Попытки объяснить воющей и галдящей своре посторонних свою позицию живо напоминают мне собственные нравственные терзания, которые я глубоко испытал, втолковывая гипсовому прифонтанному болвану основы разговорной эротики. Будучи пьяным, естественно. Оставшись непонятым, я сформулировал свое отношение к объекту, написав на белой каменной его руке, широко известное матерное ругательство. Ушел, удовлетворенный сделанным, и это выпало в осадок. Теперь, будучи естественно трезвым, я продолжаю считать, что компенсировать собственную моральную амортизацию от общения с неприятным мне лицом можно, мысленно написав мелом на животе оппонента максимально неприличное слово. Попробуйте.