли ты теперь, что ты мне причинила?
Н о р а (с холодным спокойствием). Да.
Х е л ь м е р. Это до того невероятно, что я просто опомниться не могу.
Но придется постараться как-нибудь выпутаться. Сними шаль. Сними,
говорю тебе! Придется как-нибудь ублажить его. Дело надо замять во что бы то
ни стало. А что касается нас с тобой, то нельзя и виду подавать: надо
держаться, как будто все у нас идет по-старому. Но это, разумеется, только
для людей. Ты, значит, останешься в доме, это само собой. Но детей ты не
будешь воспитывать. Я не смею доверить их тебе... О-о! И это мне приходится
говорить той, которую я так любил и которую еще... Но этому конец. Отныне
нет уже речи о счастье, а только о спасении остатков, обломков, декорума!
Звонок в передней.
(Вздрагивая.) Кто это? Так поздно. Неужели надо ждать самого
ужасного?.. Неужели он?.. Спрячься, Нора! Скажись больною!
Нора не двигается с места. Хельмер идет и отворяет дверь в переднюю.
С л у ж а н к а (полуодетая, из передней). Письмо барыне.
Х е л ь м е р. Давай сюда. (Хватает письмо и затворяет дверь.) Да, от
него. Ты не получишь. Я сам прочту.
Н о р а. Прочти.
Х е л ь м е р (около лампы). У меня едва хватает духу. Быть может, мы
уже погибли, и ты и я... Нет, надо же узнать. (Лихорадочно вскрывает
конверт, пробегает глазами несколько строк, смотрит на вложенную в письмо
бумагу и радостно вскрикивает.) Нора!
Нора вопросительно смотрит на него.
Нора... Нет, дай прочесть еще раз... Да, да, так. Спасен! Нора, я
спасен!
Н о р а. А я?
Х е л ь м е р. И ты, разумеется. Мы оба спасены, и ты и я. Гляди! Он
возвращает тебе твое долговое обязательство. Пишет, что раскаивается и
жалеет... что счастливый поворот в его судьбе... Ну да все равно, что он там
пишет. Мы спасены, Нора! Никто тебе ничего не может сделать. Ах, Нора,
Нора!.. Нет, сначала уничтожить всю эту гадость. Посмотрим-ка...
(Бросает взгляд на расписку.) Нет, и смотреть не хочу. Пусть все это будет
для меня только сном. (Разрывает в клочки и письмо и долговое обязательство,
бросает в печку и смотрит, как все сгорает.) Вот так. Теперь и следа не
осталось... Он писал, что ты с сочельника... Ах, какие же это были, ужасные
три дня для тебя, Нора!
Н о р а. Я жестоко боролась эти три дня.
Х е л ь м е р. И страдала и не видела другого исхода, как... Нет, не
надо и вспоминать обо всем этом ужасе. Будем теперь только радоваться и
твердить: все прошло, прошло! Слушай, же, Нора, ты как будто еще не
понимаешь, что все прошло. Что же это такое... Ты как будто окаменела? Ах,
бедная малютка Нора, я понимаю, понимаю. Тебе не верится, что я простил
тебя. Но я простил, Нора, клянусь, я простил тебе все. Я ведь знаю: все, что
ты наделала, ты сделала из любви ко мне.
Н о р а. Это верно.
Х е л ь м е р. Ты любила меня, как жена должна любить мужа. Ты только
не смогла хорошенько разобраться в средствах. Но неужели ты думаешь, что я
буду меньше любить тебя из-за того, что ты неспособна действовать
самостоятельно? Нет, нет, смело обопрись на меня, я буду твоим советчиком,
руководителем. Я не был бы мужчиной, если бы именно эта женская
беспомощность не делала тебя вдвое милее в моих глазах. Ты не думай больше о
тех резких словах, которые вырвались у меня в минуту первого испуга, когда
мне показалось, что все вокруг меня рушится. Я простил тебя, Нора. Клянусь
тебе, я простил тебя.
Н о р а. Благодарю тебя за твое прощение. (Уходит в дверь направо.)
Х е л ь м е р. Нет, постой... (Заглядывая туда.) Ты что хочешь?
Н о р а (из другой комнаты). Сбросить маскарадный костюм.
Х е л ь м е р (у дверей). Да, да, хорошо. И постарайся успокоиться,
прийти в себя, моя бедная напуганная певунья-пташка. Обопрись спокойно на
меня, у меня широкие крылья, чтобы прикрыть тебя. (Ходит около дверей.) Ах,
(*446) как у нас тут славно, уютно, Нора. Тут твой приют, тут я буду лелеять
тебя, как загнанную голубку, которую спас невредимой из когтей ястреба. Я
сумею успокоить твое бедное трепещущее сердечко. Мало-помалу это удастся,
Нора, поверь мне. Завтра тебе все уже покажется совсем иным, и скоро все
пойдет опять по-старому, мне не придется долго повторять тебе, что я простил
тебя. Ты сама почувствуешь, что это так. Как ты можешь думать, что мне могло
бы теперь прийти в голову оттолкнуть тебя или даже хоть упрекнуть в
чем-нибудь? Ах, ты не знаешь сердца настоящего мужа, Нора. Мужу невыразимо
сладко и приятно сознавать, что он простил свою жену... простил от всего
сердца. Она от этого становится как будто вдвойне его собственной - его
неотъемлемым сокровищем. Он как будто дает ей жизнь вторично. Она
становится, так сказать, и женой его и ребенком. И ты теперь будешь для меня
и тем и другим, мое беспомощное, растерянное созданьице. Не бойся ничего,
Нора, будь только чистосердечна со мной, и я буду и твоей волей и твоей
совестью... Что это? Ты не ложишься? Переоделась?

Я ничего не буду добавлять и как-то комментировать, я думаю вы поймёте, что я хотела сказать...
Это не единственная проблема, поднятая в пьесе…

О втором моменте, который меня шокировал, умолчу, дабы не раскрывать сразу перед вами всех карт…
Советую всем прочитать… Хотя бы для того, чтобы с полной уверенностью и на объективных основаниях сказать, что вам не понравилось…