Кэсс сунула руку в сумочку. Я думал, она платок достает. А она вытащила здоровенную булавку. Не успел я и пальцем дернуть, как она проткнула этой булавкой себе нос - наискосок, сразу над ноздрями. На меня накатило отвращение пополам с ужасом. Она взглянула на меня и рассмеялась:
- А теперь? Что сейчас скажешь, мужик?
Я вытянул у нее из носа булавку и придавил ранку своим платком.<...>
- Это мой нос, - заявила Кэсс. - А я со своим носом что хочу, то и делаю.
- Нет, - сказал я, - мне тоже больно.
- Тебе что, больно, когда я тычу булавкой себе в нос?
- Да, больно, я не шучу.
- Ладно, больше не буду. Не грусти.<...>
- Почему ты уродуешь свою красоту? - спросил я. - Разве нельзя просто с нею жить?
- Потому что люди думают, что во мне больше ничего нет. Красота - ничто, красота не останется навсегда. Ты даже не знаешь, как тебе повезло, что ты такой урод, поскольку если ты людям нравишься, то знаешь, что они тебя любят за что-то другое.
- Ладно, - ответил я. - Мне повезло.
- То есть, я не хочу сказать, что ты урод. Люди просто думают, что ты урод. У тебя завораживающее лицо.<...>

Кэсс сняла свое платье с высоким воротником, я его увидел - уродливый зазубренный шрам поперек горла. Длинный и толстый.
- Черт побери, женщина, - сказал я, лежа на кровати, - черт тебя побери, что ты натворила?
- Однажды ночью попробовала разбитой бутылкой. Я тебе что, больше не нравлюсь?
- Я по-прежнему красивая?
- Да, - сказал я. - Кэсс, с*ка, я же тебя люблю... Хватит уничтожать себя; ты - самая живая женщина из всех, кого я встречал.<...>

В ту пятницу в бар на Западной Окраине поехал. Сел и стал ждать Кэсс. Шли часы. Когда я надрался уже довольно сильно, бармен мне сказал:
- Мне жаль, что так с твоей девчонкой вышло.
- Что вышло? - не понял я.
- Прости. Ты что, не знал?
- Нет.
- Самоубийство. Вчера похоронили.
- Самоубийство? А не мог бы ты мне сказать, как?
- Горло перерезала.
Я пил до самого закрытия. Ночь продолжала наступать, и с этим я поделать ничего не мог.
(Чарльз Буковски "Самая красивая женщина в городе")