Источник       

Михайло Васильевич Ломоносов написал в своём труде Российская грамматика:

«Карл V, римский император, говаривал, что испанским языком с Богом, французским — с друзьями, немецким — с неприятелями, итальянским — с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашёл бы в нём великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка».

Ах, этот трудный русский язык! Мы, носители этого языка, зачастую не замечаем его трудностей, странностей, ставящих порой в тупик иностранцев, только овладевающих азами «великого и могучего»!..
Помните у Пушкина в «Евгении Онегине»?

«Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала,
И выражалася с трудом
На языке своём родном,
Итак, писала по-французски…»

Это про то самое письмо к Онегину, которое в школе учится наизусть.
Но времена меняются — меняются и приоритеты. В современном міре русский язык один из самых распространенных, он зачислен в «Клуб міровых языков», в который помимо русского входят английский, французский, арабский, китайский (диалект мандарин) и испанский.

Вот некоторые «странности» русского языка.

1. Русский алфавит странный сам по себе. Некоторые буквы в нём точно такие же, как в латинском, а вот другие выглядят так же, но звучат совсем иначе. А ещё две буквы — «ъ» и «ь» — не имеют собственных звуков, зачем они вообще нужны?

2. Буква «Е» может представлять два разных звука: «е» и «ё». То есть, для есть отдельная буква, Ё, но эти две точки почти никогда не пишут, так что получается не Ё, а Е. Запутаться можно.

3. В современном русском слово «товарищ» уже не используется, так что русские остались без специального слова -обращения к другому человеку или группе людей. Иногда можно услышать «дамы и господа», но это звучит несколько вычурно и неестественно, гражданин – официально. Люди могут использовать обращения «мужчина, женщина», но это несколько грубо. За последние 20 лет русские не смогли определиться, как же им обращаться к другим людям, поэтому в каждой ситуации они выбирают наиболее подходящее обращение.

4. Глагол «быть» не используется в настоящем времени. А вот в будущем и прошедшем – используется.

5. Порядок слов в русском языке свободный, но это не значит, что вы можете ставить слова, как хотите. От порядка слов может кардинально зависеть смысл предложения. Например, «Я иду домой» — просто значит «Я иду домой» (хотя, конечно, много зависит от интонации), а вот «Я домой иду» значит, что «Я иду именно домой, а не куда-то там ещё». А «Домой иду я» значит «это именно я иду домой, а не ты и не кто-то ещё. Все остальные остаются здесь и работают!». Так что порядок слов в русском языке зависит от того, что вы хотите сказать.

6. Чтобы превратить предложение в общий вопрос, менять вообще ничего не надо, только интонацию. «Ты дома.» — это утверждение, а «Ты дома?» — уже вопрос.

7. У числительных 1 и 2 есть род, а у остальных – нет: один мальчик, одна девочка, две девочки, два мальчика, но три мальчика и три девочки.

8. У числительного 1 есть множественное число (одни).

9. В прошедшем времени у глаголов есть род, а в настоящем и будущем – нет. Он играл, она играла, он играет, она играет.

10. У русских существительных есть «одушевленность»! Это значит, что некоторые «одушевленные» существительные считаются более живыми, чем неодушевленные. Например, в русском языке «Мертвец» считается более живым, чем «труп»: кого – мертвеца, но что – труп.

11. Слово из двух букв, в котором можно сделать 8 ошибок – щи. Российская императрица Екатерина Великая, будучи ещё немецкой принцессой Софи, написала простое русское слово «щи» вот так: «schtschi», а это 8 букв, всё из которых неправильные!

12. Пять букв алфавита, идущие подряд Г Д Е Ё Ж образуют предложение: «Где ёж?».

13. Вполне законченное предложение может состоять из одних глаголов, например: «Посидели решили послать сходить купить выпить».

14. А как растолковать иностранцу, о чем идет речь: «За песчаной косой лопоухий косой пал под острой косой косой бабы с косой».


15. И еще языковой «взрыв» для иностранца:
— Есть пить?
— Пить есть, есть нету.

16. А что бы это значило: «Еле-еле ели ели ели»? Да просто: очень медленно (еле-еле) одни ёлки ели (т.е. поедали) другие ёлки.
Или вот это:

17. Иностранцев очень удивляет, как это «руки не доходят посмотреть».

18. Борщ пересолила и с солью переборщила – одно и то же.

19. А как вам:

20. А как вам вот это (читайте быстро):

По рзелульаттам илссеовадний одонго анлигйсокго унвиертисета, не иеемт занчнеия, в кокам пряокде рсапожолены бкувы в солве. Галвоне, чотбы преавя и пслоендяя бквуы блыи на мсете. Осатьлыне бкувы мгоут селдовтаь в плоонм бсепордяке, всё-рвано ткест чтаитсея без побрелм. Пичрионй эгото ялвятеся то, что мы не чиатем кдаужю бкуву по отдльенотси, а все солво цликеом.
Теперь прочтите медленно ту же фразу. Удивились?

Профессор филологии:
— Приведите пример вопроса, чтобы ответ звучал как отказ, и одновременно как согласие.
Студент:
— Это просто! «Водку пить будете?» — «Ах, оставьте!»


44 страшилки русской грамматики

Русский язык прост и понятен. Для говорящих на русском, конечно же. Для остальных это тёмный лес, потому что русский язык - один из самых сложных языков в міре.
Даже нам, носителям языка, всегда есть чему поучиться. И еще. И еще. Потому что наш девиз - «учиться, учиться и еще раз учиться». И родной язык не даёт нам заржаветь и предоставляет шанс развиваться в течение всей жизни.
44 правила русской грамматики в примерах от противного или найди ошибку в каждом предложении:
1. Подлежащее, оно не нуждается в уточнении местоимением.
2. Помните о том, что в большинстве случаев связку «о том» можно исключить.
3. Кое-кто стали забывать правила согласования главных членов предложения.
4. Притяжательные местоимения надо уметь грамотно использовать в зависимости от ихней функции.
5. Если хочете использовать глагол, то спрягать его нужно правильно, а не как того захотит автор.
6. Не следует пытаться не избегать двойных отрицаний.
7. Страдательный залог обычно должен быть избегаем.
8. Не забывайте про букву «ё», иначе трудно различить падёж и падеж, нёбо и небо, осёл и осел, совершённый и совершенный, всё и все. Так же в некоторых случаях надлежит вспоминать и о дореволюционной букве «і», дабы не смешивать в оду кучу «мир» (отсутствие войны; покой) и «мір» (Вселенную; обшину; социум).
9. И в оффшорном оффисе кристалльно чётко представляйте, где пишутся сдвоеные согласные, а где они обосновано не сдвоенны.
10. У слова «нет» нету форм изменения.
11. Мягкий знак в неопределённой форме глагола должен находится на своём месте, что иногда забываеться.
12. Не редко человек ниразу правильно нинапишет «не» и «ни» с глаголами и наречиями.
13. Плохо зная грамматику, сложные конструкции должны употребляться с осторожностью.
14. Мы хотим отметить, что менять лицо, от имени которого ведётся изложение, автор этих строк не рекомендует.
15. Автор использующий причастные обороты должен не забывать о пунктуации.
16. Не используйте запятые, там, где они не нужны.
17. Вводную конструкцию конечно же выделяйте запятыми.
18. Притом, некоторые слова, буквально, очень похожие на вводные, как раз, никогда не выделяйте запятыми.
19. Ставьте правильные чёрточки-тире длинное, с пробелами, а дефис чуть — чуть покороче, без пробелов.
20. Тех, кто заканчивает предложение предлогом, посылайте на. Не грубости ради, но порядка для.
21. Проверяйте в тексте пропущенные и лишние слова в тексте.
22. Правило гласит, что «косвенная речь в кавычки не берётся».
23. Ответ отрицательный на вопрос о том, ставится ли вопросительный знак в предложении с вопросительной косвенной речью?
24. НИКОГДА не выделяйте слова заглавными буквами.
25. Никакой самовлюблённый Банк, его Президент и Председатель Совета Директоров не пишутся с заглавной буквы.
26. Правиряйте по словарю напесание слов.
27. Склонять числительные можно сто двадцать пятью способами, но только один из них правильный.
28. Неделите не делимое и не соединяйте разно родное, а кое что пишите через дефис.
29. Сдержанность изложения – всегда абсолютно самый лучший способ подачи потрясающих идей.
30. Преувеличение в миллион раз хуже преуменьшения.
31. Ненужная аналогия в тексте – как шуба, заправленная в трусы.
32. Не применяйте длинные слова там, где можно применить непродолжительнозвучащие.
33. Будьте более или менее конкретны.
34. Как учил Эмерсон: «Не цитируйте. Сообщайте собственные мысли».
35. По нашему глубокому убеждению, мы полагаем, что автор, когда он пишет текст, определённо не должен приобретать дурную привычку, заключающуюся в том, чтобы использовать чересчур много ненужных слов, которые в действительности совершенно не являются необходимыми для того, чтобы выразить свою мысль.
36. Убирайте и изгоняйте из речи тавтологии — избыточные излишества.
37. Сознательно сопротивляйся соблазну сохранить созвучие.
38. Hанизывание существительных друг на друга приводит к затруднению понимания метода решения уравнения.
39. Уточнения в скобках (хоть и существенные) бывают (обычно) излишними.
40. Если хочешь быть правильно понятым, never use foreign language.
41. Использование терминов, значения которых вы не вполне понимаете, может привести к аффектированным инсинуациям в ваш адрес.
42. Использование нерусифицированного шрифта ведёт к íåïðåäñêàçóåìûì ïîñëåäñòâèÿì.
43. Ради презентативности будь креативным промоутером исконно-русских синонимов на топовые позиции рейтинга преференций.
44. Если, короче, хочешь типа чтобы слушали, ты как бы того, сорняки особо не используй, вот.

Задело — за дело.
И дико мне — иди ко мне.
Покалечилась — пока лечилась.
Мы женаты — мы же на ты.
Ты жеребёнок — ты же ребёнок.
Несуразные вещи — несу разные вещи.
Ему же надо будет — ему жена добудет.
Надо ждать — надо ж дать.

Вложение: 5017652_dorefru.zip

Притяжение лыжни

Владимір Рысинов       

1.

Дина, кто кого выгуливает, ты меня, или я за старшего?
В ответ на глупый вопрос лишь хвостиком помахала — Некогда, занята. Веду за цепочку и помалкивай.

Накатанный снегоходами за окраиной села, след. Традиционный маршрут. Навстречу то городская лыжница, то зимнее средство передвижения с местным охотником. Пятятся Сергей с Диной от встреченных с колеи в глубокий снег.

Два пацанчика.
Приближаются, вопросительно глядят, робея приостанавливаются.
— Уступаем, уступим... берёт Серёжа Дину за ошейник.
Проходят мальцы, ускорившись шагом, с уважительной опаской. Динка рвётся, своих щенят ещё не было — поиграться, в нос лизнуть. Один — лет девяти, улыбка от уха до уха и сплошь — разливной румянец. Второй чуть постарше, щёки — рубин из глубин, весёлости поменьше, побольше ответственности. Чьи, знаем.
Прошли, оглянулись, продолжают разговор удаляясь к деревенским крышам с дымными столбами.

— И мы дальше.
Прогулка вдоль реки, за пространством которой высится гора — отрог Кузнецкого Алатау с полкилометра вышиной. Всегда освещённая солнцем, поросшая черёмухой и редкой пихтой, со снеговыми проплешинами на склонах.

Каждой зимой на неё взбираются деревенские ребятишки, чтобы скатиться вниз на пятой точке. Приключение до заката.
Поколение за поколением. Гора обкатанными склонами свидетельствует о демографической гарантии завтрашнего дня.
Усталый народ веселеет.
— Баб Катя, вы этой зимой ещё не съезжали с горы?
— Серёженька, я дома через порог перешагнуть, и то за косяки ухвачусь. На гору, это-ж надо... — Смеётся обрадовано, помолодев глазами.

Переходят реку по льду. Горный покат всё выше, вместо четверти замещает полнеба. Деревья детализируются до веточек. Яснее следы ребятишек, в подъём — извилистыми ямочными цепочками, и вниз — прямыми траекториями.
Ширь реки залита солнцем. Морозный туман слоист. Пеньками в нём — редкие рыбаки. Вдалеке, встреч лучам не очень разглядишь, какая то группа разноцветным шествием. Возможно туристы?

Дине в другой край. Нагулявшись — домой.

Оппа... Так это мальчишки с моно лыжами. Кто несёт подмышкой, один буксирует на верёвочке. А самый малый и вовсе без — не отстать бы. Почти уже на середине подъёма, лезут цепкими паучками, замрут в сугробах, созерцая уходящую вниз панораму, и вновь карабкаются. Старшие глазами вперёд. Средние — за ними. На малого сердито оглядываются. Не ноет — вообще брать не хотели.
Спешат, деловиты.

— На лыжах с вершины? Не может такого быть. Слаломным зигзагом? Слишком круто, рельеф изрезан — камни, обрывы, растительность опять же... невозможно, не бывало. Костей не соберёшь.
Коллективное самоубивство?
Вот если в Северную сторону, там уклон поположе. Но опять же, тайга, бурелом. За опятами осенью - ног не продерёшь. Сквозь тайгу на скорости — с ума сойдёшь.
Но ведь — в такую высь. Да и торопятся всерьёз?

— Завтра забегу с той стороны горного отрога. Окрестности исхожены, ничего нового, а тут — цель для путешествия.
Да и воскресенье — дома не усидишь.

2.

Утренняя гримаса зеркалу — застеколье передразнивает.
Пора.
Динкины обидки, затвор калитки. Внешний воздух вытеснил из лёгких домашнее. Клацнули крепления, с первым же шагом едва не шлёпнулся Серёженька. Начало положено.
— Добираться далековато, оглашенным не помчусь, но и остановок делать не стану. Управлюсь.

Главенствовать начинает путь.

Равнина заснеженной реки, вдоль неё длинный горный кряж. Крохотной строчкой по их стыку, в снежной дали — путник.
Лыжи то громыхают по льду, то шелестят по снегу. Береговые склоны раскрывают живопись декораций.
Скальные обрывы сверкают ледяными искрами.
Сосны пылко подбадривают, собравшись экспрессивными группами на гранитных подиумах. Встретили, проводили, ждут очередного.
Знакомая сова контролирует прохождение дистанции. С прибрежного тополя придирчиво всматривается, оценивает поведение, пропускает... скрытно залетает вперёд и опять строгости. Не доверяет.
— Свои, свои.


Речная промоина возле горы тёмно водоворотится, коварно ждёт, густо парит. Пар прижимается к склону, тенистым кипением создал жуткое узилище. Вход в Аид?
Прошедшему, приглашение налево, в уютный распадок, устроенный между гор таёжной речкой. Вокруг её устья, в ивняках рядок заброшенных и подновляемых дачек — укромное местечко, красота - головой покачать. С деревенского берега глядя — гобеленовая идиллия, дремлющий за речной ширью, недоступный рай. Зимой сквозная лыжно-любительская трасса.
За приречной горой поворот от трассы, опять влево — встреч течению ручья, названного Харюзовкой. Ширина — в пару шагов по воде, а сейчас — ивовые заросли из снеговых кочек.

Лыжня с узенькими полозьями - мимо, следы охотничьих лыж — в таёжную сказку.
Река за горным массивом. Солнце над ней, за вершинами. Здесь коридорная полутень. Тишь. Дыхание и поскрипывание лыж.
Лес зимне дремлет.
Одновременно — не спит.
Напетляли зайцы и лисы. Глухарь подорвался в кустах и прострочив воздух хлопками крыльев, словно из скорострельной пушки, чёрным штурмовиком скрылся в белых зарослях.
Лесные мысочки, тенёчки под кронами, потенциальны любыми неожиданностями - живности дороги не нужны. О волках поневоле вспомнишь — зубасты варнаки, голодные. Кааак выпрыгнут. И — против банды один. В таком то затишье.
В соседнем посёлке волки вышли на железнодорожную станцию. Рабочий по формированию составов спасся на вагонной площадке.

Припомнилось Сергею из собственной давней практики...
— Лыжи, ружьё, невысокий тундровый ельник. Город вдалеке, безветренно, с неба сонный снег, сумрак полярной ночи.
С тундры в чащобу нырками ушёл свежайший волчий след, по отпечатком когтей — парочка. У меня 12 калибр, два ствола — по заряду обеим.
Вперёд. Углубляемся — они ведущими, я ведомым. След поворачивает чуть влево и один из волков уходит за правые кусты. След компактным кругом всё время левей, от него вправо поочерёдно четыре. Сообразил — окружили, познакомиться желают. Пятый волк истоптал снег за кустом на моём пути, волновался перед броском, лапами нервничал... и раздумал.
Волки приходили за стадами оленей, которых местный совхоз пригонял на забойку. Наедались первыми.

Жизнь — рисковая штука. В безсчётный раз влип? Шаги настороженнее и ход — тише. Озирается Серёжа на всякий случай.
— В кармане ломоть хлеба с подсолённым мясным гарниром. Сушёные груши в другом. Вкусные. Откуплюсь. Если вытерплю и сам не сгрызу, то хлеб домой, обратно.

Жадно-глазастое вживление в сказку...
Невысокие березняки. Местами пихтач — понизу строг, поверху заносчив — перепадают дефицитные лучи. Нет-нет, да - величие кедров и мощных тополей.
Всё разнообразие лесных видов, высот и форм практично сочетается, плотно пригнанно, словно заковыристость пазлов в живописный союз, согласную картину.


Деревья — растопырками молний. Следами витальных разрядов, выбрызнувших из семечка в кроны. Программами роста, развернувшимися во времени.
Воплощают схемы развития фамилий и людей. В каждом нарастает цепочка наследственности. Сын или дочь продолжает гнать в вышину и ветвить ствол, наращённый отцами, матерями, дедами... Оборот за оборотом, поколения возгоняют линейный путь.
Сеголетки получают от предшественников хромосомный росток. И задачу — не только продолжить, передав следующим, но и выправить повреждённые ветви. Неудачная жизнь родителей просит детей исправить ущербность. Дети и сами стараются, ведь ущерб занозой в них.
Карма — ответственное дело живущих. Так кирпич в кладке, приложенный сверху к предыдущим, скрепляет их, подправляет и продолжает стену.
Взлёты и падения — кривизна стволов. Вариации ветвлений — крона.


И вот они, эти одревесневшие «люди», то устремлённые в вышину, то изломанные и низом распростёртые. То светлые стволом и широкие кроной, то мрачные и колючие, корой тёмные. Равно припорошенные, дружно весну ждут.

Проталкивается Сергей через толпу.
Идёт сквозь лесной народ, живущий в ином ритме времени, как бы прикованный, онемелый... взывающий, хватая за плечи и осыпая с ветвей.
Движется между древесных подножий, по толстому покрову снега. То соскальзывает в понижение ручейной канавы, то на бережок взбегает. Одолевает павшие стволы, огибает куртинки и рощицы, рединки пересекает.
Лыжня — стрела, стержень путешествия. Вводит и ведёт. Скручивается в клубок. Шуршит путевой нитью.
Что-то очень уж долго шуршит. Сомнения обзываться начинают.

3.

На безсчётном вираже подростковые натопты, следы барахтаний.
Так и есть.
Ответвление снегоходного путика зазывает в просвет между пихтовых стволов и ведёт вверх. Заснеженная поверхность подъёма обнаруживает тектоническое дыхание. Повсеместно грудь сопки укрыта лесом, но здесь, на чистине, образованной кустарниками, что сейчас под сугробами — видима белыми плоскими волнами, подъём то круче, то положе — вдохи.
Путь вьётся зигзагом, испещрён разнокалиберными обутками.
Родители покупать не успевают. Несёт такой хворост для костра, одет в старше-братовские ботинки. Голяшки открыты раструбами, раструбы забиты снегом, снег смёрзся в ледышки, из ледышек торчат щиколотки в тонком носке. Собираясь торопился — за окном свистели.
— Ванёк, ноги не мёрзнут?
— Нормально — солидничает альтовым сопрано.
Шаровые молнии. Пробуравят сугроб, снег оплавлен.

Вокруг да около, через кущи, дебри, прямиком сквозь гущу древостоя, то выныривая на дорогу, то исчезая в подлеске, то обрываясь воронкой падения - монолыжные траектории.
Вот где носятся эти сноубордисты. Расшибиться, сломаться — все возможности. Хвойный лес сучковат, ткнуться — всю жизнь калека. Берут ли с собой телефоны, берёт ли отсюда телефон? Знают ли куда позвонить при аварии? Сумеют ли помочь другу, в случай чего?
Скорей же всего - нет и мысли об опасности. Каково то их бедненьким ангелам?


На Серёжин взгляд, жизнь духовных сословий, подобна школе. Если ангелу поручают человека, то при неудаче с воспитанником, попечитель оставляется на второй год. Бережёт сорванца, как зеницу ока...
— Представляю себе — вереща летит мальчишка вниз, а над ним невидимо мчит кто-то, судорожно поспевая то ветки развести, то наклонившиеся стволики примять в снег, чтобы не зацепился лыжами, а то и вовсе подхватить и пронести, смягчить падение этого безрассудного гонщика, твёрдо уверенного, что подвиг совершает сам, безо всяких...
Ворчит про «ёлки-палки», утирает рукавом лоб, отдыхает, пока малец барахтается вверх ногами.
Дети нынче не те, что давеча. Доверчивость к ветру, опора на воздух? Безбашенность в селфи, повисания на электроопорах, трубах и мостах?
На лыжах - куда ни шло. Друг друга поджидают, чтобы отличиться лихостью, посмеяться над другом и собой. Короткими дистанциями до самого низу и вверх пешком.
Лёгонькие ещё, килограммов на 40, а пушинки не разгоняются. Но не только. Им важен процесс скольжения, удержания равновесия, шлепка в снег. Одобрения от зрителей. Нет в них видения дальней цели, что эпизоды собрало бы в единое стремление, и маленькие пролёты обратило бы в длительное, нарастающее падение. Или во взлёт. Которое жизнь человеческую обращает в осмысленное житие, и ведёт прямиком к распятию.
Легки стартовой детскостью.


Поднимается Сергей в гору, одолевает ребро за ребром великанской грудной клетки. Останавливается переводить собственное дыхание. Вершина потихоньку приближается, почти уже видится, рядом совсем. За частоколом стволов просвечивает прогал небес.
Уже и кострище под древесным пологом, за ветром. Кухонные пакетики из под домашних яств. Фантик от шоколадной конфетки. Корочка от мандаринки. Чего-то не хватает, такого привычного? Пивных пробок и смятых полторашек. Существенно...

Южный склон.
Светлый обрыв.
Хрусткие шаги.
Знамённый плеск студёного воздуха.
Приглашение к кувырканию. Ноги на краю не отпускает. И впрямь бы не укатиться. Склон местами — вообще за обрез, где то остановиться?
И такое раздолье понизу — вся деревня. Дома и огороды, проулки и улицы, речные островки и озёра в снегу... под ногами. Город вдалеке. В дымном мареве. Промышленная муть не касается окрестных вершин, они сияют. Едва доносящийся лай собак, жужжание автомашин. И собственные следы на реке. Откуда, задрав голову, планировал восхождение.
Вид с облачных высот... Улыбка и переполненность воздухом. Подкидывает закричать — Эй там, внизу!

Спуск с лыжами на плече. Крутые катания — да ну их... Мои горки сплошь в воронках. Теперешний интерес — ширь и даль.
Детворе вертикаль. Их шанс.
Всё равно постоянно встречаемся. Ведь взрослый «здоровый образ» и начинающая жизнь проходят в одном пространстве. На горы, в речку, по грибы — везде мы и они.
Сходны, словно весенний ливень с осенними дождями. Переменой форм существования. Преодолением границ.

Обратный путь всегда короче. Машинальное скольжение и одновременный ход размышлений.
Принцип.
Закольцовывание цикла.
Количество времени не значимо для обновляющегося качества. Путь теперь в сфере сознания. Впечатления перевариваются. Мысли оформляются в образы, образы компонуются в картину, картина вторит окружающему. Реки и горы, стабильность и движение.
Мысль сводит их символический спор к согласию. Действие важное, необходимое.
Путь дальнейший посеръёзнее.

4.

Истомно ноги волочит. Итожит.
— Километра три до распадка, столько же там — шесть, километр вверх и ещё вниз — восемь. При весе 90. Прилично.
А как ребятня — по нескольку раз вверх и вниз, вниз и вверх? Те самые, что прибраться в своей комнате почитают за наказание. И вот, пожалуйста — добровольное трудовое свершение.
И я хорош. Удивительно — в спину ни разу. Что значит — путь с целью. Но придёт пора озирать окрестности со скамеечки. Вспомнить тропки младенчества. Одолевать пороги. Никуда не денешься.

Ведь и они... Их тоже сменят.
Карабкаются в вышину, снисходят в снеговых шлейфах, снегирями являются... Зависть вызывают. Не дети... возраст, утреннее начинание.
Символ возобновления, повторения, продолжения?

— Возможно ли абстрактный символ узрить живьём и воочию?
— Так ведь зрил же. Встреченные двое — символ и есть. Эти румянчики, эта храбрость и опаска, явно возвращались с горы. Прошагали рядом, не распознанными.

Представляю себе... Зашли в дом, воплями объявили о прибытии, куртки скинули у порога, штаны и обувь — оттаивать к печке, сами за стол — распаренные, сияющие, громко сообщившие маминым восторгам о подвигах. Между криками вычерпан подсметаненный борщ, до последней крошки усмакованы пирожки... а вот и компот недопит. Замедлились, осоловели... прислонились бочком... Умчались в самозабвенный, сквозь веки солнечный, сон.
И неужто мама не укладёт их здесь же бережно и поудобнее, не укроет домашним — мягким и тёплым, не полюбуется с улыбкой, и не чмокнет осторожно в пахнущие молоком, чубчики? Вся жизнь впереди.

Знаю, сам таких вырастил. Походы, обучение плавать, участие в детских спорах, ремешок когда нужно, чубчики пригладить, по плечу подбодрить, за спину притиснуть.
Выросли. Внуков от них не допроситься. Круг нарушен. Пустошь без-сретения. Вакуум без-внучия. Красоты походов без восторженных воплей. Мір пустой и гулкий без покровительственной детской души.

Тоска не востребованности...

Дом ластится соскучившейся кошкой, распахивается креслом и зовёт за стол.
Сладость заслуженной горькой стопки. Хлеб из кармана, волкам не скормленный, от себя сбережённый. Мякоть с морозным белесым рисунком, вмятые кусочки сала с прослоечкой.
Теперь это «гостинчик от зайчика», походный результат, чудо само-сотворённое. Себе подарок.
Помнится, как приносил ребятишкам. До-о-олго разворачивал нарочито покомканный бумажный кулёк — потому что откуда в лесу пакетик? Сам поперёд детей разглядывал, чтобы поотпихивали в нетерпении. Как светились они любопытством, как откусывали гостинчик и устремлялись в себя ощущением, старались прочувствовать волшебство на языках и осознать сказочную реальность — зайчик знает о них там, в волшебных таёжных далях. Радовались.

5.

Нарадовавшись, и Сергею размышляется...

— Глаза в глаза, неустанные вопросы, всегда начинающиеся с — Папа, Мама... доверчивость, жажда родительской оценки... сами они купающиеся в опекающем внимании... и видом и состоянием — ангелы и есть.

— Эва куда прирулил...
Ангелы — это ведь небесное, невидимое. Это религия, библия... они свыше, далеко, умозрительны.
И если они — они, то кто же тогда бережёт их в рисковых приключениях?

— Родители? Кто же ещё?
Уж коли нет удержу, так благословением, опаской, вздрагиванием — Как там они. Тревожным, перед вечереющим окном, взыванием — «Божий, божий святой Никола, где бы ты ни был, приди к нам. Сбереги деточек...» Со стократно проверенной надеждой.
Энергетические мысле-всполохи взрослого безпокойства мчатся с ребятишками, оградив их локтями силового поля, сглаживают потенциальные завихрения, прямым делают путь... раздвигают ветви, притапливают в снег стволы-палки и проносят по воздуху, если иначе беды не минуть. Вездесущи, неотлучно заботливы.
И разве Ангел, определение не человеком данное? Разве человек не вправе, оценив объект, который он сам лично увидел и прочувствал, дать ему соответствующее звание? Ну как бы он поименовал неосознанное?

— И тогда, что же это получится при логическом продолжении, семья, обычная для каждого — та самая мифическая связка «Отец, Сын, и Дух святой»?
И значит, небесные символы и понятия — наш земной облик, сверху глядя?

— Получается так. Через нас символы реальны. Больше того — они — аурой, вокруг и над. Действуют на нас, в нас, от нас... даже на расстоянии.
Семья сама излучает и творит счастье. Вот как представил её счастье —активность Рэй Брэдбери в книге «Вино из одуванчиков»...

«Посмотрите в окно. Тише, сейчас вы всё увидите.
Дедушка Сполдинг, Дуглас и Том нерешительно заглянули в большое окно, выходившее на улицу.
И там, в тёплом свете лампы, они увидели то, что хотел им показать Лео Ауфман. В столовой за маленьким столиком Саул и Маршалл играли в шахматы. Ребекка накрывала стол к ужину. Ноэми вырезала из бумаги платья для своих кукол. Рут рисовала акварелью. Джозеф пускал по рельсам заводной паровоз. Дверь в кухню была открыта: там, в облаке пара, Лина Ауфман вынимала из духовки дымящуюся кастрюлю с жарким. Все руки, все лица жили и двигались. Из-за стекол чуть слышно доносились голоса. Кто-то звонко распевал песню. Пахло свежим хлебом, и ясно было, что это — самый настоящий хлеб, который сейчас намажут настоящим маслом. Тут было всё, что надо, и всё это — живое, неподдельное.
Дедушка, Дуглас и Том обернулись и поглядели на Лео Ауфмана, а тот неотрывно смотрел в окно, и розовый отсвет лампы лежал на его лице.
— Ну конечно, — бормотал он. — Это оно самое и есть.
Сперва с тихой грустью, потом с живым удовольствием и наконец со спокойным одобрением он следил, как движутся, цепляются друг за друга, останавливаются и вновь уверенно и ровно вертятся все винтики и колесики его домашнего очага.
— Машина счастья, — сказал он. — Машина счастья».

Семья — тот самый мифический «Лев, преисполненный очей». Мы видим его, когда заходим в чей то дом. Первое, что встречает — пристрастный взгляд взрослых и любопытные глазищи детей, выбежавших посмотреть — кто пришёл? Пришедшему из вне, вся Семь-я, сферой из нескольких пар глаз — «лев», сплочённый родственностью, общим кровом, единой заботой.

А дружеская компания, вот эти же сноубордисты?
А собрание, сосредоточившее взгляды на ведущем в президиуме, на преподавателе за кафедрой. Множество как бы чужих и разных, но собранных общей темой в одну взъерошенную голову?
А зал, суммой сотен глаз оглядывающий входящего, решившего примкнуть. Эта совокупность встречающих взоров, это внимание общины... Общность — силовая сфера, намагниченное поле. Эмоциональная, смысловая энергия разномасштабной семьи может оттолкнуть, но может и, распахнувшись, вобрать, прирастить к себе.

«Ещё до войны нам на «Лугансктепловоз» прислали молодого директора завода, чеха Павла. За год он так влюбился в заводской коллектив , что и в походы с нами, и на субботники, и на спортивные соревнования, и в столовку... но и в работе спуску не давал, модернизируя производство и вникая в него (и спал в кабинете иногда).
Когда на день Машиностроителя заводчане собрались в громадном Дворце Культуры (более 2 тыс. чел) и запели песню про нашу проходную - он выскочил на сцену и, плача как мальчишка, признался нам в любви!!!! И мы все встали и стали ему аплодировать (было уже за что!!!)...
Вот так и стояли в слезах и аплодисментах — он на сцене, мы — в зале... Он в свои 40 лет ничего подобного не переживал... хотя был опытным менеджером... Война два года, а он поздравляет с Новым Годом и даже сделал музыкальное видео о Городе, где был ВПЕРВЫЕ в жизни так счастлив».
Арина Ермолова.

Ощущаемый до слёз духовный нагрев, уже не дед-морозово волшебство, не экстаз шамана, не религиозное проникновение сквозь лик иконы. Их логическое развитие, продолжение... прямое воздействие дозревающего качества. Которое сегодня уже рядом, среди нас просвечивает.

Рождество и Пасха, Сретение обязательно. Православный годичный круг, символически вторящий годовому природному циклу, обобщающий его хозяйственную, домовитую — русскую наполненность... это мы в семейном кружении, в нашей природе.
С нашей целью.
Не собачья схватка за лидерство, не заполошная гонка за преобладанием в количествах, которые главенствуют во всём міре. А работа духовная, ради которой и вышел из животного міра человек, которая и оправдывает его название.
Русский старше-братовский долг.
Символический «Путь, Истина и Жизнь» - реальные цель и труд каждого и всех, в самой обычной жизни. А мы — собравшиеся семьёй, деревней... даже страной целой, во имя его — совместным делом живущий приход, мір, церковь со звоном и сиянием маковок, украшение любого села и города.

6.

И спорится Сергею.

— Но для чего эта неожиданно простая и близкая, вот ведь она, истина завуалирована толщиной книг, сокрыта в каменных стенах... как бы припрятана от нас?
От тех, кому рано? Кто не хотел бы её? От пошлости?
Или здесь коварная хитрость — подманить нарочитой скрытностью и навязать первородность идеи перед бытием? Попутно возвысив приземлённых адептов?

Полезно ли первородство идеи?
Возводят ли дом, начав с конька крыши и с флага?
Оторви богатыря от почвы, обнадёжь массы упованием... и обезсилят.
Представь человека, идущего по земле, но глазами в небо. Слепой поводырь слепых — это не про него?
Живущий мыслью за горизонтом, в сегодняшнем окоёме — временщик. А там, за горизонтом — мигрант, в родной дом не вложивший ни сердца, ни воли.
Постлать мір под ноги идее опасно, превратить человека в её инструмент — низко. Не с возвышенного взгляда на людей, начинали диктаторы, инквизиторы? Разве не наполнили горем речные русла, кровавые маляры и утопические ходатаи с горящими глазами?
Ужели революции, пожирающие своих детей, угасания народов после их мессийного возбуждения... не есть падение с гор заполошного вдохновения? Брезгливое вытряхивание неудачника из ковра-самолёта абстракций — слово то какое звероподобное?
Волнами накопленных слёз океан накатывается раз за разом, бьёт в ноги идейных тиранов, умоляет и просит. Напрасно — мір не проснётся от войн, ибо вознесение над насущным к страданию и ведёт, заоблачные ориентиры с таким подвохом и навязывают.
— Возносясь, мы рушимся?

— И обрушиваясь, вздымаемся.
Истина скрыта не книгами и стенами, а взрослой отрицательностью мышления.
Но воды мышления и опыта выгрызают в безликом пространстве овраги, долины наполняют возможностями и... создают своей струйной резьбой утёсы, оставляют выситься самых твёрдых великанов — достойные облаков учения, идеи.
Народ, надорванный подвигом, отдохнёт. Дом, возведённый от почвы, вонзится в небо коньком и флагом.

Не враз.
Телёнок поднимается с минуты рождения, а человек укрепляется на ногах лет двадцать. Народ взрослеет тысячелетиями.
Частность — блуд в страстях. Общность — страстями мышление.
Человек — в сегодня, человечество — в летописях.
Мудрость умов охватнее.
Время придаст жизни выдержку и пьянящий настой.
Есть что-то базовое, внутреннее, что не достигается внешне и быстро, взобравшись на гору и на попе скатившись, пусть даже неоднократно. То, что под, что над шустрыми действиями, одновременно — благодаря им, скрыто нарастает и зреет во всех и в каждом.
Такое, что превышает всё предварительное. Будущее. Глубинное и высокое, одновременно. Наводнение счастья.

Якобы не всехшнее, вроде как не постоянное.
Но, рождается очередное энергийное ядрышко, двуногий реактор, взрыв которого — на десятилетия. Сменяет детство золотое на серебро подросткового возраста, затем на медь упрямой юности. Нарывисто начинает перечить пошлости, безрассудством — традиции, свободой — закону, старающемуся взнуздать её.
Такое произойдёт со всеми.
И у всех будет всё.
Только, с чего это «всё» начиналось, к тому и вернётся.
Всеохватное и огромное, безкорыстно дарённое... отвергнется, испытается, выстрадается заново... примется уже осознанно, и восстановится, проявит свою всегдашность.

Неодолимым зовом, оно дышит в каждом. Толкает народы на планетные склоны. Шумной гурьбой к опасностям.
Добрый путь всем.
И всё же, быть не может иначе - тревожно за одного... за, самого среди них, своего. Облик и особинки которого, сердце обнимает ревностью.

И печаль изнутри отзывается...
Дом наш стал гулок и пуст. Но у России внучек есть.
Байкал с его прозрачно-безцветным колыханием, струением, переливанием, летом — жидкий лёд горных таяний, зимой — стекло воды... иди, аки посуху. Прозрачность горизонтов, свежесть облачных бутонов, чистота окрестностей. Ангел, питающийся из поднебесных истоков. Малец, воспринимающий предания отцов.
Не взмученный ещё истерией борьбы за власть, не травленный пустышками чуждых внушений. Не перелицованный в анемичную абстракцию. Сегодня и здесь.

Не наши ли предки для нас самые доброжелательные, не потомкам ли мы отдаём всё, что есть?
Не связью и осью родной, крепиться и руководствоваться?
Не явлен ли в феноменальном озере Образ, какими быть нам всем?

7.

Утапливается Сергей в дремотных волнах.
Не тонется.
Быть бы сну благой паузой. Нет — бродит крещендо тревожным.
Сновидением сегодня — день. Будни человечества — кошмар. Мір под солнцем багров и пьян. Нарастает бедственный разгон.
Таран бетонной политики прямиком в нас.

Толпы обречённых.
Смотрят из провалов. Глядят и ждут. Молчат и смотрят.
— Я им виной?
Как не искать диагноз?
Удаляется за обрывы песня. Хриплый крик, пытавшегося помочь. Поиск, не завершившийся результатом...

«... Я тогда по полю, вдоль реки.
Света — тьма, нет Бога!
А в чистом поле васильки,
Дальняя дорога.
Вдоль дороги — лес густой
С Бабами-Ягами,
А в конце дороги той —
Плаха с топорами.

Где-то кони пляшут в такт,
Нехотя и плавно.
Вдоль дороги все не так,
А в конце — подавно.
Эх раз, да ещё раз,
Да ещё много, много раз».

Много нас.
Есть посильная только нам работа.
Финишный вес много значит.
Вот формула потенциального удара — p=mgh
где m — масса тела, g = 9,8 м/с, h — высота разгона до предела, поставленного міром перед индивидуумом.

Практическая физика незабываема.
— Суперсамосвал КАМАЦУ.
Несколько раз за смену отказывал ходовой электрический тормоз. Но — на ровной дороге, и к тому же, самопроизвольно включался опять. Хапугам на вывозке удержу не бывает.
Доигрался — натужное, удерживающее его завывание стихло в начале спуска. Тормоз выпустил машину из рук.
Спуск крут, протяжённость полтора километра, самосвал - около 100 тонн, да в кузове столько же.
Разгон был мгновенным, я включил все фары, привстал на онемевших ногах, спрямляя рулём зачастившие повороты... и сквозь возникший в глазах туман, свидетельски фиксировал собственную кончину.
Душа взлетела под потолок кабины. Ощущения сжались тугой пружиной уже там, за финишной лентой.
«Чуть помедленнее кони...» — здесь кнут и плеть были величинами, не внемлющими уговорам. Абстрактная формула хищно скалилась.
Гибель жалилась, давала поводы для опоздания.
С самолётным воем колёс трёхметрового диаметра, двухсоттонной бомбой промчался мимо сворота в гору — слишком узок и крут, не впишусь. Чуть замедлился на участке, что пониже и поположе — можно было чиркнуть о скальную стену правой стороной и, размазав машину, спастись.
И... кааак подмыли дальше, с поднявшимся встречь ураганным ветром, с дымным шлейфом сгорающих тормозных накладок, с кабиной, подбрасываемой моим сумасшедшим пульсом... эти самые g = 9,8 метров в секунду... Меня не стало... Я был там, где человекам места нет.
Ещё один поворот вратарски уловил солярную комету в технологическую ловушку. Машина истратила инерцию на подъёме, тормоза догорели.
Сойдя на землю, ногами явственно ощутил вибрирующее вращение планеты.

И всей душой, вот только что вернувшейся в сотрясаемое тело, решил — вышняя правда есть. Ведь дети дома ждут. Ведь я им нужен. И, как видно, недобран мой, необходимый для чего-то, где-то, вес.

И назревает решимость...
Книга жизни почти дочитана. Опыт утверждает опасения. В больших знаниях печаль, это действительно. И ответственность немеренная.
Сам то — страничка каждый. Но что обнаружит человечество — раскрытая по материкам книга... после отлистывания очередного, пусть самого невзрачного и обычного?
Вдруг и внезапно?
Продолжение очередной главой, или «число исполнившееся» — финальную обложку? Завершение Земного примера во вселенском задачнике? Сердце на лопате равнодушной статистики?

Облететь пушистым одуванчиком?
Груз опыта не дозволит.
Молодость выбирает желаемое, зрелость — возможное.
Преклонный возраст — их синтез. Надежду.
Надежда толкает в итоговый бой.

— Сомнения сменю уверенностью. Физику переведу в духовность. Груз опыта в ускорение. Сумму падений оберну взлётом.
Действительность вынашивает мечту и руководствуется мечтой. Приводит реальность в соответствие с мечтой.
Быть посему, быть этому!

Верится...
Должен, должен быть вышний смысл всего, что вокруг делается.
Есть, есть нечто, превышающее чередование жизней и смертей. Которое исподволь нарастает и зреет. Напитывает и проницает. Глубинное и высокое, одновременно. Все окупающее. Ради пробуждения которого всё вытерпливается.
Всегда искомое.
Это Нечто всегда есть. И лик его, в космических парсеках растуманенный, имеет сосредоточенное Земное воплощение.

И прорисовывается фантасмагорическое...
Ночь. Гроза. Весь мір.
В міре Россия.
Над ней облака творения, в ней жар бед, побед и терпения, всполохи подвигов, потерь и жертв.
Она — движение страданий и свершений к выводам.
Она неустающий водопад, провожаемый радугой в замедленном полёте-падении, чтобы туманом возноситься опять вверх.
Она — корневая стабильность, вопреки прибоям и течениям.
Семья, преобразующая Сынов в Отцов, материнской любовью.
Выводящая качество из дел. Нескончаемое и необходимое Явление.

В реальности действующая, родная, светлая, Святая сила.

*  *  *

Смысл высветлил безтолковщину. Мглу перемучил. Перспективу выправил.
Сон...
Воскресенье.
Лесной народ, снежный окоём.
Шаги — дорожное дыхание.
Лыжня набегает, прокатывается...
Обращается в воспоминания.
_______________________________________________
P.S. Нетленку писал одновременно с картиной «Над вечным движением». Под Органную Чакону d-mol Иоганна Пахельбеля, в исполнении Олега Янченко.

Вложение: 5019691_akademie_alte.zip

К ПОРТРЕТУ КОЖЕ́ВА   Александр Пятигорский.        Сейчас, когда марксизм возвращается из двадцатого века к себе, назад, в свой девятнадцатый, происходит, «случается», я бы сказал, переоткрытие философа, который в 30-е годы двадцатого века перепрочёл Гегеля. Это Александр Владимірович Кожевников, который, когда стал философом, переназвал себя Александр Коже́в. В 30-е, когда он вёл свой знаменитый гегелевский семинар в Париже, его жадно слушали, у него училось философствовать чуть ли не целое поколение будущих французских философов. Но они не переварили концепции, которой пришлось ждать ещё полстолетия, чтобы быть переоткрытой. Почему так? И не злоупотребляю ли я приставкой «пере-» во введении к этой беседе?      Ответ простой. Философская атмосфера того сезона уже и так перенасыщена гегельянством в форме марксизма, который «перевернул» Гегеля с головы на ноги, но остался верен первичным гегелевским предпосылкам до конца, то есть до возвращения на Хайгейтское кладбище в Лондоне, где был похоронен Маркс. Но сейчас мы в другом сезоне и можем позволить себе роскошь считать, что нынешняя философская атмосфера, какой бы она ни была, оставляет нам достаточно свободы, чтобы не быть связанным ничем — только в философствовании, конечно, — даже ею самой.      Философия Кожева — это новое прочтение им Гегеля. Гегелевский конец философии — философия, как, собственно, и религия, логически заканчивается на философе, в котором реализовалося самопостижение Духа [der Geist], — как конец нашей истории. Ибо что же такое история — по тому же Гегелю, — как не процесс реализации Духа в феноменах его отчуждения и постепенного — а иногда и революционного — движения к его знанию себя в другом? Но и это другое — двойственно. С одной стороны, Дух, как об этом уже было сказано, постигает себя в философии и в философе. С другой — в собственно истории, то есть в развитии форм человеческого существования, заканчивающемся в одной для всех, универсальной форме, которую Гегель увидел в её первом, так сказать, приближении — в Кодексе и Империи Наполеона. Последний реальный философ совпал по времени с последним реальным шагом истории. Остальное — дело Знающих, Мудрецов, а уже не собственно философов. Их задача — прочитывать уже сделанную философию в феноменах уже постисторической действительности. Философия предполагает различие форм мышления, история — различие форм общественной, культурной и экономической жизни. Когда различия снимаются и приходят к одному, единому, то этим снимается и философия, и история. Чисто гегелеский тезис Маркса, буквально понятый Лениным, о единстве исторического и логического находит в прочтении Кожевом «Феноменологии» Гегеля своё нормальное, с точки зрения истории философии, завершение. Поэтому когда он говорит, что Мао Цзе-дун в Китае и Сталин в России реализовали, каждый для своей страны, идею наполеоновского Кодекса и что их задачей было перевести их страны из запоздалого, затянувшегося исторического существования в универсальную действительность постисторического, то не надо сердиться и жаловаться, а надо знать, то есть знать Гегеля и понимать, то есть понимать реализацию этого знания в феноменах политики.      Разумеется, можно не соглашаться — как не согласен с этим я сам, — но тогда надо отбросить не только гегелевскую схему абсолютного диалектического идеализма, но и любую другую философскую, религиозную или научную концепцию последовательного детерминизма — всё равно какую, материалистическую или идеалистическую.      Но вернёмся к Кожеву. Свою собственную работу он понимал не как применение гегелевской схемы к практике сегодняшней действительности, а как культивирование понимания или знания сегодняшней действительности как того, что само и есть реализация этой схемы. Этому надо учить не массы, а тех немногих, кто не только способен понять, но и реально действует в современной ситуации, творит её, так сказать. Уроков истории не бывает — она сама ничему не учит, но перед своим концом она была осознана и понята Гегелем, а после конца — Кожевом.       Мір, как мы его знаем, имеет конец, но история должна была, как и философия, закончиться до конца міра. И здесь нам надо вернуться к концу девятнадцатого века, к Соловьёву, который был первым, до Гегеля, импульсом кожевской идеи.      Тупик для философа означает, что объект его философии больше не существует и что это вытекает из самой его философии. Это не эпистемологический тупик. Он связан не со способом, методом знания, но только с тем, что философ постулировал как объект. Разумеется, если философ знает, что и как должно выйти по его философии, то тупик — это триумф, он — последний философ на Земле. Гегель знал о своём тупике и своём триумфе, но, написав «Феноменологию духа», застыл до конца дней своих, уже не как философ, а как знающий, мудрец. Это разные вещи, ибо процесс философии, согласно Гегелю же, закончился вместе с историей. Маркс не знал о своём тупике, не говоря уж о его последователях. Для последователя вообще нет тупика, ибо иначе какой смысл в следовании чьей бы то ни было философии?      Итак, согласно Кожеву, истории сущностно, в действительности (оба слова употребляются в гегелевском смысле) больше нет. О том, что было можно продолжать философствовать, как это делал и Гегель в своей философии истории, и Маркс в том, что потом стало называться историческим материализмом. Что же тогда переживает (испытывает) историю? По Гегелю — определённая форма политической власти; идеальная прусская монархия будет частным образцом, примером такой формы. По Марксу — бесклассовое коммунистическое общество, с ещё не отпавшей формой государства. По Соловьёву — синкретическое міровое объединение, отмеченное печатью антихристовой — до Второго Пришествия.      По Кожеву — универсальное государство, переход к которому подготовлен формированием отдельных и внутри себя тоже универсальных государств, развивающих, каждое по-своему, универсалистский принцип, заложенный в наполеоновском Кодексе. Не удивительно ли, что по крайней мере у трёх из них (у Соловьёва тоже, гораздо туманнее) главной, основной и, по существу, единственной формой совместного человеческого существования остаётся государство. Можно обойтись без религиозных войн, поскольку религия уже пришла (по Гегелю) к осознанию себя как частичной манифестации Духа и её история тоже кончилась. Можно, наконец, считать и борьбу различных исторически слоившихся групп людей за признание их действительными (по Кожеву) тоже законченной. Но ведь закончить-то всё это можно только через государство.      Когда-то замечательный московский эрудит сороковых-пятидесятых годов, покойный Андрей Дмитриев, любил повторять, что по существу совершенно безразлично, системой чего является политическая система, что она систематизирует. Главное — это как она сама устроена. Андрей не читал Кожева, но великолепно знал Гегеля. Когда я пытался ему возражать в отношении сталинской системы власти и жалко спрашивал, а как же с людьми (!), страдающими под властью партийно-бюрократического аппарата и карательных органов, то он, совершенно по Кожеву, утверждал, что сталинская система не выражает и не отражает ни чьих интересов. Ни аппаратчиков, ни гебистов, ни, разумеется, пролетариата. Она абсолютно над интересами и как таковая функционирует почти совершенно. Но только внутри себя. «Посмотри, — говорил Андрей — механизм работает без перебоя. Проколы — тогда уже входило в моду это словечко, — случаются, только когда система трансцендирует, выходит за пределы своего чисто внутреннего функционирования, как это было с пактом Риббентропа-Молотова, финской войной и началом войны с Германией. В себе и для себя она идеальна».      Замечательно, что Кожев именно так и думал о сталинской системе, полагая, что её деградация, начавшаяся сразу же после смерти Сталина, как раз и была связана с тем, что она начала выражать интересы партийного аппарата и государственной бюрократии, то есть перестала быть системой в чистом виде. При этом Кожев любил называть себя «сталинистом» (не пугайтесь, это он вполне серьёзно!), говорил, что жить человеку (он имел в виду себя, за других он не говорил) при этом режиме совершенно невозможно и что его надо пережить как необходимую фазу перехода к европейскому — сначала, а потом и міровому государству. Волею судеб именно Кожев оказался одним их авторов проекта будущего Европейского сообщества, когда после войны его пригласили в качестве советника французского правительства по внешнеэконосмческим вопросам, из-за чего он оставил преподавание философии. Не забавно ли, что гегельянец Кожев в своём проекте объединённой Европы исключил из неё Россию, — любимую Европу он мыслил как латинскую по преимуществу. В отличии, однако, от Гегеля, Маркса, Фейербаха и даже Сартра, идея государства была у Кожева идеально отрефлексированна, то есть полностью осознанна как его мысль, в отношении которой его деятельность есть, в общем, случайная реализация. Ну, скажем, вместо того, чтобы читать, развалившись в шезлонге (он был большой сибарит!), можно объяснять себе и другим Гегеля в университете, а вместо преподавания Гегеля в университете можно писать докладные в Совет министров. Добавим, что «подстановка» играла очень большую роль в его прихотливой жизни. По чистой случайности он стал преподавателем философии вместо друга, уехавшего в Египет, а потом, по просьбе другого друга, которому тоже надо было куда-то уехать, временно занял его пост в министерстве... Греческие бойскауты в Исмаилии. 1951 г.

Вложение: 5968347_elisabethische.zip

15 слушали 0 копий [+ в свой плеер]

Минусовка гимна Австро-Венгрии, блестяще исполненная неизвестным на фортепьяно. Композитор Йозеф Гайдн. Позаимствовано из Википедии.

Евангелие сыну Стихотворение в прозе Владимір Рысинов          "... раб не пребывает в доме вечно..." Ин 8.35. "... раб не знает, что делает господин его". Ин 15.15. Хотел бы облаком воскреснуть, сиять приветливо всем, кто внизу. А нет, вообще-то лучше тучей, большущей, сочно синей понизу, гремучей, а сверху — взрывами, замедленно кипящими, их белоснежными клубами, и башнями растущими. И над планетой двигаться в прозрачной сини, но не ветрил велением, а ветры дальних весей, втягивая встреч, в себя, закручивая и выбрасывая смерчем в стратосферу — своим хотением прокладывая курс. Мір осмотреть: — Величественно — мрачные обрывы полярных островов, с парящими на разных уровнях лениво, чайками, с туманом на сырых вершинах, с неторопливым понизу накатом зыби, морских холмов пологих водяных в прозрачном крошеве из льдин, на осыпи гранитные... безлюдье и тоскующее эхо жалоб птичьих; — Вдохнуть морозно-свежий и хрустящий звук-аромат снегов Гренландии и айсбергов от ледников её увидеть медленный отрыв — падение неисчислимой массой — в самозабвении смертельном — в неспешном погружении... покачивание величавое, после бодрящего крещения в самом нутре свинцовых вод; — Погреться на проплешинах пустынь, над их жаровней жаркой и сыпучей, в горячем мареве и знойной мгле уснуть, оцепенеть; — И с наслаждением нырнуть душой в глубины океанов, в прохладу самую, по вдоль разломов вертикальных Кракатау, разломов титанических, планетных... туда, туда, в прозрачную, темнеющую перспективой бездну... мощнейшей атомной подлодкой глубины эти разрывать в куски, отбрасывать с пути, идти — чтоб устремиться в запах таяния снегов, где радостное предвкушение весенней теплой пашни... где преет терпкая стерня... коровы, голову задрав, улавливают жадными ноздрями рождение новых трав, бычки бодают надоевшую за зиму стайку... деревня выбирает пастуха, а тот подпаска ищет... Но некому — готовит мотоциклы ребятня. И фронтом молчаливым, тёмным, грозным, нависнув, неторопком приближаясь, взъерошить деревенских воробьёв, черёмуховый цвет взметнуть бураном, проулки вымести, копёшки опрокинуть, и юбки женские задрать... и ребятишек испуги радостные оправдать — каааак закричать, затопать громовым раскатом... и в ошалелых их глазах восторгом молнии блистать... и с визгом и сверканием пяток их в запахи блинов, сметаны и портков... под крыши тёплые загнать. Туда, где дух семейный правит. Был вечер, было утро... и было хорошо. Как я хотел бы Богом міра стать. Играют пацаны в футбол, такие комбинации — завидую, поглядывая из окошка, пакет с конфетами им предложил. Примчались, смотрят вверх — протянутые руки и улыбки, глаза, сияющие ожиданием, чубы взъерошены. Ну до чего красиво. Два братца белобрысые — один лет семь, подпрыгивает в нетерпении. Другой постарше всех, нескладен, долговяз и узкоплеч, но большеног, но целеустремлён, летит — гусь лапчатый, огромными ступнями — топ-топ, через оградку, на фундамент — хвать, прямо на лету, пред носом младшего пакет... но разделил по честному и всем... меня учёл. "Спасибо" даже вспомнили... умчались вновь к мячу... оставив фантики под окнами. Егорка в садике, малявочка совсем, друг не явился, он весь день тоскует. Я подошёл — Привет Егор, как жизнь... Рассказывает что-то сбивчиво, тонюсенько, смеясь взахлёб, крича, как с другом он вчера играл, и как с ним классно было... не глядя на меня, через печаль... поникли плечики, затылок стриженный понурен... нет — нет, никто ему не нужен. — Ах, маленький проросточек, начало всех огромнейших начал... Какое там — вот не пришёл дружок и мір постылым стал. Один не сможет человек. Как я хотел бы Богом стать детишек этих... Жалеть и любоваться... участвовать в несложных их соображениях... играть, и чуда ждать... и в них, из них взрослеть, мір познавать... и даже выражаться научиться, на метров пять плевать... и мамку обижать, чтоб вместе с ней, сочувствуя родной и тёпленькой, любимой, плакать... и тосковать, в асфальте мокром отражаясь, и РЭПом причитая акценты жизненные расставлять... и грубость собственную ненавидеть, себя — гадёныша ломать... Собою мір менять. И Богом взрослых быть, озябших поутру на остановках, в сиянии родительском ведущих ребятишек, мечтающих, стремящихся и отдыхающих... дерущихся и обирающих... О Господи, тогда и убивающих. Вот влип. Вот он — пенсионеров убивал ударом по лицу, в затылок, чтоб поживиться крохами, которым грех завидовать. Верзила, циник, улыбается. Но прячет непечальное своё мурло? Зачем и для чего? Гляди легко, ведь жил то как красиво. Иль ты не убеждён? Да в этом то и дело — болезнь и покрывало тёмное её — неутолимость похоти. Бравада — протрезвление, пробуждение... Необходимость дисциплины, ответным кулаком оздоровление... и жалость скальпеля физической болезни, как справедливость, как возмездие. И где теперь то старичьё? И кто простит теперь его? Достоин ли прощения? И Богом стать народов, толи идущих посреди других, толи в своих поместьях созидающих... воюющих, и подчиняющих, и поглощающих, и поддающихся. Себе приписывающих первородство, пыжащихся судить историю, как цельность постижимую едва-едва из промежуточной лишь стадии взросления... из самозавершённого скопца, таким своим хотением. — Любовь и ненависть, самоотдача и злодейство. Зачем, зачем в прекрасном этом міре зло? — Для осуждающих прямолинейно — зло тень луча, оно ненужное, хотя дано. Для всеобъемлющего знания оно подобно тьме, в себя вбирающающей, едва его лишь обнаружив, свет... светлеющей и жаждущей его ещё. Зло — щупальце себя определяющей свободы, чтобы в свободе этой досконально убедиться. Зло — глина для творца. Зло — шанс преобразиться. — Хотел бы Богом всемогущим стать. В противоборствах разглядеть возникновение дружественной силы. Творением бурлить. Творить в бурлении. Один ли я хочу им быть? Наверно миллионы! Так вопрошаю я, задрав чело. Но вечно уходящий, невидимый и исчезающий, с улыбкой грустного всезнания... молчит. Мне небо, усмехнувшись, отвечает... — О ты! Пыжащийся перелопатить мір горстями суеты, гляди... Совсем не солнце вкруг земли бежит, как зримо представляется — вокруг светила вы вращаетесь... до той поры, пока глядите вы, Коперником, с земли. Но библию то Бог писал... шесток смени. Земля тяжеловесная мольбу о влаге и дожде возносит к небу безтелесному. Всё человечество томится и вращается вокруг идеи, в бреду — круг собутыльников согласный... война... научный, политический коллоквиум непримиримый... все счастья ищут. Идея счастья солнечная для людей. Пусть подтвердит истории мистерия. Когда ты возгоришься для сияния его звезды, вокруг тебя станцует вальс материя. — Скорее бы, да только вот беда — один туда, другой сюда... единомыслие необходимо. — Не мягок первый шаг. Во первых сочини "Лимонию", ещё какие "измы" и человечество рассортируй в ряды... пусть люди строем всем, диктатору постылому, очередному, затянут тризну. Но лучше у шофёра поучись — Глаза усталые, в мазуте руки. Спускается Белазом двухсоттонным нагружённым... в уклон, да с разворотом... по неприсыпаной заснеженной дороге... протектор не на ноль, но около. Покрепче тормознуть, подхватятся, закостеневшие железной дисциплиной тормозов, колёса... смертельный юз, блестящая порядком мёртвая петля, и хруст кабины, фар... себя. Что делает шофёр? Отбросив все инструкции и приглушая собственную волю жить, не тормозит. Не тормозит!!! Прислушиваясь к поведению машины, он подправляет вольное стремление её, слегка придерживая, корректируя, её полётом дирижируя чутьём и сочной матершиной... кометным шлейфом взвихривая пройденность пути. Игра полутонов, намёков и оттенков сцепления колёс с дорогой... и над игрой, опасной, спору нет — гроссмейстером шофёр. Дорога жизни не кончается на каждом повороте. И сколько вас, везущих. До цели доползти, груз довезти... Встречаемое зло — да, трудность, но не приговор. Дорогу — истину средь зол отыщет жизнь, народ нащупает в логическом взрослении. Оздоровление кризисом придёт... любое изменение — болезнь, для состояния предыдущего — пике в излёте, но суммою оптимистичной всё же воспарение. Цель общая для всех давно известна — "Не убий, не прелюбодействуй, не укради, люби и почитай — постигни эти правила всей жизнию, всем разумением, всем сердцем"... для достижения цели. И кто же направляющий? Семья! С условием — не понукать, но жить в семье. Она основа устроения, она диктатор и право на диктат ей юридически закреплено: — Мы, народ Соединенных Штатов, в целях образования более совершенного Союза, утверждения правосудия, охраны внутреннего спокойствия, организации совместной обороны, содействия общему благосостоянию и обеспечения нам и нашему потомству благ свободы учреждаем и вводим эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки; — Мы, японский народ, действуя через посредство наших должным образом избранных представителей в Парламенте и исполненные решимости обеспечить для себя и для своих потомков плоды мирного сотрудничества со всеми нациями и благословение свободы для всей нашей страны, исполненные решимости не допустить ужасов новой войны в результате действий правительств, провозглашаем, что народ облечен суверенной властью, и устанавливаем настоящую Конституцию. Государственная власть основывается на непоколебимом доверии народа, ее авторитете исходит от народа, ее полномочия осуществляются представителями народа, а благами ее пользуется народ. Это — принцип, общий для всего человечества, и на нем основана настоящая Конституция; — Мы, многонациональный народ Российской Федерации, соединенные общей судьбой на своей земле, утверждая права и свободы человека, гражданский мир и согласие, сохраняя исторически сложившееся государственное единство, исходя из общепризнанных принципов равноправия и самоопределения народов, чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость, возрождая суверенную государственность России и утверждая незыблемость ее демократической основы, стремясь обеспечить благополучие и процветание России, исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями, сознавая себя частью мірового сообщества, принимаем КОНСТИТУЦИЮ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ. Основа жизни — "МЫ, НАРОД!" Народ же не хомут себе, но лошадь изберёт и механизм создаст для выполнения собственных предназначений... правителя взнуздает, как шофёр БЕЛАЗа. И слово "власть" он нецензурным сделает, в семье оно звучит как оскорбление, совсем другую функцию несёт, а имя ей — "Безсовестная наглость". И никогда он механизм отцом не назовёт, ибо отец не избирается, ибо один у нас отец. Семейный дух, вот кто лидирует, ведёт. — Ты в небеса глядишь, двуногий, но царствие небес в тебе самом. Вот ты торопишься успеть, торопится и время... работаешь нарочно медленно — оно тягучее, как специально, еле-еле. Зависимость заметил? С твоим настроем время скреплено! Но все попытки повлиять намеренно, подобны волхвованию и не приводят ни к чему. Обряду не дано. Спасение в Христе, он жизнь. Живи... Успеешь всё, когда живёшь ты с наслаждением. Когда ты энергичен, вместишь в одну и ту же единицу времени гораздо больше дел, оно становится старанием твоим куда как ёмким, полновесным. Когда ты умственно сосредоточен и безнадёжно об загадку міроздания бьёшься лбом — обедать некогда и не до сна, всё дело в истине непостижимой... и время — мимо, дело то не в нём... оно уносится, не замечается, легчает мыльным пузырём. Без вас оно — вода, но жизнью вашей насыщаясь, становится прекраснейшим вином. Представим две оси координат. На вертикальной — время стопочкой, годами, по горизонтали — ваша суета, взросление делами. На крайнем отдалении горизонтали вы зарождаетесь — открытия, успехи детские... От прошлой новогодней ёлки до грядущей, огромнейшая жизнь и столько приключений. Затем, вздымаясь по параболе, уравновешиваете их соотношение. И вертикалью став, старея, вы замедляетесь в телодвижениях... календари тончают и меняются не вспоминаясь. И вечность недоступная родней. И царствие небес стремительно к вам приближается. От детского шестка, взглянув — вы умерли — исчезли. Но, в самом деле, вы речной порог, бурля форштевнем корабельным среди течений времени. Вы мір вращаете. Движения суматошные — для старика лишь "суета сует". Вы здесь, но вы не видимы для мчащихся. Ворчите, но не слышат вас, лишь обертоны гласных, непонятых и несвязанных — из года в год, над облаками в небесах, за окнами, во снах. Вы намекаете, предупреждаете, но сами вы намёки прежде живших понимали ли? Когда вся жизнь становится картиной и синтезируются мелкие дела в огромное единое... под занавес — тогда лишь. Растянитесь, замедлитесь и превратитесь в дух. И станете взрослеть народами, эпохами умнеть. И будете менять духовные оттенки чувств — доводка и регулировка тонкая, а для людей чередование войн... дрова становятся золой... детишки, старики — волной, морским прибоем поколения. Ах, по другому бы им жить, помочь бы им. Но как? Вы здесь, но и вовне одновременно. Вы жаждущая дел безплотная потенция. Желаете скорее воплотиться, обрушиться на берег с той волной, которая: "Уа-Уа", кричит оптимистично... которая пока ещё "Ничто", но "Нечто" сделаться стремится энергично. Чтоб дописать восьмёрку безконечности... И пусть всё снова повторится. — Продолжим все координаты за их пересечение и симметрично проведём кривые. И вот она юла, та самая, гудящая вращением, манящая, блестящая и тёмно-тёмно синяя, загадочный намёк из детства. Она торжественна сама в себе, не падает, вибрируя на тонком острие. Да, человечества юла самодостаточна и автономна. Один средь суеты, вращаясь бешено, другой спокоен и уравновешен. И сколько вас? Не диссонанс — созвучия, бравурный марш. Старость и детство, успешность и безрадостность. Энергия твоя, его и всех, то ослабляясь, то усиливаясь, то изменяя направления, рождает разницу меж положением орбит, контраст тяжеловесности и скорости вращений. Так хулиган, придя, взрывает чинный класс... мессия - прошлые, постылые учения... диктатор перемешивает глину масс. Спокойный же миротворит. Пружина взводится... Ведь разница орбит — потенциал, она искрит, звучит. Органным Баховским аккордом и стонет и гудит... и шествует неторопливо, мощно. Вы сами насыщаете сей мір энергией, она трясёт планету, содрогает вас. Вы, отдавая, получаете сторицей. Вы живы ей. Вы аргумент для жизни производных. Вы вечный двигатель. — Рычаг нуждается в опоре. Чтоб коленвал крутнуть, на вспышке должен вздрогнуть поршень. Граната, чтобы взрывом разлететься, зажата в оболочку... патрона порох в гильзу заключён, а пуля в ствол... а человек в народ... дух в тело. Иначе ваша энергетика без дела. Семья спасительна. "Да любите друг друга" — народ, семья, крепь, оболочка, ствол. Вас совмещает в тесный, прочный и сплочённый кокон сознание себя и всех в кружении едином. Уклад привычный, дружное тепло средь космоса, средь ночи. И в этом вашем единении спасение от холодного распыла. Юле разгон нажимом ручки придаётся, вверх — вниз, повдоль оси её. Так зримо и по детски. По взрослому — вот колебание между добром и злом. Духовно же — непонимание между вчерашним человеком и сегодняшним. Дистанция между отставшим путником и далеко вперёд ушедшим. Меняет направление от зла к добру, и от добра во зло — необходимость и свободное чутьё. Любовь же вяжет воедино. "И не смолкает грохот битв По всем просторам южной степи Средь золотых великолепий Конями вытоптанных жнитв. И там и здесь между рядами Звучит один и тот же глас: "Кто не за нас — тот против нас. Нет безразличных: правда с нами". А я стою один меж них В ревущем пламени и дыме И всеми силами своими Молюсь за тех и за других." М. Волошин — Да, ты был увлекаем временем когда то, но научившись сам его менять, центростремительность уравновесив центробежностью, включив в необходимость зло, поняв, признав, как трудно не было... для человека это тяжело. Сам повлечёшь, став эстафетой оборотов прежних. Залогом продолжения вращений — явление твоё. Вы люди, во вращении совокупном, накалом светитесь. Вы соль земли когда вы вместе. Вы живы в круге рук своих. Всё, что вы просите — вы сами можете. Семьёй единой — образ и подобие Божие. Желание твоё нетерпеливо, но естественно для сына. Желаешь облаком — лети, зри в корень и гляди по сторонам... И над планетой двигайся в прозрачной сини. Вообще-то лучше тучей, большущей, сочно синей понизу, гремучей. И сверху — взрывами, замедленно кипящими, их белоснежными клубами... неспешно формирующими храм. — Немею... Отче! 16.10.2010 г.

Вложение: 5007623_deutsche_1.zip